332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Керри Гринвуд » Убийство в «Зеленой мельнице» » Текст книги (страница 6)
Убийство в «Зеленой мельнице»
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:23

Текст книги "Убийство в «Зеленой мельнице»"


Автор книги: Керри Гринвуд






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава седьмая

Флоренс: Это не моя вина.

Ники: Разумеется, твоя, мама, чья же еще?

Ноэл Коуард «Водоворот»

Заголосил дверной звонок, и Фрина взглянула на часы. Одиннадцать.

– Чарльз! – воскликнула она.

Господин Батлер впустил дрожащую фигуру и снабдил бокалом горячительного.

– Чарльз, ну наконец-то!

Фрина заметила, что встряска не пошла ему на пользу. Обычно румяное лицо побледнело. Видимо, он до крови прикусил губу, и теперь она распухла: словно от укуса пчелы. Когда молодой человек протянул руку, Фрина обратила внимание, что у него до мяса обгрызены ногти.

– Ты сказала, что я должен прийти, – буркнул он. – Вот и я. Они наверняка хотят упечь меня за решетку?

– Да, Чарльз, ненадолго. Пока я не найду настоящего убийцу. Выпей-ка и давай поговорим. Где ты был?

– Первую ночь я провел в гостинце. А затем – ты не поверишь! – меня приютил Бен Роджерс.

– Бен Роджерс? Но ведь ты пытался увести у него девушку! Зачем Бену тебя прятать?

– Не знаю. – Чарльз залпом проглотил свою порцию бренди с содовой и протянул руку за второй. – Он собирался пристроить меня на какой-нибудь корабль и вообще оказался весьма любезен. Еще неделю назад он грозился убить меня, и я думал, он так и сделает. Я боялся его до смерти. А потом мне передали, что Бен хочет мне помочь; он пришел и забрал меня из гостиницы. Я жил в его квартире. Полицейские до этого уже обыскали ее. Я объяснился насчет Нерины. Эта глупая девка сказала Бену, что я пытался ее соблазнить, а он жутко ревнив. Когда я объяснил, чего хотел от нее, Бен совсем успокоился. Сказал, что ошибся в моих намерениях. Еще он сказал, что Нерина ни за что не уйдет из его оркестра, и это правда. Конечно, он меня презирает. Но относился он ко мне очень хорошо. Если бы ты не настояла, чтобы я сдался, я бы уже сегодня вечером отправился в Новую Зеландию на грузовом судне.

– Я разговаривала с Бобби, – сказала Фрина, снова удивляясь Чарльзу: во время разговора он постоянно менялся.

– И ты сказала, что Вик жив.

– Да. Во всяком случае был жив до двадцатого года. Он был в Гипсленде. С войны вернулся контуженным. Не знаю, как долго он пробыл в Мельбурне до отъезда в буш.

– О, я знаю. Примерно шесть месяцев. Меня всегда интересовал этот период. Мама на полгода отослала меня из дома, это было летом и осенью шестнадцатого года. Тогда она и сказала мне, что Вик умер. Она вечно меня им попрекала. Виктор был храбрым, а я нет, так оно и есть. Вик был умным, а я нет, и это правда. Единственное, в чем я лучше, не считая того, что я жив, так это дела. У меня есть деловая хватка. Моя фабрика шьет очень хорошие одеяла. Однако одеялами славы не сыщешь. Я страдал из-за Вика. А мама все это время знала, что он жив, вот стерва! Хитрая старая стерва! Как она могла со мной так обойтись?

– Хороший вопрос, однако у меня нет на него ответа. Но есть и еще одна тонкость. Дела отец оставил по завещанию тебе, а деньги и дом – Виктору. Менять завещание он, видимо, не собирался, а может, знал, что Вик все еще жив. Значит, его необходимо найти или доказать, что он умер. Понимаешь?

Чарльз понимал. Он осушил стакан и протянул руку за добавкой, исходя яростью.

– Значит, мало того, что меня обвинят в преступлении, которого я не совершал, так еще Виктор объявится и отнимет мое наследство! Это уж слишком! И почему все напасти сыплются на мою голову! Почему ему не оказать любезность и не пасть смертью храбрых?

– Чарльз, дорогуша, прекрати задавать риторические вопросы и послушай меня. Вернемся к убийству Бернарда. Ты был с ним знаком?

– Да.

– И ты знал, что у него есть компрометирующие снимки?

– Да.

Чарльз взял со столика сигарету из пачки и прикурил от затейливой резной зажигалки.

– И ты был в «Зеленой мельнице», чтобы посмотреть на его участие в этом жутком танцевальном марафоне?

– Да. Мама все нудела, чтобы я куда-нибудь сходил с тобой. Я подумал: если уж мне придется куда-то идти, так почему бы не взглянуть на Бернарда – может, мне повезет, и он сломает ногу. Но мне вечно не везет. Если уж кто-то собирался его убить, и наверняка существовали сотни людей, желавших ему смерти не меньше меня, так надо же было выбрать именно тот вечер, когда пришел я! Нехорошо, правда?

– Действительно. Но и в твою пользу кое-что есть. Во-первых, ты теряешь сознание при виде крови. Во-вторых, оружие. Его так и не нашли.

– А музыкантов обыскали?

– Да.

– Потому что они так и крутились возле трупа, Тинтаджел Стоун и Бен.

– Да, но ни у кого из них не было причин убивать Бернарда. Кроме того, они подошли уже после того, как тот упал, а упал он уже мертвым.

– Меня повесят, да? Придет палач в маске, накинет мне на голову мешок и петлю на шею, и меня убьют, убьют!

Чарльз перешел на крик. Фрина отвесила ему размашистую пощечину. Он вытаращил глаза:

– Ты меня ударила! – ахнул он. – Ударила меня!

– Получишь еще, если не уймешься. Ты мне весь дом на ноги поднимешь. Ты упустил из виду один фактор, он и сохранит твою ничтожную жизнь.

– И что же это?

– Я, – нескромно сообщила Фрина. – Твое спасение во мне. Я выясню, что произошло, и вытащу тебя.

Фрина взяла сигарету, и Чарльз наклонился, чтобы дать ей прикурить.

– Какая любопытная зажигалка. Никогда таких не видела.

– Бен сделал. Он раньше был ювелиром. Колечки делал, браслетики всякие, хотя, конечно, не такие, как у тебя. Нерина любит золото. Он отдал эту мне – я потерял свою.

– Бен знает, что ты пойдешь сдаваться?

– Нет, его не было дома, я оставил ему записку.

– Понятно. Ладно, сейчас я позвоню в полицию и позабочусь, чтобы тебе выделили уютную тихую камеру на ночь. Не беспокойся, Чарльз. Я найду преступника, и тебя отпустят.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Через полтора часа громадный, но вежливый сержант забрал Чарльза; у того в глазах стояли слезы, но он держался. Сержант согласился поместить узника в одиночку и допустить мисс Фишер и родных Чарльза навестить его утром. Со смешанными чувствами Фрина наблюдала, как его уводят. Кто же все-таки прикончил незадачливого Бернарда, которого, похоже, никому не жаль?

Взвизгнув тормозами, подлетело такси и едва не врезалось в фургон, на котором увозили задержанного. Из машины выскочил пунцовый от злости Бен Роджерс и взлетел на крыльцо.

– Где Чарльз? Он у вас?

– Нет, – ответила Фрина; немного отступив, она ухватилась за горлышко стоящей возле двери вазы. – Его забрала полиция. Он сдался. Это не его рук дело.

– Откуда вам знать? – рявкнул трубач. – У него был мотив.

– Мотив был, а средств не было. И я это докажу, – добавила она, не выпуская вазу на случай, если трубач начнет действовать согласно своей репутации.

– А сумеете? – ухмыльнулся он.

Фрина улыбнулась.

– Сумею, – заверила она.

Бен Роджерс глянул на нее своим убойным стоваттным взглядом, сплюнул ей под ноги и метнулся вниз по ступеням. Лишь когда трубач благополучно сел в такси и укатил, Фрина закрыла дверь.

– Раз так, пойду-ка я спать. Жаль, конечно, что в одиночестве, но ничего не попишешь.

Подавив острое сожаление, что с нею нет Питера Смита, самого страстного из анархистов, она подчинилась собственному решению и вскоре уснула.

Проснулась Фрина рано утром, ей опять снились розы. Черный блестящий слизняк забрался в самую сердцевину одной из них. Проснувшись, она решительно заключила: ее подсознание пытается что-то сообщить – и вновь погрузилась в сон, чтобы дать ему еще один шанс.

Однако все оказалось впустую, и Фрина проснулась уже в обычное время, так ничего и не прояснив, с мыслью, что ей опять придется нанести визит госпоже Фриман. Это решение не улучшало и без того гнетущий день. Небеса рыдали.

– Да что ж такое, боже мой! – воскликнула Дот, когда у нее в руках порвался шнурок от туфли Фрины. – День, видать, не задался, мисс.

– Это верно. Чарльз Фриман в руках полиции, а мне надо еще разок повидать его припадочную мамашу и расспросить про Виктора. Фотографии от Джека Робинсона доставили?

– Да, мисс. – Дот потянула за второй шнурок, и он тоже лопнул.

– Наверное, мне лучше надеть другие туфли, Дот, – мягко сказала Фрина. – Похоже, с неодушевленными объектами сегодня мне не везет. Слетаю-ка я по делам, навещу госпожу Фриман и Бобби. Один из них точно будет рад меня видеть.

Бобби открыл дверь в халате.

– У меня для вас подарок, – объявила Фрина.

Он схватил пачку фотографий и прижал к груди.

– Спасибо, мисс Фишер, как мне вас благодарить? После разговора с вами я почувствовал, что наконец-то освободился от Чарльза. Он больше не имеет надо мной власти. Я не предлагаю вам войти, у меня э-э… гости. Может, вы поужинаете со мной сегодня?

– Я уже приглашена, – с улыбкой сообщила Фрина и ушла из его жизни.

– Дот была права, – проговорила она, заводя машину. – День не задался. Благодарности мне не досталось, однако хоть снова слезами не залили, и на том спасибо. Ладно, а теперь – к госпоже Фриман.

К счастью, хоть дождь прекратился.

Госпожа Фриман, похоже, с прошлого раза так и не поднималась. Она по-прежнему лежала на кушетке и плакала под присмотром заботливой горничной. Может, сердца у нее и нет, подумала Фрина, зато слезные железы работают бесперебойно.

– Мисс Фишер, они арестовали моего сына!

– Которого? – ехидно поинтересовалась Фрина, присаживаясь на край кушетки. – Хватит истерик, госпожа Фриман, на меня это не действует и только утомляет. Женщине с таким сердцем, как у вас, не пристало ныть. Выходит неубедительно. Чарльз будет на свободе, как только я раскрою убийство. Теперь, вы хотите, чтобы я продолжала искать вашего второго, позорно отвергнутого сына, или бросить это дело? В Мельбурне есть еще две женщины-детектива, они будут рады продолжить поиски.

С минуту госпожа Фриман молчала. Фрине стало интересно: неужели она собирается с силами, чтобы выставить дерзкую гостью из дома, но госпожа Фриман заговорила спокойно:

– Пожалуйста, продолжайте. Не знаю, мисс Фишер, почему я вам доверяю, вы самая большая грубиянка из всех, что я имела несчастье встречать, но все-таки я вам верю.

– Замечательно. Есть у вас какие-либо догадки, где может быть Виктор? Когда он вернулся в Мельбурн, откуда и с какими ранениями?

– Домой его отправили из Англии в сентябре шестнадцатого года. Он был в Восстановительном госпитале леди Монтегю, но там сказали, что его нельзя вылечить окончательно. Говорят, три месяца он вообще был слепым. После Галлиполи он попал во Францию, про это место еще песенку поют. Как она там?.. – Госпожа Фриман что-то напела себе под нос, а затем тихонько вывела надтреснутым фальшивым сопрано: – «Мадемуазель из Армантьер, вот как было. Бой в местечке под названием Позьер».

Значит, Берт был прав. Там-то бедный Виктор и свихнулся. Позьер. Берт сказал, что так произошло со многими.

– Видите ли, я стояла перед ужасной дилеммой. Он был, как бы это сказать, весь на нервах, грубил, не спал. Я не могла позволить бедному Чарльзу быть свидетелем того, как его отважный брат верещит, словно торговка на базаре. Он стал просто невыносим, мисс Фишер. А ведь был такой тихий мальчик, музыку любил, езду верховую. Поэтому я сказала Чарльзу, что Виктор умер. А наглец поверенный заявил, что назвать кого-то умершим, если знаешь, что человек жив, это мошенничество, и я вынуждаю его жульничать в Верховном суде. Да ни о чем таком я и не думала! Так или иначе, Виктор где-то пропадает уже восемь лет. Его можно признать умершим. У этого поверенного еще хватило бесстыдства сказать мне, что, если я хочу подать такое прошение, искать Виктора не стоит. Но в таком случае, если Виктора признают мертвым, и если он так и не женился – а я в этом уверена – тогда другая часть собственности не переходит к Чарльзу. Это называется – как бишь его? – наследство без долгов и налогов. Так вот этот остаток мой глупый муженек завещал Королевской детской больнице. А это значит, что у меня нет ничего, кроме украшений и одежды, которая на мне!

Теперь причина истерики прояснилась.

– Но если выяснится, что Виктор и впрямь умер, дом перейдет ко мне, поскольку по армейскому завещанию мой мальчик оставляет мне все свое имущество.

Фрину уже тошнило, но приходилось слушать.

– В любом случае, – продолжала госпожа Фриман, изнемогая от несправедливости закона, – с Виктором было так тяжело, что я предпочла уехать, пока он был дома. Мой муж всегда ему потакал. Я жила в отеле «Брайтон», пока не получила телеграмму, что могу вернуться. Приехав домой, я узнала, что Виктор решил отправиться в буш, поскольку не выносил шума. Он ушел среди бела дня, даже не попрощавшись со мной. Я так страдала! Я же мать! Как он мог просто так уйти, не сказав мне ни слова! Я так и не поняла, когда он уехал, и никогда больше не получала о нем вестей. Мой муж каждый год отправлял чек в местечко под названием Толботвилль, это где-то в Гипсленде. Но никогда не говорил, что поддерживает связь с Виктором. На днях, после нашего с вами разговора я обшарила стол мужа; никаких документов, конечно, там не было, зато я нашла вот это. Я даже о таком и не подозревала.

Она протянула стянутую тесемкой пачку писем. Их явно много раз перечитывали, а затем любовно сворачивали по первоначальным сгибам и складывали в порядке получения.

– Подлец! – госпожа Фриман негодующе помахала веером. – Я даже не знала, что Виктор писал ему. Мне он ни разу не ответил. А я писала ему каждый год!

– Я бы хотела их забрать, – сообщила Фрина. – Вы их прочитали?

– Нет. Ну, только первое. Он там такое пишет – я просто не могла этого вынести. Так что с удовольствием передам их вам.

Фрина, чувствуя, что более не выдержит общества госпожи Фриман, поднялась и сунула письма в сумку.

– А вы вернете мне Чарльза, вы его вернете? – всхлипнула госпожа Фриман, хватая Фрину за руку.

Мисс Фишер отстранилась, подтвердила, что вернет Чарльза как можно скорее, и вышла.

Фрина остановилась в парке, чтобы понаблюдать за детьми, играющими с духовым ружьем. Вероятно, духовушки, как танцы, пение, езда на велосипеде, игры в мяч и прочие развлечения, которые могли показаться местным властям опасными, в парке были запрещены. Фрина надеялась, что их не застукают. «Пффт!» – чихнуло ружье, бередя смутные воспоминания. Детей было четверо: пухлая белобрысая заводила, худенькая брюнетка, упрямая девчушка с каштановыми волосами и рыжий веснушчатый малыш. Они ссорились; похоже, это их привычный способ общения.

– А теперь я, теперь я! – завыл мальчуган, когда его темноволосая сестрица схватила ружье.

Несмотря на то, что она строила ужасающие гримасы, зажмуривала оба глаза и целилась трясущимися руками, она была непревзойденным стрелком в этой компании.

Пффт!

– О, вот здорово! – воскликнула пухлая блондинка. – В яблочко!

– Не знаю, как это получается, что ты стреляешь лучше, чем мы все, – сказала она, забирая ружье и отдавая меньшей девчушке. – Ты же закрываешь оба глаза, а надо только один. А то как же ты мишень увидишь? Теперь ты, Энн.

Маленькая крепышка уперла приклад в плечо, старательно прицелилась и попала в самый край мишени.

– Сорвалось, – пожаловалась она.

Фрина заметила за деревьями смотрителя парка.

– Дети, бегите, смотритель идет! – крикнула она.

Подхватив ружье, упавшую панаму и бумажную мишень, они бросились наутек.

Фрина завела «Испано-Сюизу» и поехала домой – перекусить для успокоения нервов и почитать письма Виктора.

Тинтаджел Стоун позвонил, чтобы пригласить Фрину еще в один джаз-клуб; она попросила передать, что согласна.

Обед состоял из жареного на гриле мерланга с салатом и отварной молодой картошкой, русской шарлотки[30]30
  Русская шарлотка (Charlotte Russe) – бисквитный торт или пирожные (типа эклеров) с заварным кремом.


[Закрыть]
и нескольких чашек крепкого кофе. Что-то было не так, размышляла Фрина, не то с правовым консультантом госпожи Фриман, не то с тем, как она поняла его совет. Есть ли разница в правилах наследования, когда человек мертв и когда он только признан таковым? Эти законы – настоящее минное поле. Фрина позвонила в контору Джилли, чтобы прояснить ситуацию. Она надеялась, что та уже простила ее за срыв большого процесса об убийстве, которым Джилли, по ее убеждению, могла прославиться.

– Фрина, как я рада тебя слышать! Извини, старушка, что тороплю тебя, но через час у меня освобождение под залог на Рассел-стрит, а мне приходится лепить кирпичи не только без соломы, но и без глины, извести и даже воды. Чем я могу тебе помочь?

Фрина изложила суть вопроса.

– Нет, она, должно быть, не так поняла своего поверенного. Никакой разницы, мертв человек или признан мертвым, нет. В смысле, для закона. Мне кажется, есть разница только тому, кто остался в живых на необитаемом острове, а государство передает твое имущество неизвестно кому.

– То есть в случае с наследством нет разницы, действительно ли ты умер или просто признан умершим?

– Именно так, дорогая. А теперь, если я тебе пока больше не нужна, я побегу. Просто не представляю, как мне вызволять этого клиента из кутузки, право, не представляю.

Джилли повесила трубку. Прихватив письма и кофе, Фрина расположилась в гостиной на первом этаже. В доме было тихо. Супруги Батлер отдыхали после обеда. Дот поехала навестить сестру которая недавно разрешилась первенцем. Бумага хрустнула, когда Фрина осторожно развернула письмо.

Всего их было восемь, все начертаны старательной, но тренированной рукой угольно-черными чернилами на простой писчей бумаге. Написаны они были очень аккуратно, без единой помарки, кляксы или потека. Какого-либо постоянного адреса Виктор не давал, быть может, не считал нужным.

На первом письме стоял штемпель «Дарго» и дата: 29 марта 1917 года. В шапке значилось: «Железнодорожная гостиница, Бэйрнсдейл».

«Дорогой папа!

Добрался я благополучно. Собираюсь отсюда отправиться в буш – в поисках тишины. Даже здесь для меня слишком шумно. Один парень, который возит товар в Дарго, сказал, что я могу поехать вместе с ним. Наверное, так я и сделаю. По-прежнему плохо сплю. Прости, что не смог остаться дома. Мама не перестала бы изводить меня своими истериками и обмороками, а я не смог бы выносить это. Даже когда она была в отъезде, я чувствовал: она вот-вот вернется. Я дам тебе знать, когда обоснуюсь где-нибудь.

Вик».

На следующем послании значилось: «Гостиница для коммивояжеров, Дарго», оно было датировано 15 апреля 1917 года.

«Дорогой папа!

Спасибо за чек. В такое время года уже поздно забираться в настоящие горы, снеговая граница опускается, так что я собираюсь податься в местечко под названием Толботвилль, где есть почта, а дальше можно взять лошадь. Все еще не сплю, но мой случай – еще не самое худшее.

Вик».

Адрес на следующем гласил: «Паб, Толботвилль». В нем сообщалось следующее:

«Дорогой папа!

Мне очень понравился этот городок, он совсем маленький. Поначалу местные приняли меня не слишком приветливо – дали мне дьявольски норовистого жеребца, но я сумел на нем удержаться. Я надолго уезжал с караваном – доставить товар тем, кто живет высоко на равнинах, всякую всячину, консервы и даже кухонную плиту! И поперечную пилу! Можешь себе представить, как все это нравится лошадям! Думаю, здесь я и останусь.

Вик».

Четвертое послание пришло после большого перерыва. Когда Фрина разворачивала бумагу, оттуда выпал небольшой спрессованный цветок, похоже, когда-то он был розовым. От него исходил слабый запах эвкалипта. «Родники Макалистер», – гласила шапка письма.

«Дорогой папа!

Спасибо за чек. Извини, что так долго не писал. Как только снега отступили, я купил в Дарго палатку, кое-какое снаряжение и отправился в путь. Здесь так тихо! Горы великолепны. Сплю как сурок. Не верится, что прошел год с тех пор, как я вернулся домой. Мне гораздо лучше. Арендатор говорит, что я могу оставаться здесь, покуда не начну свое дело, так что беспокоиться не о чем. Бизнесмен у нас Чарли. Я получил письмо от мамы, она пишет, что сказала Чарльзу, будто я умер. Возможно, так оно и лучше. У меня есть собака, лошадь и полная тишина. Учусь строить хижину из горбылей.

Вик».

Фрина задумчиво прихлебывала кофе. Она никогда не бывала в настоящем буше, только в раннем детстве, еще до отъезда в Англию, выезжала на природу в Верриби, на церковные пикники. Ей стало интересно, что за утешение нашел контуженый парень, проведший долгое время в скотских условиях бок о бок с другими такими же бедолагами, среди горных вершин, тишины и одиночества. Фрина решила, что при ее общительности она бы такой жизни не вынесла.

«Родники Макалистер» было написано на следующем письме, и дата – 2 декабря 1918 года.

«Дорогой папа!

В Толботвилле мне сказали, что все кончено. Я имею в виду Великую войну. Я не чувствую никакого торжества, только облегчение и печаль, что многие из моих товарищей не вернулись домой. Папа, мы оставили их на скале в Галлиполи и в грязи у Позьер. По сравнению с ними мне повезло. У меня есть конь (Счастливчик) и собака (Мак). Прошлой зимой я достроил свой дом. Если у меня кончится запас мяса, тут полно кроликов. Я подобрал дрозда со сломанным крылом, и теперь он тоже живет у меня, а свой завтрак я делю с кукабуррами. За прошедшее время я научился ладить с бездомным зверьем. Пап, не проси меня вернуться. Я счастлив. Я больше не смогу выносить маму и город. Кроме того, ведь я умер.

Вик».

Письмо номер пять, датированное 11 ноября 1919 года, начиналось просто:

«Папа, чек я получил. Не могу отделаться от воспоминаний. Один из ребят в Толботвилле спросил меня, как это было. Я не смог ему рассказать. Зима выдалась тяжелой. Ты можешь выслать мне книги? Не авантюрные романы – мои собственные детские книжки: „Ветер в ивах“, „Остров сокровищ“ и все такое. Остальное можно заказать в Мельбурне».

Оставались еще три письма, а ведь Фрине сказали, что о Викторе с 1920 года вестей не приходило. Шестое письмо датировалось 26 сентября 1920 года.

«Дорогой папа!

Нашел себе работенку, так что денег больше присылать не нужно. Я не могу вернуться домой, пойми. Мой дом здесь. Я бы слишком тосковал по этому великому безмолвию. Спасибо за книги, дошли в целости и сохранности.

Вик».

В седьмом по счету послании обнаружился еще один цветок. Поблекшие желтые лепестки зашуршали, хотя Фрина едва коснулась их. В шапке письма стояло: «Родники Макалистер, 12 января 1921 г.»

«Дорогой папа!

С новым годом! У меня все отлично. Спасибо за шоколад, печенье и все остальное. Основные запасы я делаю в Толботвилле, но тамошний магазин не настолько роскошен, чтобы там продавался шоколад. Так что спасибо. Папа, я вправду не могу вернуться домой. В этом году весь лес посох, и мы все настороже, не задымит ли где.

Вик».

В последнем письме стояла только дата – 9 октября 1924 г. Начиналось оно торопливо:

«Папа!

Пожалуйста, перестань уговаривать меня вернуться. Работы в большом городе у меня нет. Мама объявила меня умершим. Что подумает Чарли, если я вдруг появлюсь? Да и отвык я от общества. Больше писать не буду. Спасибо за все, папа».

В этом письме стояла особая подпись:

«Твой любящий сын Вик».

Фрина аккуратно сложила письма и снова перевязала их тесьмой. В доме стояла тишина. Фрине захотелось немедленно включить радио, запеть, громыхнуть чем-нибудь. Тишину она не любила. Городской шум, звуки шагов и автомобилей, голоса и смех, лай собак – все это радовало и успокаивало ее. Права ли она в своем решении разыскивать контуженого парня, который в девятнадцать лет отправился в неизвестные дали, в попытке притащить его обратно в шум и гам лишь из-за того, что его невротичная мамаша боится за наследство?

Внезапно ее охватил озноб. Фрина вспомнила, что госпожа Фриман вовсе не хочет вернуть Виктора. Она хочет, чтобы тот был мертв.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю