Текст книги "Без взаимности (ЛП)"

Автор книги: Кент А. Сэффрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Отодвинувшись от меня, Томас садится ровнее. Раздается стук закрываемой двери, и я понимаю, что забыла ее запереть. Вот черт.

– Томас, – приветствует какой-то мужчина.

– Джейк, – отвечает Томас более напряженным голосом, нежели обычно, но, надеюсь, это никого не наведет на мысль, что под столом прячется студентка. Прижав ладонь ко рту, я пытаюсь успокоить тяжелое дыхание. Будто поняв, что я напугана, Томас успокаивающе проводит рукой по моей голове.

Когда он говорит, при этом продолжая меня успокаивать, по моему позвоночнику пробегает разряд тока.

– Что тебе надо?

– Эй, ты как разговариваешь со своим боссом?

Лаская мои волосы, Томас делает глубокий вдох и отвечает:

– Что тебе нужно, Джейк? Я сейчас немного занят.

– Вот как? Занят даже для чашки кофе? – в голосе профессора Мастерса сквозит недоверие.

Боже, я перепугана и возбуждена одновременно. Прямо у меня перед глазами красуется его твердый влажный член, к которому я страшно хочу прикоснуться.

– А ты разве не отдашь концы, если не заправишься шоколадом? – продолжает профессор.

Кусая губы, я смотрю на ярко-красную головку члена Томаса, блестящую от моей слюны. Как он отреагирует, если я сейчас проведу по ней языком? А если возьму в рот? Разозлится ли он, если потеряет контроль в присутствии своего коллеги и босса? Или же это возбудит его еще больше – как и меня?

Когда пододвигаюсь к нему ближе, я понимаю, что мне плевать. Мне просто нужен его пососать. Я голодна. Мне необходимо ощутить его во рту, и если Томас выйдет из себя, так тому и быть. Потому что потерю контроля над собой я чувствую из-за него постоянно.

– Думаю, переживу на этот раз, – отвечает Томас. – А теперь, если ты не против, я бы хотел вернуться к проверке студенческих работ.

– А какого черта ты весь вспотел?

Прежде чем профессор Мастерс договаривает свой вопрос, я погружаю член Томаса в рот. Раздается скрип кресла, когда он подпрыгивает – одновременно из-за меня и из-за подозрительного тона профессора Мастерса – и сгребает мои волосы в кулак.

– Ты в порядке?

– Д-да, – покашляв, отвечает Томас и стискивает мои волосы с такой силой, что мне становится больно. И я вымещаю все свое желание на его пульсирующем члене. – Просто немного напряжен.

– Из-за чего?

– Из-за предстоящей проверки, – бросает он. А я не перестаю сосать и играть с его яйцами. Они сжимаются, словно предупреждая меня о грядущем оргазме. Несмотря на то, что Томасом сейчас будет полон мой рот, я чувствую, как у меня между ног сочится влага моего возбуждения.

Профессор Мастерс успокаивает Томаса, а тот уверяет, что все будет в порядке. Они обсуждают что-то еще, но в фокус моего внимания попадает лишь голос Томаса. Он пронизан похотью и звучит сипло и надрывно.

Еще никогда в жизни я не была так сильно возбуждена. В голове мелькают картинки, как он кончает мне на лицо или как, потеряв контроль, вытаскивает меня из-под стола и трахает прямо на глазах профессора Мастерса и всего остального мира. Я еле успеваю сдержать рвущийся из горла стон. Рисую в воображении, как сжимаются мышцы на его заднице, когда он с силой будет врываться в меня, а я буду смотреть в глаза всем зрителям, особенно той Мелани, и говорить, как хорошо ощущается его член внутри. Как растягивает меня до боли. Та-а-ак хорошо-о-о… Я такая шлюха и жажду его член.

Странно, но моя ревность совсем не касается его жены. Быть может, я просто всегда знала, что Томас ее, а вот увидеть его с кем-то еще вносит неразбериху в мое и без того сумасшедшее сердце.

Я единственная «другая» в его жизни.

Внезапно все мои мысли мгновенно оказываются позабыты. Томас за волосы вытаскивает меня из-под стола. А когда разворачивает и с силой прижимает к столу, я в равной степени ощущаю панику и волнение. Но профессор Мастерс уже ушел. А дверь закрыта. Когда это успело произойти?

– Не двигайся, – говорит Томас и идет запереть дверь. Потом спустя всего мгновение вновь оказывается позади меня и за волосы поднимает со стола.

– Любишь играть в игры, Лейла? – яростным шепотом спрашивает он мне на ухо, и спиной я чувствую его вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь. – Нравится злить меня, да?

От его голоса мои соски пульсируют желанием, и у меня не остается иного выхода, кроме как сжать свою грудь, когда я ему отвечаю:

– Я просто… Просто хотела показать тебе, как чувствую себя в твоем присутствии.

– И как же?

– С-словно заряженный пистолет. Который может выстрелить в любое мгновение. Я всего лишь хотела дать тебе понять, каково это – ощущать подобное безумие.

Он горько усмехается мне в волосы.

– Подобное безумие? – словно уточняет он, прижавшись членом к моей заднице и демонстрируя мне свое желание. Накрыв своими руками мои, он стискивает мою грудь. – Или вот такое? Когда ты не способна ни на одну чертову секунду перестать играть со своей грудью? Думаешь, безумие выглядит именно так? – Томас сжимает грудь еще сильнее, и я поднимаюсь на цыпочки, чтобы быть ближе к нему. Еще ближе. Я хочу заползти ему под кожу.

– Ты и понятия на самом деле не имеешь, – хрипло говорит Томас. – Но я тебе покажу. Я покажу, каково это – на самом деле ощущать себя безумным в твоем присутствии.

Я всхлипываю, когда он снова грудью кладет меня на стол. Задрав юбку, спускает вниз колготки и трусики. Мышцы обнаженных ягодиц подрагивают от предвкушения, когда Томас кладет на них руки и сжимает, как недавно грудь. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него.

По лбу и вискам Томаса стекают струйки пота и исчезают за воротником рубашки. Даже на кончиках ресниц, черных и густых, висят крошечные капли.

Я ахаю, когда он, крепко схватившись, раздвигает мои ягодицы. Глаза зажмуриваются сами собой, когда я представляю, на что он смотрит. Снова встав на цыпочки, я на этот раз отодвигаюсь от него, когда Томас кружит большим пальцем вокруг этого места. От каждого его прикосновения оно то сжимается, то расслабляется.

Томас усмехается – звук порочный и низкий, от которого все тело пронизывает дрожь.

– Значит, вот чего ты хочешь? Хочешь, чтобы я трахнул тебя в задницу? Вот почему она так трепещет и жаждет прикосновения?

Когда его палец нажимает чуть сильнее, я всхлипываю.

– Отвечай, Лейла. Ты это сейчас хочешь?

– Нет, – шепчу я. – Я не… Не знаю. Будет больно.

– Да. Будет, – наклонившись надо мной, отвечает Томас. – Но знаешь, что? Я не буду портить тебе удовольствие и твою задницу сейчас не возьму. Но однажды, когда, обезумев от ощущений вонзающегося в тебя члена, тебе станет на все плевать, я войду в твою маленькую попку и заставлю тебя визжать, – лежа под ним, я дрожу, загипнотизированная его голосом и действиями.

– Помнишь, как я сказал, что спалю тебя дотла и не раскаюсь? – приглаживая мои мокрые от пота волосы, Томас шепчет мне на ухо. – Когда я трахну тебя в задницу, именно это и произойдет. Я словно плесну бензина, зажгу спичку и буду смотреть, как ты сгораешь, Лейла. И поверь мне, тебе понравится. После этого ты не захочешь ни одного другого мужчину, но не пожалеешь об этом ни на секунду.

Господи. Боже мой. Мне кажется, я умираю. И я на небесах и в аду одновременно. А может, в параллельной вселенной. Я – повсюду. Он сокрушил меня своими порочными обещаниями, сломил меня, и я не уверена, что когда-либо вновь обрету целостность.

– Но не сегодня, – говорит Томас и поднимается, держа руку у меня на затылке, чтобы я оставалась на месте. – Сегодня я покажу тебе кое-что другое. Покажу, как сгораю дотла я.

С этими словами он резко входит в меня, и мне приходится прикусить губу, чтобы не вскрикнуть. Томас не нежничает. И не дает мне время приспособиться к его размеру. Он причиняет боль – между ног еще долго будет побаливать, – но это не имеет значения, когда с каждым движением его бедра ударяются об мои и когда он истекает потом, тяжело дышит и стонет. Мне хочется открыть глаза и посмотреть на него, но боль такая приятная, что перетягивает на себя все внимание.

Намотав мои волосы на руку, Томас поднимает меня вертикально, и тут же меняется угол его проникновения. Теперь он прижимается к передней стенке вагины, и я чувствую его член где-то в животе. Он держит меня с такой силой и мощью, что, запрокинув голову, я завороженно смотрю на его свирепое лицо снизу вверх.

– Я чувствую себя ненормальным, Лейла. Готовым сгореть в этом аду. Как будто каждая клетка тела вибрирует, – сквозь зубы произносит Томас. Его слова сочатся похотью и вожделением. – Начиная от низа живота и распространяясь по груди и плечам, превращаясь в яростную боль в затылке. И я знаю, что сгорю в любую секунду, если, не сдержавшись, продолжу думать о тебе.

Давление внизу живота неумолимо нарастает. Как будто меня сейчас разорвет на части или я описаюсь, или произойдет что-то еще в этом духе.

– Т-томас. Это слишком… – не договорив, замолкаю я, чувствуя выступившие на глазах слезы.

– Наоборот. Недостаточно, – врываясь в меня и касаясь чуть ли не самого сердца, говорит он. Хорошо, что одной рукой он зажал мне рот, потому что на этот раз сдержать крик у меня не получается. Как и не дать пролиться слезам. Они стекают по моим щекам и его ладони.

На лице Томаса появляется хищное выражение, но он не останавливается. Господи, он и не собирается останавливаться. Продолжает вколачиваться, а мне…

– Тебе нравится. Да? – хрипит он, продолжая мою мысль. – Может, именно поэтому ты забыла запереть дверь. Может, хотела, чтобы тебя застукали и увидели, как сильно ты любишь мой член. Я угадал? Ты хотела, чтобы все увидели, как тебе это нравится.

В знак согласия я несколько раз моргаю. На большее у меня просто не осталось сил. Отпустив мои волосы, Томас со стоном прижимается лицом к моей шее. Его движения стали хаотичными, как будто он приближается к разрядке.

Теперь, когда голова не запрокинута, я могу свободно дышать и погружаю пальцы ему в волосы. Я чувствую спокойствие. Его агрессия и жестокость меня успокоили. И я не хочу покидать его объятия и этот кабинет. Хочу остаться с ним навсегда.

При этой мысли мои глаза широко распахиваются. Нет. Никаких «навсегда». Все это временно.

– Дотронься до клитора. Хочу, чтобы ты кончила.

От звука властного голоса Томаса из моей головы исчезают все мысли, и я делаю, как он сказал. Одну руку опустив себе между ног, второй я играю с напряженными сосками.

– Вот о чем я постоянно думаю, – рычит он. – Даже когда тебя нет поблизости. Об этом. О том, чтобы снести к чертям любое препятствие и оказаться внутри тебя. И все мои мысли только о том, как я тебя трахаю, Лейла. Постоянно. И каждую минуту. Ты в моей крови, и разорву на части любого, кто посмеет до тебя дотронуться.

И именно в этот момент меня накрывает оргазм. Тело напрягается, мышцы твердеют, и я кончаю в ответ на его исповедь – слова, которые, кажется, вырваны из самых глубин души. Они обостряют ощущения и делают удовольствие более полноценным и почти болезненным.

Я чувствую, как кончает вслед за мной Томас, и только тогда понимаю, что он когда-то успел надеть презерватив. Я была настолько поглощена своим желанием, что ничего даже не заметила. Томас не издает ни звука – видимо, сказав и так слишком много.

Отпустив меня, он поглаживает мою вспотевшую спину. Прикосновения дарят долгожданный покой, и я сонно улыбаюсь.

Томас ревновал. Он неравнодушен ко мне.

Припомнить не могу, когда в последний раз я чувствовала себя такой счастливой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Слова всесильны. Они удивительно прекрасны. Обожаю слова.

Я сегодня не столько ходила, сколько порхала, без остановки слушая Лану, потому что Томас сказал важные для меня слова. «Ты в моей крови, и разорву на части любого, кто посмеет до тебя дотронуться».

Не перестаю удивляться тому, как нечто мощное и уродливое вроде ревности вызывает у меня положительные эмоции. Да я бы снова поцеловала Дилана, лишь бы ощутить на себе агрессию Томаса. Интересно, все ли люди такие? Нормально ли – настолько страстно желать чего-то подобного?

Я открываю дверь своей квартиры, и все мысли о поцелуях с Диланом вмиг улетучиваются, едва вижу плачущую на диване Эмму.

– Что случилось? – бросаюсь я к ней.

– Мы с Диланом расстались, – шмыгая носом, отвечает она.

– Что? – я обнимаю ее. – Н-но почему? – «Неужели из-за поцелуя?» – хочу добавить я, но не хочу ее ранить. И потом, тогда она обвинит во всем меня.

– Потому что он вел себя как придурок.

– Что случилось? Что он… натворил? – спрашиваю я и поглаживаю Эмму по спине. В любой момент она оттолкнет мою руку и прекратит нашу дружбу.

– Дилан обвинил меня в измене, – поморщившись, говорит она. – Но я никогда и никому не изменяла. Я же не шлюха!

– Он имел в виду Мэтта?

– А ты откуда знаешь? – подозрительно прищурившись, интересуется Эмма.

Вот черт. Надо было держать язык за зубами. Теперь уже не знаю, стоит ли рассказывать про случившееся этим утром: как я соврала ей и встретилась с Диланом и как потом он меня поцеловал. Надо же быть таким идиотом. Но я и без того часто вру Эмме, поэтому лучше ничего не говорить. Иначе это будет выглядеть как-то так: «Слушай, я такая же, как твоя мать – вернее, женская версия того мужика, из-за которого распалась твоя семья. Кстати, давай останемся лучшими подругами».

Я смотрю на заплаканное лицо Эммы и думаю обо всех проблемах, которые свалились на ее голову за последние несколько дней. Кто в этом виноват? Их с Диланом ссора из-за чего-то, произошедшего давным-давно? Или ее мать, совершившая ужасный поступок много лет назад? Или же я? Может, ошиблась именно я, когда свела ее с Диланом? Но ведь они любили друг друга. Это же всем заметно. И если ты кого-то любишь, то тебе нужно быть с этим человеком, вот и все.

Боже, творится какая-то бессмыслица. Мне стало трудно отличать верное от неверного. Разве любовь стоит всех этих проблем?

В итоге я принимаю решение, что больше не могу врать Эмме. Она ведь моя подруга.

– Я… м-м-м… знаю это, потому что…

– Потому что он тебя поцеловал, – заканчивает Эмма вместо меня.

Я замираю. А сердце начинает грохотать, будто отбойный молоток. Пожалуйста, пусть она не начнет обвинять меня. Меня и так все во всем винят.

– Прости меня, ладно? Это было глупо. И совершенно ничего не значило. Он и не прикасался ко мне. Просто… – от нарастающей паники мой голос звучит пронзительно. – Ты должна мне поверить. Этот поцелуй не значил ровным счетом ничего.

– Эй, Лейла, конечно же, я тебе верю, – теперь черед Эммы меня успокаивать и гладить по спине. – Разве может быть иначе? Я знаю, что ты никогда бы так не поступила – не стала бы сознательно бросаться на чужого мужчину. Так что расслабься.

Ее слова обнадеживают, но мое сердце продолжает биться с бешеной скоростью, как будто не понимает, какого черта происходит.

– Ты веришь мне?

– Да, – грустно усмехнувшись отвечает Эмма. – В том поцелуе только его вина. Не твоя. А после того как он бросил мне в лицо, будто я изменяю ему с Мэттом… – она качает головой. – У меня появилось чувство, что я его на самом деле совсем не знаю.

– Дилан повел себя по-идиотски, Эмма. Он ведь ревнует. Пожалуйста, не разрывай из-за этого отношения, – мне стыдно, что всего минут десять назад я упивалась чьей-то ревностью. Трудно видеть Эмму в таком состоянии. И еще больше боли я вытерпеть тоже не могу.

Почему люди не могу просто взять и поладить друг с другом? – хнычет мое сердце.

Эмма снова начинает плакать, когда шепотом говорит:

– Я всегда знала, что он тобой увлечен, так что, наверное, с моей стороны было глупо начать с ним встречаться.

– Нет. Это не так. Любить кого-то вовсе не глупо, – отвечаю я и хватаю ее за руки. – Мне кажется, должен быть какой-то способ воссоединить вас. Не может же все так и закончиться.

– Но я не хочу, – пожимает плечами Эмма. – В последние несколько дней я много думала об этом и пришла к выводу, что это не страшно – когда получаешь не все, чего хочешь. Да, я любила Дилана – или так думала, – но отношения с ним были не лучшей идеей. Какое-то время я, конечно, надеялась, но сейчас мне кажется, что как друзья мы всегда были ближе друг к другу. Не стоит искать любовные истории там, где их нет.

*** 

У меня появилась тень. И зовут ее Сара Тернер. Она преследует меня повсюду.

И однажды она застала меня в туалете на втором этаже «Лабиринта». Так и знала, что появляться там было рискованно, но, как известно, я не из тех, кто прислушивается к собственным советам. Когда вышла из кабинета Томаса, я поняла, что мне необходимо некоторое время, чтобы прийти в себя и снова собраться. После того как благодаря ему я разлетелась на части. Стоя у раковины, Сара с любопытством посмотрела на меня, когда я вошла.

– Ты пришла увидеться с профессором Адамсом?

– Д-да. Мы… Хм, у меня есть несколько вопросов.

Тишину нарушал лишь шум льющейся воды, а я старалась не встречаться с ней взглядом.

– Ты новенькая, верно? – наконец спросила Сара. – И писательское мастерство вроде бы не твоя специализация?

– Нет, – специализацию я вообще еще не выбрала, но знать ей об этом вовсе не обязательно.

Закрыв кран, она оторвала бумажное полотенце и вытерла руки.

– То есть это благодаря нашей поэтической звезде ты решила пойти на этот курс?

Да.

– Нет. Меня подруга уговорила.

– Что ж, тогда удачи. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать. Как я уже говорила, гендерные роли в литературе – мой конек.

Когда Сара ушла, я не сразу поняла, что именно она имела в виду. Внезапно в памяти всплыл разговор с Томасом у бара «Алхимия» – я тогда совсем его не знала.

В любом случае, после этой встречи я начинаю повсюду пересекаться с Сарой. Иногда она приветственно машет мне рукой с другого конца коридора, а иногда даже через дорогу. Все это мне не нравится. Не нравится, что она меня замечает. В такие моменты мне трудно держать данное Томасу обещание ни о чем не жалеть. И в такие минуты мне жаль, что я не могу укутаться в его тепло, чтобы он обуздал мое беспокойство и тяжелое и темное предчувствие, зреющее у меня в груди.

Вот только все это не имеет значения. Никакие обвинения, косые взгляды или чувство вины не заставят меня отказаться от того, что у нас происходит с Томасом. Я не откажусь и не сдамся, потому что Томас счастлив. Ну, не безбрежно счастлив, конечно. Для такого свободного чувства он слишком сильно ощущает свою брошенность и любит слишком безответно. Зато смеется без горечи. Его смех действительно похож на смех, а не на усмешку. Кажется, ничего подобного я от него еще не слышала.

Но со мной Томас именно такой. Его смех грудной и сильный, немного мрачный – как и все в нем; а я словно достаю это на свет.

– У тебя такой скучный кабинет, Томас. Ты только посмотри: все бежевое, – однажды поздно вечером сказала я, сидя у него на коленях.

– А как бы тебе хотелось? Чтобы все было фиолетовым?

– Пф-ф, ну а каким еще? Впрочем, голубой цвет тоже возможен. Оттенок моей тату, например, – той самой, с которой я люблю играть в одиночестве по ночам, – подвигав бедрами, я ощутила под собой его эрекцию.

– Это правда?

– Ага.

– Вот только это моя тату, а ты тут каждую ночь, так что это я с ней играю. Языком, – лизнув шею, Томас прошептал мне на ухо: – До тех пор пока ты не начинаешь просить меня остановиться, тайно при этом надеясь, что я не послушаюсь. Ты про эту тату говоришь?

– Боже, ну ты и засранец.

Запрокинув голову назад, Томас расхохотался. Это меня ошеломило. Ничего подобного я раньше за ним не замечала. Звук его смеха пронзил мое тело насквозь, пропитав возбуждением, но тут было что-то еще. Ведь я не сказала ничего нового, чего не говорила бы раньше, или смешного. Но он никогда не смеялся в ответ. Томас словно начал слышать меня иначе.

Он счастлив. Потому что только когда счастлив, ты смеешься над глупыми шутками.

Разве счастье бывает чем-то неправильным?

Как все происходящее может называться плохим, если в конечном итоге нам дарован смех и хотя бы кратковременный покой?

Когда я полна сомнений или, не в состоянии уснуть на своей мягкой кровати, сворачиваюсь клубком в пустой холодной ванне или на полу шкафа, я вспоминаю его смех.

Думаю о том, как он смеется всякий раз, когда я взбираюсь на него, словно маленькая обезьянка. Томас хохочет, когда я злюсь на него за кражу моих конфет; он часто мстит мне за воровство его сигарет. Хихикает, увидев мои носки в горошек. Подшучивает надо мной, поскольку я упорно ношу «эти нелепые», по его словам, меховые шапки-ушанки. Посмеивается, когда я говорю, что он худший учитель на свете и дает идиотские домашние задания. Смеется, когда во время секса я становлюсь слишком жадной до своего удовольствия. И если я запинаюсь, читая свои стихи верхом на нем и не переставая двигаться.

Томас все смеется, смеется и смеется, а я не перестаю гадать, каким бы он был после ухода Хэдли, не преследуй я его с таким упорством? Превратились бы тонкие линии вокруг его рта и в уголках глаз в глубокие морщины?

Так что, быть может, это на самом деле хорошо – скрываться, нарушать правила и слать к чертям весь остальной мир. Потому что результат того стоит.

Потому что Томас того стоит.

Как бы неразумно это ни было, я продолжаю строить воздушные замки. И по-прежнему считаю себя Золушкой, а Томаса – странным, мрачным и порочным Прекрасным Принцем с разбитым сердцем.

И мне интересно, что произойдет, когда в жизнь Томаса вернется настоящая Золушка и сделает его цельным и счастливым. Я ему тогда больше не понадоблюсь. Томасу больше не будет нужна его распутная принцесса-самозванка.

*** 

Омываемый теплым светом настольной лампы, Томас сидит развалившись в своем кресле и курит. Его рубашка расстегнута, а волосы торчат в разные стороны. Я сижу на полу, опершись на диван, на коленях держу блокнот, а глаз не свожу с его упругих мышц, покрытых капельками пота.

Мне стал привычным этот ритуал – посреди ночи быть с Томасом здесь, в пустом здании, греться в его пышущей энергии и писать, пока он курит. Иногда я слушаю музыку у него в телефоне. Она всегда только инструментальная – песни без слов – поэтому помогает записывать все глупости, какие только приходят мне в голову.

Мой взгляд падает на лежащий на полу темно-бордовый галстук. Томас галстуки обычно не носит, но сегодня у преподавателей было какое-то особенное собрание, поэтому профессор Мастерс настоял, чтобы у всех был более официальный внешний вид. Не далее чем полчаса назад этот галстук красовался на мне, одетой только в носки в горошек, когда я привела нас обоих к оргазмам, сидя на нем верхом. От воспоминания я ерзаю, и, наверное, оставляю влажный след на грубом ковре.

На рабочем столе, у стены, на диване, на полу – Томас брал меня везде. Оглядев кабинет, я почти вижу наши силуэты в каждом углу. Слышу слова, которые он шептал мне на ухо. Чувствую мускусный запах нашего яростного и исступленного секса. Я замечаю валяющиеся повсюду обертки от моих любимых конфет и от шоколадных круассанов Томаса. Обычно я мусорю, а он подбирает за мной и выбрасывает в корзину, глядя на меня раздраженно и снисходительно. Наверное, ради подобного взгляда я так и делаю.

Внезапно я понимаю, что тут мой дом. Состоящий из моих стонов, пота и влаги между ног. Кабинет Томаса ощущается домом куда больше, нежели моя башня или мамин дом в Нью-Йорке. Мне здесь нет необходимости прятаться. И можно быть собой. Кем бы я в итоге не оказалась.

Погруженный в собственные мысли, Томас молчит. Мне хочется спросить, о чем он думает, но я боюсь услышать ответ. Наверное, о ней, о Хэдли. Его мысли всегда о ней.

С тех пор как она ушла, прошло десять дней. Я знаю, она вернется. Поймет, как сильно ее любит Томас. В нем дремлет эта сила – сила его любви к ней. И она находит отражение во всех его действиях – даже в том, как Томас трахает меня. Как моим телом успокаивает свое разочарование. Или как всем своим телом жадно впитывает мои стоны и оргазмы, которые укрощают его ярость. И как он использует меня, чтобы быть счастливым.

– Я думала, ты пытаешься бросить, – замечаю я. Мне нужно, чтобы Томас посмотрел на меня, поэтому брякаю первое, что пришло на ум. Его мышцы словно просыпаются ото сна, когда он поворачивается в кресле в мою сторону и выпускает изо рта большое облако дыма.

– А я думал, ты пытаешься что-то написать, – по его скрипучему голосу я понимаю, что Томас чуть было не заснул. Не могу не отметить, что это мило и очень по-человечески. Люди занимаются сексом. Потом спят. Потом занимаются сексом снова.

– Что-то плохо идет.

Расслабленная атмосфера мгновенно сменяется напряженной. Томас по-прежнему сидит раскинувшись в кресле, но в глазах мерцают огоньки.

– Вот как?

Кивнув, я поднимаюсь на колени, и блокнот с глухим стуком падает на пол. Когда Томас окидывает меня взглядом, моя спина невольно выгибается – это движение уже стало привычным. Почти вся моя одежда кучей свалена на полу, и на мне сейчас только шерстяная юбка и полупрозрачный свитер, сквозь который отчетливо видны соски.

– То есть ты собираешься мне помочь? – тихим голосом, который никогда не остается незамеченным Томасом, спрашиваю я.

В прошлый раз, когда я попросила его помочь отредактировать мое стихотворение, он усадил меня на свой член и заставил читать вслух и при этом двигаться. И все время он сидел, словно король, не сделав ни единого движения и жадно наблюдая за мной, подпитывая тем самым мое нежелание останавливаться.

Я опускаюсь на четвереньки и ползу к Томасу, глядя на него сквозь опущенные ресницы. Крепче сжав зубами сигарету, он пристально следит за мной. За каждым движением моих распущенных волос и за каждым колыханием груди, едва скрытой свитером. Когда я подползаю к нему, Томас поворачивается в кресле ко мне лицом. Обхватив руками его ноги, я массирую икры, сев на корточки.

– Ну так как? – запрокинув голову, спрашиваю я и, прижавшись грудью к ноге Томаса, от приятного трения о грубую джинсовую ткань издаю громкий стон.

Потушив сигарету, Томас щелчком отправляет ее в мусорную корзину. Наклоняется ко мне и выдыхает дым прямо мне в рот. Я с такой жадностью втягиваю его, словно это мой последний шанс вздохнуть. О боже. Господи. Это слишком. Внутри тела зреет взрыв – и я не смогу его вынести.

Когда Томас поднимает меня и сажает на себя верхом, кресло громко скрипит от нашего веса.

– Этот звук сводит меня с ума, – бормочу я, поглаживая небритую щеку Томаса.

– Какой звук?

– Твоего дурацкого кресла, – говорю я и в ответ слышу смех. Мне кажется, все мое тело откликается на смех Томаса. – Каждый раз, когда его слышу, я думаю только о том, как ты мне трахаешь, а оно протестующе скрипит.

Криво ухмыльнувшись, Томас смеется снова.

– Мне начинает казаться, будто тебя больше привлекает мое тело, а не мой поэтический гений.

Гений – да, он именно такой. Понятия не имею, как, но слова приходят к нему из пространства. Он как будто просто смотрит в потолок и записывает пришедшие на ум строки. Как это у него удается, мне никогда не постичь.

Если отставить в сторону наш бешеный трах, Томас меня многому учит. Критикует неверный выбор слов, ругает за чрезмерно витиеватые обороты. Мне кажется, ему это нравится. Помимо секса это единственное занятие, которым он воодушевлен и от которого его глаза горят неукротимой страстью. Томас светится, когда говорит о поэзии.

– А еще я хочу, чтобы ты повысил мне оценки, – отвлекаясь от собственных раздумий, говорю я и скольжу по его почти неприкрытому расстегнутой ширинкой члену. – Ты же видишь, что мне плохо дается поэзия. Сюжет часто меняет направление, а выбор слов никуда не годится, – в его взгляде – тлеющий огонь. Томас крепко обхватывает мои бедра.

– Ты сейчас пытаешься выудить из меня комплимент?

– Ага, – беззастенчиво признаюсь я. – Сделай мне комплимент. Считай это вызовом.

Он впивается пальцами мне в кожу, чтобы я не двигалась.

– Ладно. Ты раздражаешь меня гораздо меньше, чем раньше.

– Ого, остановись! А то я покраснела, – я шлепаю по его обнаженной груди. – Ты просто мастер своего дела.

Томас шлепает меня по заднице в ответ и заставляет меня простонать.

– Я уже говорил, что у меня плохо получается управляться со словами. И если тебе хочется комплиментов, то лучше иди к друзьям.

Это шутка, я знаю. Саркастическое замечание. Мне стоит тут же забыть о нем не портить момент – я и так ворую у Томаса немало времени.

Но мое упрямое сердце не в том настроении. Оно тут же вспоминает слова Томаса, сказанные в ту ночь в его полном коробок кабинете: «Я нашел дневники своего отца и его стихи и понял… что нашел для себя способ высказаться».

Наверное, Томас замечает, что я замерла в его объятиях, поскольку тоже напрягается всем телом. После той попытки в машине я больше не затрагивала эту тему – что он больше не пишет.

– В чем дело? – нахмурившись, спрашивает он.

– Ни в чем, – улыбаюсь я и начинаю массировать ему плечи, делая то, что у меня получается лучше всего – отвлекать его.

– Лейла, – предупреждающе рычит Томас. Это так нечестно. Я не могу устоять перед его голосом.

Каким-то образом меня одновременно получается напрячься и удрученно ссутулиться.

– Я… Я хочу посмотреть, как ты пишешь. Хоть немного. Что угодно. Просто хочу увидеть.

Проходит секунда. Потом вторая. В моей грудной клетке нарастает давление. Только не молчание. Оно все разрушит.

– Мне тяжело видеть тебя таким. Томас, я все понимаю. Но это так очевидно. Ты…

Не дав мне договорить, Томас поднимает меня и кладет стол. А когда пытаюсь сесть, прижимает ладонь к моей груди, чтобы я не двигалась. Он возвышается надо мной, словно какой-то бог гнева – с хмурым лицом и сияющей кожей. Моя грудная клетка вздымается и опадает под его ладонью, словно лишь благодаря ему я в состоянии дышать. И если он уберет руку, мне конец.

– Сними свитер.

Что? Нет.

– Томас…

– Снимай, – повторяет он и проводит языком по верхней губе.

Задрожав, я подчиняюсь. Когда оголяю грудь, дыхание Томаса становится глубже.

– И подними юбку до пояса.

Я делаю, как он сказал, и на этот раз его дыхание ускоряется, когда он молча смотрит мне между ног и на татуировку. Костяшками пальцев поглаживает вокруг нее, и мышцы моего живота непроизвольно сокращаются. Обеими руками раздвинув мне бедра, Томас большим пальцем проводит по мягкой коже и по мокрым складкам. Я ерзаю и извиваюсь от его прикосновений, от чего колышется моя отяжелевшая грудь.

Томаса возбуждает даже само зрелище. Он любит смотреть, как покачивается моя грудь, поэтому я извиваюсь снова и снова, корчусь и выгибаюсь в пояснице, чтобы разжечь его похоть. Меня это тоже заводит, хотя хочется скулить – я хочу, чтобы он поговорил со мной. Я больше не хочу отвлекать его или быть фальшивой Золушкой. Мне необходимо быть с ним самой собой. Это пугает так сильно, что я забываю, как дышать.