Текст книги "Без взаимности (ЛП)"

Автор книги: Кент А. Сэффрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я живу в башне.

Это самое высокое здание в районе университета Пенбрук, куда меня сослали на время учебы. Моя квартира с двумя спальнями расположена на последнем этаже, откуда открывается вид на университетский парк. На самом деле с балкона виден весь кампус – кроны деревьев, красные черепичные крыши приземистых домов и шпили учебных корпусов. Я люблю сидеть там и бросать на прохожих наполненные водой воздушные шары. Когда они возмущенно поднимают головы, прячусь за каменную балюстраду, но в течение этих пяти секунд чувствую себя раскрытой. Люди знают, что наверху кто-то есть. И мне это нравится.

Нижние этажи будут сданы в аренду через несколько месяцев, и пока я единственная, кто живет в этом роскошном, похожем на башню доме. Зданием владеет Генри Кокс, мой нынешний отчим, поэтому у меня и есть возможность поселиться здесь настолько заранее. Мама решила, что жизнь в общежитии подтолкнет меня к наркотикам и алкоголю. Можно подумать, я здесь напиваться не смогу. Было бы желание.

Поскольку сегодня мое сердце Одинокое, я решила пойти в магазин и купить книги для будущего семестра. Тем более что завтра уже начинаются занятия.

Надев спортивные штаны и большую толстовку, я кутаюсь в свою любимую фиолетовую шубу, повязываю шарф и надеваю шапку. Мои темные распущенные волосы служат дополнительной защитой от холода.

Спустя десять минут я стою в книжном магазине кампуса и открываю в телефоне список нужных книг. Постепенно собираю стопку учебников. Мне грустно, что дело заняло всего несколько минут, и теперь придется вернуться в свою башню.

И тогда на ум приходит идея. Я иду к отделу художественной литературы. Здесь несколько рядов деревянных стеллажей, на которых стоят книги с красиво написанными названиями на обложках. К здешнему запаху я до сих пор не могу привыкнуть – он насыщенный и теплый. Должно быть, рай пахнет точно так же.

В отличие от Калеба, я читаю мало. А он просто обожает книги и искусство.

С тихо напевающей в наушниках Dark Paradise Ланой я провожу пальцами по корешкам книг, пытаясь придумать, как их получше переставить. Мое одинокое сердце оживает. Оно трепещет в груди, давая понять, как сильно благодарно за мои старания заполнить хоть чем-нибудь эту гигантскую зияющую дыру.

Не за что.

Затем я принимаюсь за работу. Меняю местами книги с полок G и F. И про себя смеюсь, когда представляю, как запутаются люди. Это заслуживает тверка, и я кручу задницей – самую малость, что вы – в такт чувственному ритму песни.

Повернувшись, я цепенею. Рука с книгой замирает, а из головы улетучиваются все мысли.

Это он.

Он здесь.

Вчерашний ночной темный курильщик.

Высокий и пугающий, он стоит и держит в руках какую-то книгу. Как и ночью, хмуро смотрит на предмет в своих руках. Словно книга его бесит, возмущает самим своим существованием. Если бы не недовольный и свирепый взгляд, я бы ни за что не узнала его в ярком свете магазина.

На свету этот мужчина выглядит совсем иначе. Реальным. И рассерженным. Более опасным.

Его темные пряди поблескивают, словно мокрый черный шелк. Вчерашняя ночь приглушила красоту его волос, их мягкость. Кстати, насчет его лица я была права.

Оно соткано из плоскостей и впадин, строгое и суровое, но при этом царственно гордое. В нем нет ни капли мягкости, кроме губ, которые он сейчас поджал. Мысленно пририсовываю к его рту и пухлым губам сигарету.

Как и ночью, мужчина вздыхает, и нахмуренные брови немного расслабляются. Ему не нравится эта книга, но он ее хочет. Думаю, ему не нравится и то, как сильно он ее хочет.

Но почему? Если книга настолько желанна, почему бы ее просто не купить?

Позабыв о своем одиночестве, мое сердце обращает свое внимание на этого темного незнакомца. Я изучающе смотрю на него. На сгибе локтя висит кожаная куртка. А на нем белоснежная рубашка, синие джинсы и…

О боже! Он одет так же, как герой моей любимой песни Ланы Дель Рей Blue Jeans.

Сердце начинает биться быстрее. Быстрее. Еще быстрее. Мне нужно, чтобы он поднял голову. Нужно увидеть его глаза. Мысленно приказываю ему, но он словно не чувствует. Я уже собираюсь к нему подойти, как вдруг в поле моего зрения оказывается какая-то девушка.

И мужчина наконец поднимает голову. Хотя нет, на самом деле, он ее раздраженно вскидывает.

Его глаза голубые – пронзительно голубые, пылающе голубые. Как самая обжигающая часть пламени или как тушащая его вода.

– М-м… Привет, – произносит девушка, и ее собранные в хвост светлые волосы еще покачиваются от ходьбы.

Незнакомец не отвечает. Просто смотрит на нее из-под густых темных ресниц.

– Я тут подумала… не могли бы вы помочь мне достать оттуда книги? – девушка показывает на деревянный стеллаж в другом конце зала, высотой почти до потолка и рядом с которым стоят две другие девушки. Они хихикают между собой, когда мужчина смотрит в ту сторону.

Она серьезно, что ли? Клеить парня в книжном магазине таким образом – это так банально.

Ладно, мне ли судить? С Калебом я проделывала подобное бесчисленное количество раз, притворяясь девицей в беде, чтобы он пришел и спас меня.

Тем временем девушка ждет его ответа. Но молчание длится уже несколько секунд, и мне за нее становится неловко. Молчание – худший ответ того, чье внимание ты пытаешься привлечь.

Затем напряженная поза незнакомца немного расслабляется, и он пожимает плечами.

– Я бы с удовольствием тебе помог, вот только забыл свою лестницу дома.

Его голос низкий и гортанный. Почти рычание, заставляющее меня задрожать.

Он произносит эту фразу с такой невозмутимостью, что даже я озадачена. Разве в магазине нет лестницы? Но потом по притворно невинному выражению его лица понимаю, что он пошутил, и несмотря на дрожь по всему телу, тихо усмехаюсь.

– Но тут есть лестница. Смотрите, – говорит девушка и показывает на прислоненную к стеллажу темно-коричневую деревянную лестницу. Ее подруги продолжают таращиться на них обоих.

– Я вижу, – почесывая подбородок большим пальцем и постукивая остальными по бицепсу, бормочет в ответ мужчина.

Вокруг его глаз пролегли жесткие линии, которые, в зависимости от поворота головы, кажутся то чуть более, то чуть менее заметными. Он снова пытается себя контролировать. Он терпеть не может, когда его прерывают, и теперь решает, как быть. Все это, конечно, лишь догадки с моей стороны, но я права. Уверена в этом.

– Я ужасно боюсь забираться на нее на каблуках, – объясняет блондинка.

– И зря, – возражает незнакомец. – Я постоянно это делаю.

– Что делаете?

– Забираюсь на лестницы на своих каблуках, – невозмутимо отвечает он и что-то рассматривает, глядя вниз – наверное, ее туфли. – Ага, вижу, почему у тебя возникли проблемы. Шпильки. Ты боишься с них упасть. Опасные штуковины. Смертельно опасные.

На какое-то время наступает тишина.

– Вы ведь шутите, да?

– Нет, я никогда не шучу насчет каблуков, – он сжимает губы. – Как и насчет юбок, благодаря которым мои ноги выглядят стройнее. Никаких шуток.

– Что? – взвизгивает девушка.

Мужчина отступает на шаг, выглядя при этом оскорбленным.

– Ты не считаешь, что мои ноги в юбке выглядят стройнее? Думаешь, я толстый?

– Ч-что? Я не… Я бы никогда…

– Да, я съел коробку шоколадного мороженого и да, пообещал себе не увлекаться сладким, – тут следует глубокий драматичный вздох, – но все же сорвался. А раз ты симпатичная и при этом блондинка, то решила, будто можешь ставить под сомнение выбор мужского гардероба? – его голубые глаза смеются, а в уголках пляшут морщинки. Я поджимаю губы, чтобы не фыркнуть.

– Я… Я даже не понимаю, о чем вы. Просто подошла за помощью, – возмущается раздраженная девушка.

Веселые морщинки вокруг глаз незнакомца снова становятся резкими линиями.

– Тогда позволь я поделюсь с тобой одним маленьким секретом, – он понижает голос, и я инстинктивно подхожу поближе. – Я не из тех, кто помогает, – потом кивком показывает в сторону ее подруг. – Тебе стоит уйти и играть с людьми твоего возраста и уровня интеллекта.

После чего ставит книгу на полку, смотрит на часы и выходит из магазина, оставив нас обеих в недоумении.

Блондинка фыркает и идет к своим подругам.

Выходит, голубоглазый курильщик записной говнюк. Мне жаль девушку, пусть и не удается сдержать вырвавшийся смешок.

Если он такой, когда себя контролирует, то даже не представляю, что будет, если даст себе свободу. Подхожу к месту, где он стоял, и беру оставленную им книгу. Ролан Барт «Фрагменты речи влюбленного». Безобидная книга с неприметной черной обложкой. Интересно, чем она так его разозлила. А еще мне интересно, как мог выглядеть наш разговор, если бы состоялся. Я даже не знаю, что ему сказать, кроме как: «Привет, я Лейла, а ты напоминаешь мне одну песню».

Несколько часов спустя я уже дома. Устала и хочу спать. Меня даже не тянет посмотреть порно, что я обычно делаю под конфеты Twizzlers. Обычно я смотрю его не ради оргазма, нет. И даже не прикасаюсь к себе. Я смотрю ради хоть каких-нибудь ощущений и, быть может, чтобы прочувствовать близость. Вглядываюсь в два обнаженных извивающихся тела, в искаженное удовольствием выражение лица девушки и в сосредоточенное у парня. Слушаю стоны, которые они издают, пусть те и фальшивые.

Я пытаюсь понять механизм и динамику их взаимодействия. Все это для меня выглядит невероятно. Пытаюсь сравнить увиденное с тем единственным разом, когда я занималась сексом. Но не нахожу ничего схожего. Парень не смотрел на меня так, будто сейчас умрет, если не окажется в ней как можно скорее, а девушка – то есть я – хотела, чтобы он поскорей покинул ее тело, едва почувствовав его внутри.

Да, вот так и бывает, когда вы заставляете кого-нибудь переспать с вами.

*** 

Первый день весеннего семестра. Не понятно, почему его назвали весенним, – стоит январь и адски холодно. Белым кошмаром повсюду рассыпан снег, и его гоняет ледяной ветер, попутно шлепая по лицам прохожих.

Но несмотря на все это, в воздухе витает энтузиазм. Впереди новые занятия, новые преподаватели, новые истории любви.

Улица у подножия моей башни наводнена людьми, одетыми в разноцветные пуховики и несущими сумки с книгами. По дороге в «Кофе со сливками», мое любимое кафе, меня со всех сторон бомбардируют визги, хохот и болтовня.

Такое ощущение, будто вчера все неплохо провели вечер, потому что утром тут не протолкнуться. Я встаю в длинную очередь, которая тянется до самого дальнего угла кафе.

Очередь движется медленно, будто льющаяся патока, и, шагнув в очередной раз вперед, я вижу его. Снова он. Голубоглазый курильщик. Он стоит у стойки, и мне виден лишь его профиль – квадратная челюсть и взлохмаченные волосы. Сделав шаг из очереди, мой незнакомец достает кошелек и расплачивается за кофе.

Выйдя на улицу с зажатой в зубах сигаретой, он зажигает ее. На этот раз безо всяких раздумий. Он уже сдался в этой борьбе?

Двигаясь словно по своей воле, мои ноги несут меня вслед за ним. Даже порыв холодного ветра не достаточная причина, чтобы я отказалась от идеи преследовать темного незнакомца.

Стремительно идя по тротуару, он оставляет за собой шлейф сигаретного дыма. Не столько идет, сколько рвется вперед, и мне приходится почти бежать, чтобы не отстать далеко позади. Направляясь в сторону Маккинли-стрит и площади, незнакомец лавирует в людском потоке. Я же не настолько грациозна и без конца врезаюсь в прохожих.

Тем не менее мне удается не упускать из поля зрения его широкие плечи. Хотя их трудно не заметить. Этот мужчина выше большинства людей, его плечи шире, и готова поспорить, что под черной спортивной курткой его спина испещрена множеством резких штрихов и плавных впадин – как и его лицо.

Ледяной ветер треплет волосы незнакомца и растворяет дым сигареты. Я чувствую его ртом – этот пепельный дым и томное облегчение, которое появляется лишь от никотина. Из-за этого мужчины я хочу купить пачку сигарет и выкурить ее за день. Из-за него хочу достать свое фальшивое ID и напиться в хлам.

И тут же вспоминаю, что теперь я хорошая девочка.

Но тогда какого черта я творю? У меня сейчас начнутся занятия, и вместе со всеми я должна там появиться.

Но мы хотим идти за ним, – скулит мое сердце.

Ладно. Но только в этот раз.

И я продолжаю преследовать моего курильщика. Мы пересекаем площадь, и он поднимается по ступеням, ведущим к мосту, который делит кампус на две части. Здесь я почти не появлялась, поскольку все мои занятия проходят на южной стороне, где я и живу. Но сейчас, как понимаю, мы направляемся на северную.

В этой части кампуса гораздо тише. На вымощенных булыжником дорожках и лавочках почти никого нет. Поэтому идти следом тут проще. А ветер здесь сильнее – он треплет мои распущенные волосы и красную клетчатую юбку. В окружении часто посаженных голых деревьев создается впечатление, будто мы идем по лесу.

Наконец незнакомец останавливается у какого-то здания, а я держусь в нескольких шагах позади. Оно высокое, на красной кирпичной стене золотыми буквами написано «Здание Макартура», а чуть в стороне курсивом «Лабиринт» – что бы то ни значило.

Вхожу вслед за ним в здание, и на меня со всех сторон обрушиваются различные звуки: бормотание, смех и топот. Где-то звонит телефон. Где-то задвинули ящик. Резко захлопнули дверь. Вся эта бурная деятельность так сильно контрастирует с тишиной, царящей снаружи, что кажется, будто в этом старомодном здании собрались все обитатели кампуса.

Под ногами отполированные полы, стены сделаны из нешлифованного кирпича, что придает всему внутреннему пространству домашний уют. Мне хочется оглядеться и понять, что из себя представляет это здание, но оторвать взгляд от моего незнакомца я не могу. Он идет по коридору и входит в самую последнюю дверь.

Иду за ним, и едва только собираюсь тоже войти, это наконец происходит.

Он поворачивается и смотрит на меня.

Таинственный, даже потусторонний взгляд его голубых глаз превращает меня в паралитика. Я не могу двигаться. Не могу говорить. Его взгляд гипнотизирует и делает меня растерянной и неподвижной.

Он на что-то опирается… вроде как на стол. Окна позади него впускают солнечный свет, который растворяется, едва коснувшись тела, и заставляет его светиться. Сделав глоток кофе, мужчина смотрит на меня поверх поднесенного к губам стаканчика. Где-то по дороге сюда он выбросил сигарету; так странно, но я огорчена этой потерей.

– Привет, – еле слышно говорю я.

– Ты собираешься сесть?

Его глубокий зрелый голос скользит по моей коже, вызывая легкое жжение, будто выдержанный алкоголь.

– Что? – тупо спрашиваю я.

– Садись, – вздохнув, повторяет он.

– Я не…

Он встает.

– Са-дись, – по слогам говорит мне незнакомец, будто я слабоумная. – Или выматывайся из моего класса.

«Класс». Это слово иглой вонзается в окружающий меня пузырь и заставляет поморщиться. Отведя от него взгляд, я смотрю по сторонам. И правда, мы находимся в аудитории, где присутствуют еще человек двадцать, и все они уставились на меня.

Снова повернувшись к нему и нахмурившись, я всматриваюсь в его лицо. Лицо взрослого мужчины. Морщинки вокруг глаз и рта. Уверенный в себе. Производит пугающее впечатление, когда того хочет.

Мой незнакомец не выглядит студентом… потому что он и не студент.

Голубоглазый курильщик – преподаватель.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Вы… преподаватель, – озвучиваю свои мысли я. Не знаю, что еще сказать.

В ответ получаю сдержанную снисходительную улыбку.

– И как же ты догадалась?

Вообще-то, по множеству деталей. Уже открываю рот, чтобы ответить, но мое сердце шепчет: «Он шутит, глупая. Куда подевался твой детектор сарказма?»

А ведь правда. Я закрываю рот, но тут же открываю его снова:

– Я-я не догадывалась, пока шла следом за вами.

– Ты преследовала меня, – в меня впивается проницательный взгляд. Интересно, как я сейчас выгляжу в его глазах – надеюсь, не как та блондинка.

– Нет, – тут же выпаливаю я. Ты украла нижнее белье Калеба? Нет, мама. – Конечно же нет. В общем, я не это имела в виду. Просто… не думала, что мы придем в класс.

– Но именно туда и пришли, как видишь, – явно готовый закончить разговор, профессор ставит свой кофе на стол. – Так что или садись, или уходи.

– Хорошо, – киваю я. Я готова уйти и забыть обо всем произошедшем, но вместо того, чтобы двинуться в сторону выхода, мои ноги сами собой ведут меня вперед, мимо рядов красных пластиковых стульев. По неприятному покалыванию на коже затылка понимаю, что за мной наблюдают.

Сев на заднем ряду, я смотрю на него – на своего преподавателя – и вижу, как он расстегивает куртку. Снимает ее, и под ней в пару к черным джинсам на нем оказывается накрахмаленная серая рубашка. Плавным и ловким движением, будто льющаяся мелодия, он вешает ее на спинку стула. Я была права – он как песня.

От этой мысли мне становится жарко. Так жарко, как еще никогда не бывало зимой. Кожа ощущается обожженной, и становится трудно дышать. Это так странно. Вниз по позвоночнику скатывается капля пота.

Дрожащими руками я снимаю с себя свою белую шапку и встряхиваю волосами. Следом идет пушистый шарф, перчатки, фиолетовая шуба и черный кардиган, после чего я остаюсь в белой футболке с длинным рукавом и клетчатой красной юбке. Свалив все это в кучу на соседний стул, я делаю глубокий вдох.

Когда поднимаю голову, то встречаюсь взглядом с голубыми сгустками энергии. Профессор смотрит на меня, приподняв одну бровь и держа руки в карманах. Судя по всему, он – как и все присутствующие – пялился на меня все это время.

– Не дружу с холодной погодой, – бормочу я и резко пожимаю плечами.

Качнув головой, профессор переводит взгляд на остальных. Студенты сидят на краешках стульев, будто ждут, когда он заговорит. Я тоже подаюсь вперед. Что это за занятие, кстати?

– Итак… – начинает он, покачиваясь на пятках. – Я То…

– Мы знаем, кто вы, – перебивает его сидящая на первом ряду девушка, и все отвечают восторженным гулом.

Ага, но я-то нет. Как его зовут?

– Тогда ладно, – кажется, от их энтузиазма он немного опешил.

– Я обожаю ваш последний сборник, – радостно щебечет девушка. – То есть все мы. Мы даже организовали вечер, посвященный «Анестезии», после семестровых экзаменов. И прочитали абсолютно все. Я читала вступительное. Это лучшее стихотворение сборника.

Что-что? Он поэт?

Сидящий рядом с ней парень перебивает:

– Не согласен. Лично я лучшим считаю «Время ночи». В нем есть загадка. Начинается в одной манере, а потом – бам! – и полностью срывает крышу.

– Ну да. Но смотри, в чем дело. Я думаю, это обман читателя. А как читатель я терпеть не могу обманываться. Это такая дешевая тактика. Поэтому «Анестезия» и лучше. Там все просто, без прикрас и потому так убедительно.

– Вот именно – просто. А у «Времени ночи» есть… некая изюминка. Оно драматичней. И иногда драма просто необходима – знаешь, большой размах и все такое.

Они спорят еще какое-то время. Использую такие термины, как слог, ударный слог, поток, форма и ритм – ничего из этого я никогда не слышала. Тем временем профессор наблюдает за ними с нескрываемым удивлением. Это даже смешно. Устав наконец препираться, девушка обращается к нему:

– А вы что думаете, профессор?

Он качает головой, будто только что очнулся ото сна.

– О чем?

– Драма или простота. Как думаете, что лучше? – уточняет парень.

Профессор складывает руки на груди и прищуривается, будто обдумывает вопрос. Вспомнив вчерашний инцидент, я готова предположить, что он притворяется.

– Это сложный вопрос. Возможно, мне понадобится что-нибудь покрепче кофе, чтобы найти ответ. Но, к сожалению, идея выпивать во время занятий не будет встречена с одобрением. Почему бы нам тогда не начать с чего-нибудь попроще? Например, с имен, – кивком головы он показывает на девушку. – Не хочешь начать?

– Ну ладно, – девушка явно не ожидала такого поворота. – Я… Эмма. Эмма Уокер.

И вот так фокус внимания сместился с него на представляющихся студентов.

Профессор поправляет манжеты рубашки, теребя пуговицы крупными длинными пальцами. Я чувствую, как меня тянет к ним. Он поэт. Он много пишет – вот этими руками. Получается, их можно назвать маленькими богами. Они создают что-то новое: складывают слова в стихи. Для кого-то вроде меня это экстраординарная способность.

О поэзии я знаю ровным счетом ничего, но благодаря этому мужчине мне хочется открыть его книгу и прочитать. Ха! Никто и никогда не вдохновлял меня сделать что-нибудь настолько невинное, как чтение, при этом заставляя изнывать от желания напиться и кайфануть.

Кто этот мужчина?

Он как покрытый сладкой глазурью яд.

Я так глубоко погрузилась в собственные размышления, что не сразу заметила золотой блеск на его руке. На долю секунды он меня озадачил. А потом до меня дошло, что это обручальное кольцо.

Голубоглазый профессор женат.

На несколько секунд биение моего сердца замедляется, от чего я чувствую головокружение, а потом оно возобновляет свой бег. Громкий и стремительный. Мое сердце тревожится. Мне почти хочется поднести руку к груди и потереть то место, где оно суетно колотится. Так странно. Какое мне дело до того, что профессор женат?

Прикусив губу, я поднимаю голову и замечаю, что он смотрит на меня. Один из тех моментов, когда ты с кем-то случайно встречаешься взглядами. Это происходит не нарочно. И он смотрит не на то, как я разглядываю его руки. При этом мою кожу покалывает от электрического заряда, который оставил его взгляд, скользнувший по моему телу. Я ерзаю на стуле, скрещивая и разводя в стороны ноги.

Вскоре приходит мой черед говорить.

– Я Лейла. Лейла Робинсон.

Его внимательный взгляд задерживается на мне дольше, чем на остальных.

– Почему вы решили посещать Введение в поэзию, мисс Робинсон?

Просто потрясающе. Первый же его вопрос – про что я понятия не имею. Может, сказать, что мой психолог-консультант предложила мне попробовать что-нибудь новое? Но я не хочу, чтобы он считал меня сумасшедшей.

Мы не сумасшедшие, – вторит мое бесполезное сердце.

Сев ровнее, я покашливаю.

– Ну, потому что мне это интересно. Мне нравится поэзия.

– И что именно вам нравится?

Вдох формируется в грудной клетке, но до рта не поднимается. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, пока обдумываю его вопрос. Терпеть не могу оказываться под чьим-то пристальным вниманием. Я чувствую, как меня все оценивают, как готовы обсудить. Это настолько похоже на происходящее дома, что мне хочется исчезнуть.

Но как и всегда, я вздергиваю подбородок и не отвожу взгляд. Его вопрос крутится у меня в голове, и внезапно нахожусь с ответом.

– Слова! – восклицаю я.

– Правда? – с сарказмом интересуется он, приподняв одну бровь. Мудак.

– Я люблю слова песен без музыки, – говорю я, когда меня осеняет. – В ритме музыки можно запросто потеряться, а на слова можно опереться. Они как бы держат мозг активным. На них обращаешь внимание, слушаешь и переслушиваешь, вникаешь в смысл, читаешь между строк, – я киваю, соглашаясь с собственным анализом. – Да. Вот за это я и люблю поэзию. За слова. Они служат мне опорой.

Стоит абсолютная тишина. Кажется, никто даже не дышит. Или же не дышу я одна. До сих пор я еще никогда так не думала о словах в песнях, но, кажется, все так и есть. Слова. Тексты песен. Поэзия. Разве они не схожи?

На лице профессора сейчас то же выражение, какое было, когда он смотрел на сигарету и на книгу. Его самоконтроль сейчас работает в полную силу, а я боюсь. И… взволнована. Очень странная реакция.

Затем он отводит от меня взгляд.

– Предлагаю обсудить содержание этого курса.

Я громко и с облегчением выдыхаю. Если не брать в расчет курение, у этого мужчины впечатляющее самообладание. У него стоит поучиться. Надо записаться к нему на занятия. Кара будет только рада.

Подойдя к столу, профессор достает из ящика стопку листов бумаги. Там расписан учебный план. Оставив себе один, он отдает Эмме остальные. Аудитория тут же наполняется шорохом бумаги и тихими звуками пишущих ручек.

Один лист бумаги приходит ко мне, и я наконец вижу это. Его имя. В правом верхнем углу, рядом с номером его кабинета, рабочими часами и телефонным номером.

Томас Абрамс.

Томас.

Профессор Абрамс.

Наклонившись к сумке, достаю ручку и подчеркиваю имя. Сначала один раз. Потом еще. И еще. Три раза фиолетовыми чернилами с блестками. Потом обвожу его имя в кружок. Я прошу свою руку остановиться, но та не подчиняется. В ответ на мои требования она еще яростнее нажимает ручкой на бумагу.

Как только учебные планы оказались у каждого, профессор Абрамс зачитывает самое важное. Его занятия – частично мастерская, частично теория. Это означает, что каждый из нас напишет свое стихотворение, которое потом проанализируем; одновременно с этим мы будем читать стихи известных поэтов. Признаться честно, половины имен я даже не знаю: Данн, Плат, Байрон, По, Уилмот.

Судя по голосу профессора Абрамса, его не особенно интересует содержание курса. В некоторых местах, где говорится о домашнем задании и системе оценок, он хмурится.

Несколько раз Эмма пытается вовлечь его в разговор, но он ловко уходит от темы. Даже с последнего ряда мне ощутимо ее разочарование. Либо Томасу Абрамсу плевать, либо он понятия не имеет, как вести преподавательскую деятельность. Думаю, тут есть немного и того, и другого.

Вскоре занятие окончилось, и мы получаем свое первое задание: написать эссе на одну-две страницы о том, почему выбрали именно этот факультатив и какие авторы нас вдохновляют. Этого задания более чем достаточно, чтобы я пулей захотела умчаться в другую часть кампуса, а сюда больше не возвращаться.

Уже собираясь уходить, я останавливаюсь в дверях и оглядываюсь. Профессор теребит манжету, и в солнечных лучах поблескивает его золотое обручальное кольцо. Потом надевает куртку и встряхивает руками. Его действия по-прежнему изящны. По-прежнему плавные, как мелодия. И по-прежнему впечатляющи до дрожи.

Не желая, чтобы он поймал меня на подглядывании, я выхожу и едва не сталкиваюсь с кем-то в коридоре. Этот парень сидел на первом ряду; его имени я не помню. У него всклокоченные волосы и очки в черной оправе. С перекошенным капюшоном он выглядит довольно милым ботаником.

– Привет, – он приветствует меня так, словно знаком со мной.

– Привет… – пытаясь понять, знаю ли я его, наклоняю голову набок.

– Ты Лейла. Лейла Робинсон.

– Верно.

Я что-то устроила ему?

– А я Дилан Андерсон. Мы вместе ходим на историю.

– Да ну?

– Ага. Помнишь, как профессор Аллен вечно ковыряется в носу, пока пишет на доске?

– Да-да! Боже, как я могла забыть об этом? – я содрогаюсь всем телом. – Фу. Хуже не бывает.

Дилан смеется. Его смех глуповатый и неловкий. Мне нравится. Он поворачивается к девушке, которая сидела рядом с ним.

– Это Эмма Уокер.

– Привет, – я делаю взмах рукой.

– Приятно познакомиться.

Не понятно, почему, она говорит с большой осторожностью.

– Ты тоже ходишь на историю с нами? – спрашиваю я.

– Нет. Я пришла сюда, потому что Дилан рассказал мне про профессора.

– Ага, как же, – он шутя пихает ее локтем в бок, и в ответ она нехотя улыбается. – Она ужасная трусишка, когда приходится рисковать. Мы договорились ходить на занятия вместе, но потом она меня бросила одного.

– Боже, сколько драматизма, – Эмма притворяется раздраженной, но я замечаю, что это напускное. Ей нравится ощущать внимание Дилана.

Какое-то время они продолжают спорить, и мне становится ясно. После долгих лет практики я стала мастером по определению людей с разбитыми сердцами и безответно влюбленных. Эмма влюблена в Дилана, но он об этом не знает. А ее настороженный взгляд в мою сторону говорит о том, что она ревнует ко мне. Ко мне, к отвергнутой. Мне хочется сказать, что бояться ей нечего. Что я не представляю никакой опасности – разве что для самой себя, но точно не для других.

Я внимательно смотрю на них. Дилан: взъерошенные темные волосы, карие глаза и мальчишеское очарование с легкой застенчивостью. Эмма: каштановые волосы и карие глаза, которые светятся умом и зрелостью.

Они идеально подходят друг другу. Мне кажется, влюбленный и объект его любви всегда идеально подходят друг другу. И я не верю в чушь типа «Ты еще встретишь кого-то более подходящего». Более подходящий мне не нужен. Я хочу того, в кого влюблена.

Тут подает голос мое Эгоистичное сердце. Оно грохочет в груди от гнева и разочарования. Почему Калеб нас не любит?

Наше с ребятами внимание привлекает звук шагов, н мы поворачиваемся в сторону аудитории. Не удостоив нас взглядом, в коридор выходит Томас, высокий и неприступный. Когда проходит мимо нас троих, я чувствую, как у меня по коже бегут мурашки. Быстро дойдя до лестницы, он поднимается по ней, перешагивая через одну ступеньку.

Дилан резко вздыхает.

– Этот парень… отличается от всех других.

– Мне кажется, или он скучный? Я надеялась, Томас Абрамс совсем другой, – хмурится Эмма и складывает руки на груди. – Думала, окажется более дружелюбным или хотя бы ответит на мои вопросы. Я была бы очень рада научиться у него чему-нибудь.

Дилан в шутку гладит ее по голове, но Эмма шлепает его по руке.

– Я же говорил тебе. У тебя слишком завышенные ожидания, Эмми. Он обычный парень, который пишет стихи.

– Обычный парень? – возмущенно восклицает Эмма. – Ты даже представить себе не можешь, насколько он талантлив. Он один из лучших поэтов современности. Знаешь, сколько у него наград? Он творит магию.

Дилан поворачивается ко мне.

– Ничего подобного. Просто она на него запала, вот и все.

– Нет!

Глаза Дилана сверкают при виде взбешенной Эммы, и я усмехаюсь. Парни зачастую такие недогадливые. Она ему нравится, просто об этом он тоже еще не знает.

Они снова начинают спорить, и мне кажется, что эти двое всегда так себя ведут. Это их священный ритуал, а я третья лишняя. Уже решив извиниться и уйти, я слышу топот на втором этаже и поднимаю голову.

– Это что такое? – поморщившись, спрашиваю я.

– Участники театрального кружка. На втором этаже есть конференц-зал, и они используют его для репетиций, когда все аудитории заняты, – отвечает Дилан.

– Ого, – я впечатлена. – Здесь есть театральный кружок?

Эмма смеется.

– Ага. Это же «Лабиринт». Тут полно странных людей и тех, кто притворяется, будто разбирается в искусстве.

*** 

После экскурсии по северной части кампуса я спешу вернуться в реальность. На своих занятиях я сижу в каком-то оцепенении: в одну секунду умом здесь, а в следующую уже нет. Мягко говоря, это странно.

Под конец дня я по-прежнему ощущаю себя попавшей в ловушку, вспоминая его обжигающий взгляд. Я словно смотрю на мир сквозь голубоватый туман.

Он творит магию.

Не знаю, почему, но эти слова действуют на меня очень сильно. После окончания занятий я снова прихожу в книжный. На этот раз не буду покупать книги или создавать путаницу. Хочу познакомиться с профессором Абрамсом посредством его же слов.