Текст книги "Без взаимности (ЛП)"

Автор книги: Кент А. Сэффрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

ГЛАВА ПЯТАЯ

– Я запала кое на кого, – с улыбкой говорю я Каре.

– Что-что?

– Запала. Ну, знаете, когда не перестаешь фантазировать о ком-нибудь.

– Да. Я знаю, что это такое, – улыбается она. – И кто этот парень?

– О, а вот сейчас будет самое идеальное во всем этом, внимание, – усмехаюсь я. – Он самый недосягаемый из всех.

Он мой преподаватель. Форменный мудак. Женатый. Это увлечение трижды обречено на провал.

Нахмурившись, Кара сплетает пальцы рук.

– Извини. Ты меня запутала.

– Как же вы не понимаете? – вскочив с кресла, я начинаю ходить по кабинету вперед-назад. – Это безнадежно, я это знаю, и у меня нет никакого желания ходить с ним на свидания. Вообще никакого. Я не жду, что он признается мне в любви, поскольку не хочу, чтобы он меня любил. Да он и не полюбит.

– Потому что недосягаемый? – уточняет Кара.

– Ага. Именно так, – со смехом я откидываюсь в кресле.

– Это… интересно. Похоже на отступление на несколько шагов назад, но интересно. А если все изменится? И если ты захочешь большего?

– Не захочу, потому что он как раковая опухоль, – от моей аналогии брови Кары приподнимаются. – И я знаю, чем закончатся наши с ним возможные отношения. Рак меня убьет, и мне больше не придется молить о спасении. Я просто… – вздохнув, пытаюсь облечь свои чувства в слова. – Он отвлекает меня от – ну, сами знаете, от Калеба. Благодаря ему я чувствую себя нормальной. И если могу фантазировать о ком-то еще, то это означает, что мысли о Калебе слабеют и постепенно исчезают, – я тяжело сглатываю, когда чувствую смесь грусти, страха и легкого восторга. – Именно этого я и хочу. Жить своей жизнью и не думать о Калебе днями напролет.

Остаток встречи проходит быстро. Кара рада, что я двигаюсь дальше, но в ее взгляде заметна настороженность. Хотя беспокоиться ей не о чем. Мое увлечение безобидно. Оно мне нужно, чтобы просто отвлечься.

После окончания я иду в «Кофе со сливками», чтобы получить очередную порцию кофеина, и там вижу Эмму. Она стоит возле стойки и расплачивается за большую кружку кофе, когда я подхожу к ней сзади.

– Привет, – она делает неуклюжий взмах рукой, и я отвечаю ей тем же. Эмма относится ко мне с прежней настороженностью, что мне совершенно не понятно, ведь опасаться ей нечего.

– Эмма, послушай, э-э-э… – из-за ее внимательного взгляда я начинаю запинаться. – Я не… знаю, как тебе это сказать, но – м-м-м, давай просто скажу, и все. В общем-то, я в курсе, что почему-то тебе не нравлюсь, но еще знаю, что тебе нравится Дилан, – округлив глаза, Эмма замирает и заметно краснеет. – Все хорошо, я не собираюсь осуждать или что-то в этом духе. Просто хочу поставить в известность, что тебе не стоит меня опасаться. Я даже в поле твоего зрения не должна была попасть.

Высказавшись, я шумно выдыхаю. В ответ на мою откровенность Эмма ошарашенно на меня смотрит, хочет что-то ответить, но меняет решение. Несколько секунд – и ей удается взять себя в руки.

– Я… не знаю, что и сказать. Даже не понимаю, о чем ты говоришь.

Отрицание. Этим я тоже раньше занималась.

– Все нормально. Не нужно ничего объяснять. Просто знай, что я неопасна.

В ответ она усмехается.

– Ну да.

– Так и есть.

– Ты богиня с фиолетовыми глазами.

– А?

Эмма грустно улыбается.

– Это Дилан так тебя называет. Он без ума от тебя. Вы ведь в прошлом семестре вместе ходили на историю? Так он рта не закрывал, вечно говорил, как ты ему нравишься.

– Что? – со смешком недоверчиво переспрашиваю я.

– Да ерунда. Ты не можешь нести ответственность за чужие чувства. Это я себя глупо веду.

– Но у него нет ко мне никаких чувств, – не похоже, что Эмма мне верит, поэтому я продолжаю: – Хочешь, я докажу?

– Что докажешь?

– Что я ему на самом деле не нравлюсь. Это просто невозможно. Ведь он меня не знает, а вот тебя – да. Поверь мне: Дилану нравишься именно ты.

Возможно, мои фиолетовые глаза и черные волосы Дилан считает привлекательными, но я ему не нравлюсь, нет – это слишком громко сказано. В Нью-Йорке я привыкла, что парней привлекает мое лицо – в конце концов, я похожа на свою мать, королеву красоты Верхнего Ист-Сайда, – но сама я им никогда не нравилась. Они видели лишь красивое лицо, и никогда – меня. Я всегда оставалась для них незамеченной.

Калеб был единственным, кто знал настоящую меня, но этого оказалось недостаточно.

В карих глазах Эммы вспыхивает надежда, и у меня сердце болит за нее. В своей безответной любви она – это я.

– Я так не думаю, – покачав головой, она отпивает кофе.

– Может, дашь хотя бы шанс доказать это тебе?

– Ну ладно. Давай.

– Договорились.

Слегка улыбнувшись друг другу, мы с ней начинаем что-то новое, как мне кажется. Между нами заключено шаткое перемирие. Я покупаю кофе, пока Эмма меня ждет, а потом вместе выходим на улицу. Она говорит, что хочет посмотреть одну квартиру в нескольких улицах отсюда, поскольку планирует съехать из общежития.

– Это было ужасно. Меньше комнаты у меня в жизни не было, даже когда ездила в Нью-Йорк, – с содроганием рассказывает она.

– А почему бы тебе не пожить у меня? – это настолько спонтанное решение, что даже я о нем не была в курсе, до тех пор пока слова не произнеслись сами собой.

– Что?

– Да, – киваю я. – Думаю, это отличная идея. Я живу недалеко отсюда, и у меня есть свободная комната, которую ты можешь занять.

– Я не… А ты уверена?

– Ага. Хочешь пойти посмотреть?

– Прямо сейчас? – резко остановившись, спрашивает Эмма. – Да! С удовольствием.

– Отлично, – широко улыбаюсь я.

Пять минут спустя я впускаю ее в свою башню. На первом этаже пахнет краской и новыми полами. При виде строительной техники Эмма приподнимает бровь, но ничего не говорит. Мы поднимаемся на лифте, а затем она входит за мной в квартиру.

Теперь, когда она здесь, я оглядываю пространство ее глазами, и мне становится стыдно. В квартире открытая планировка, и кухню с гостиной разделяет островок, сейчас заваленный коробками из-под пиццы и контейнерами из-под китайской еды. На укрытом пледом диване валяются пустые упаковки чипсов и моих любимых конфет Twizzlers. На журнальном столике стоит мой наполовину открытый ноутбук, а рядом стопка тетрадей.

Единственное, что тут есть хорошего, – это раздвижные двери на балкон на кухне.

Смущенно улыбнувшись, я веду Эмму в дополнительную спальню, расположенной слева от моей. В комнате совершенно пусто, и, если откровенно, это самое чистое место во всей квартире.

– Твоя будущая комната, – говорю я, почти съежившись от того, какие у Эммы могут быть мысли по поводу моих жилищных условий. Это такое странное чувство, сродни навязчивости и уязвимости, когда вы показываете кому-нибудь, как живете. Я уже начинаю сожалеть о своей идее.

Эмма заходит в комнату и обходит ее кругом, идет мимо шкафа и ванной и останавливается у окна с видом на Альберт-стрит и университетский парк. Я беспокойно топчусь на пороге. Убеждаю себя, что это не страшно, если она откажется, но с каких пор чей-то отказ мне внезапно стал не страшен?

– Мне очень нравится, – Эмма поворачивается ко мне и радостно улыбается.

– Правда?

– Да. Тут так просторно. И здание мне очень нравится. И расположение удобное, – тут она хмурится. – Но сколько стоит аренда этой квартиры? Не уверена, что смогу это себе позволить.

Я вхожу в комнату и небрежно машу рукой.

– Ой, об этом даже не беспокойся. Зданием владеет мой отчим.

– Ничего себе! Правда?

– Ага. Оно еще не подготовлено под сдачу в аренду, но для меня сделали исключение. Я называю его своей башней.

– Значит, поэтому дом выглядит так, будто стройка еще не завершена, – она понимающе кивает. – Ты богатая, да?

– Мои родители богатые. А мне, наверное, просто повезло, – я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя неловкость, когда Эмма ничего не отвечает. – А что насчет твоих родителей? Я имею в виду, у тебя с ними близкие отношения?

– Нет. Я не… Обычно я их не обсуждаю, – теперь ее черед смущаться, поэтому мне хочется успокоить Эмму и сказать, что мы не всегда ладим с людьми, которые произвели нас на свет, но она не дает мне это сделать: – Как бы то ни было, совсем ничего не платить я не могу. То есть бесплатно жить здесь я не стану.

Сделав глубокий вдох, я обдумываю варианты.

– Окей, а как тебе такая идея: ты можешь вносить вклад другим способом. Например, покупать продукты. Или готовить. На все это я не гожусь. Вечно забываю купить что-нибудь. К конфетам, правда, это не относится.

Прищурившись, Эмма размышляет.

– Ага, это я могу. Конечно, я не великий повар, но готовить мне нравится. Постоянно готовлю Дилану. Так что да, согласна.

– Значит, по рукам? Ты переедешь ко мне?

– Да, – смеется она и, удивив меня, крепко обнимает. – Спасибо-спасибо-спасибо! Поверить не могу, что наконец-то нашла нечто стоящее. Я сейчас так счастлива!

Стиснутая в объятиях, я сдавленно отвечаю:

– Это будет здорово.

– Да! – Эмма отодвигается, светясь радостью.

Потом еще раз обходит всю квартиру. И мы назначаем дату ее переезда: завтра.

– Я бы переехала и сегодня, но у нас вечер поэзии, так что вряд ли найду кого-нибудь помочь принести вещи.

– Вечер поэзии?

– Ах да, – Эмма качает головой. – Я и забыла, что ты новенькая. Каждую субботу мы встречаемся в баре «Алхимия», он недалеко от кампуса. Вечер неформальный. Читаем друг другу свои стихи. Иногда там проходят театральные постановки, но сегодня по расписанию поэзия, и я буду читать кое-что из своего. Приходи.

– Конечно.

*** 

Надев белую вязаную шапку, я кутаюсь в застегнутую до подбородка фиолетовую шубу. Под подошвами высоких сапог похрустывает гравий, когда я подхожу к «Алхимии» и открываю красную дверь.

Внутри – небольшое помещение с кирпичными стенами и сводчатыми, как в церкви, потолками. Под ними – деревянные балки, украшенные рождественскими гирляндами. Тут тепло и пахнет фруктами. И как и в «Лабиринте», все вибрирует энергией.

Я оглядываю висящие на стенах картины и макеты гитар, заключенные в рамки ноты и вырезки из газет, нарисованные силуэты танцующих людей и черно-белые фотографии писателей, о которых я узнала буквально неделю назад.

– Лейла! – среди всеобщего шума я слышу голос Эммы и, повернувшись, вижу, как она машет мне рукой рядом с баром. – Иди сюда!

– Привет! – я протискиваюсь к ней и улыбаюсь, увидев, что она осторожно держит в руках три стакана с напитками. Забираю у нее один, и мы лавируем между столиками.

– Народ, это Лейла, моя новая соседка по квартире, – когда мы подходим к столику, говорит Эмма. Здесь сидят два парня: один Дилан, а другого я не знаю.

– Привет, – помахав рукой, говорю я.

Оба машут мне в ответ, а парень представляется как Мэтт. Дилан встает и предлагает мне стул.

– Привет, Лейла. Очень рад, что ты пришла.

Теперь, когда Эмма призналась мне, что ей нравится Дилан, я начинаю особенно тщательно анализировать его поведение. Он и застенчивый, и болтливый одновременно. Очаровательно стеснительный. У него ко мне безобидное влечение, примерно такое же, как и у меня к Томасу – которое требует держать язык за зубами, развлекает ночными фантазиями и заставляет мое сумасшедшее сердце биться быстрее. Это чувство не похоже на легкость и комфорт. И оно не похоже на то, что он чувствует по отношению к Эмме.

Поняв, что сижу между двумя потенциальными влюбленными, тем не менее я не двигаюсь с места. Мне нужно доказать Эмме, что Дилан к ней неровно дышит.

Наклонившись к Дилану, я спрашиваю:

– Как вы, парни, умудрились заказать себе алкоголь? Вы ведь несовершеннолетние.

Дилан с усилием сглатывает, когда я кокетливо ему улыбаюсь. А Эмма напрягается всем телом. Надеюсь, она мне доверяет.

– Это, в общем-то, бутафория. Во время вечеров «Лабиринта» здесь не подают алкоголь.

– И что же ты в итоге пьешь? – схватив его стакан, я делаю глоток.

У Дилана от удивления едва челюсть не падает, но потом он закрывает рот и неловко покашливает.

– Это Хемингуэй… с безалкогольным мартини.

– Какая скукота, – я картинно хлопаю ресницами, и Дилан едва не захлебывается своим напитком. Сжалившись над ним, я поворачиваюсь к Эмме. Ей что-то говорит Мэтт, но я знаю, что она не слушает. Все внимание Эммы сосредоточено на происходящем между мной и любовью ее жизни.

Я пихаю подругу локтем.

– Давай прогуляемся к бару.

И, не дожидаясь ее согласия, встаю. Ни капли не сомневаюсь, что она пойдет за мной. Мы подходим к бару, и, выбрав из меню какой-то фиолетовый коктейль, я облокачиваюсь спиной на деревянную стойку.

– Слушай мой план, – говорю я ей. Эмма выглядит грустной. – И взбодрись немного. Я готова доказать, что ты неправа.

– Флиртуя с ним?

– Да, но не только.

– Знаешь, наверное, я лучше пойду…

– Ты можешь просто расслабиться? Я попросила тебя довериться, – когда я многозначительно смотрю на нее, Эмма кивает. – Хорошо. Мне нужно, чтобы ты пофлиртовала с Мэттом. Хотя бы просто поговори с ним. Я буду отвлекать Дилана и готова поспорить на что угодно: в итоге он станет ревновать, да еще и разозлится на меня.

– Я не… – она мотает головой.

– Ну давай. Это будет весело. Да и потом, ему будет полезно побывать хотя бы немного в твоей шкуре.

Сморщив нос, Эмма обдумывает мои слова. Мне подают коктейль, и я делаю глоток.

– Тебе не кажется, что это… похоже на месть?

– Кажется. Но если ты ничего не сделаешь, Дилан так никогда и не поймет, что ты ему нравишься и что ему тебя, великолепной, очень не хватает. Так что да, пусть будет месть, – Эмма смеется, и я веду ее к нашему столику. – Считай это одолжением ему, ладно?

– Ладно.

На середине пути мои ноги замирают. Я чувствую, как внутри меня словно оживает, разливается по груди, животу и с сильной пульсацией петлями оборачивается вокруг позвоночника. Бросаю взгляд на входную дверь и вижу его.

Томаса. Профессора Абрамса. Объекта моего увлечения.

Наверное, я деградировала и превратилась в одну из тех рано созревших школьниц, которые хихикают и сплетничают про своих симпатичных учителей. Но в те времена я не обращала внимания ни на никого, кроме Калеба. Мне и в голову не приходило посмотреть по сторонам или начать жить своей жизнью.

Сейчас же я к этому готова. И мне необходимо вернуть себе контроль. Я хочу жить нормальной жизнью. Забавно, что безответная любовь, которая однажды меня уничтожила, теперь будет держать боль под контролем.

Широкими шагами Томас идет в сторону противоположной части бара и останавливается рядом с каким-то мужчиной, ниже его ростом и одетым более формально.

Я торопливо возвращаюсь к столику и сажусь. Эмма осуждающе смотрит на меня, и я одними губами отвечаю ей: «Извини». После чего возвращаюсь к флирту с Диланом, в то время как она болтает с Мэттом.

Парочка из нас с Диланом получилась так себе. Разговаривая друг с другом, мы остаемся вниманием в другом месте. Он поглядывает в сторону Эммы, которая, словно повысив ставки, теперь смеется в ответ на все, что бы ни сказал Мэтт. Тактика, конечно, оригинальностью не отличающаяся, но я так сильно ею горжусь, что с трудом слежу за выражением своего лица.

Сама же вопреки желаниям краем глаза слежу за Томасом. Высокий и худощавый, он стоит прислонившись к дальней от столиков и толпы стене. Мой профессор снял куртку, и ткань черной футболки натягивается на выпуклых мышцах груди, когда он проводит рукой по волосам. Неспешными глотками пьет пиво из бутылки и еле заметно улыбается стоящему рядом с ним невысокому мужчине, пока тот о чем-то рассказывает.

Когда Эмма заливается громким смехом, Дилан наконец прекращает притворяться, будто разговаривает со мной.

– И что тут смешного? – ворчит он, а я не могу сдержать смешок.

Интуиция меня не подвела. Дилан такой кретин. Покачав головой, я украдкой смотрю на Томаса. На этот раз наши взгляды встречаются. Голубое пламя пронзает меня сквозь разделяющее нас пространство, и я замираю. Держу зубами соломинку, но не делаю ни глотка. Даже дышать перестаю.

Он нашел меня.

Эта мысль звучит в моей голове снова и снова, даже когда Томас отводит взгляд и поворачивается к сцене. Что-то подсказывает мне, что мой профессор обо мне думает; по движениям мышц его челюсти я понимаю, что он сжимает зубы.

Томас меня ненавидит.

У меня на губах расцветает улыбка. Мне нравится, что он меня ненавидит. Видишь, Безнадежное? Такая безнадежность меня еще никогда не привлекала.

Я поворачиваюсь на звук включенного микрофона и вижу, что на сцене стоит друг Томаса. Он объявляет о вечере поэзии и представляет нам Эмму.

Когда та встает и идет к сцене с листком бумаги в руке, я желаю ей удачи.

– Спасибо, профессор Мастерс, за приятные слова, – со смехом говорит взволнованная и покрасневшая Эмма. – И спасибо всем, кто пригласил меня сюда. Я хочу прочитать кое-что, написанное уже давно. Стихотворение называется «Ты». Надеюсь, вам понравится.

Бросив взгляд на лист бумаги, Эмма складывает его и убирает в карман. Потом смотрит на сидящего рядом со мной Дилана. Уверенным и чистым голосом она начинает читать наизусть. Слова ее стихотворения просты, но наполнены тоской.

В течение всего повествования Эмма не отводит взгляд от Дилана, давая ему понять, что эти слова – воплощение любви, которую она к нему испытывает. Это так прекрасно, что впервые в жизни я чувствую, будто сделала что-то правильное. Соединила их, сделала обоих звездами на этом представлении. Разве есть человек, не желающий быть звездой? Об этом все мечтают – оказаться в центре внимания.

До присутствующих начинает доходить, что именно происходит. Они смотрят на их лица: изумленное Дилана и раскрасневшееся Эммы. От созерцания этого момента, этой разворачивающейся прямо передо мной истории любви, у меня на глаза наворачиваются слезы.

Так вот, значит, как выглядит взаимная любовь.

Сверкающая улыбками. И со слезами на глазах.

Мы тоже так хотим.

Но ничего подобного у меня никогда не будет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

К окончанию стихотворения я замечаю, что Томас куда-то ушел. Смотрю по сторонам, но не нахожу его. Я подскакиваю со своего места, пока не стихли аплодисменты – посреди шумихи мой уход никто не заметит.

В коридоре у стен стоят люди – кто-то прижавшись к своей половинке, кто-то в ожидании очереди в туалет. Тусклый свет придает помещению интимности и подстрекает к недозволенным в другом месте прикосновениям и глубоким поцелуям.

Томас мог пойти в туалет или вовсе уйти, но тут мой взгляд натыкается на покрытую ржавчиной коричневую дверь с табличкой «Выход». Она приоткрыта, и оттуда тянет холодом. Толкнув дверь, я выхожу в темный холодный переулок. У противоположной стены стоят мусорные контейнеры.

Холодный колючий воздух щиплет мой лоб и нос, и я чихаю. А потом еще раз. Поскользнувшись на покрытом ледяной коркой асфальте, я пусть и с трудом, но умудряюсь устоять на ногах.

– Да блядь! – восклицаю я и поправляю свою шубу, шарф и шапку.

– Кажется, выражаться тебе еще по возрасту рановато.

Охнув, я узнаю этот низкий голос. Томас отходит на шаг от пожарной лестницы и выдыхает колечки дыма. В желтом свете фонарей его лицо почти мерцает. Мое опьяненное влечением сердце подпрыгивает в груди и начинает колотиться с бешеной скоростью.

Он не надел куртку, и закатанные до локтя рукава открывают его увитые венами и усеянные волосками предплечья. Почему я так реагирую на его руки? От них трудно взгляд отвести. Не могу перестать фантазировать о том, каким может быть прикосновение Томаса. Словно дождавшись вида его магических пальцев, моя похоть напоминает о той ночи в темной квартире – как я стояла у балконной двери, наблюдала за падающим снегом и играла с собой.

– Уже можешь перестать таращиться, – затянувшись, Томас выдыхает облачко дыма.

– Я не таращилась, – вру я.

– Ну конечно.

Прислонившись к влажной стене, Томас скрещивает руки на груди, осторожно держа горящий кончик сигареты подальше от тела. Будто фейерверки, пылающие оранжевые искорки падают на обледеневшую землю. Я почти жалею, что не увидела, как он боролся с желанием закурить. Как его гнев сменился поражением – увлекательное зрелище.

Сама того не осознавая, я подхожу ближе, улавливаю легкий аромат шоколада и выхватываю у него сигарету. Сделав затяжку, едва сдерживаю рвущийся наружу стон.

– Вы правы. Я таращилась, – сознаюсь я и выдыхаю дым. – Но только потому, что у вас есть вот это.

Действие никотина мгновенно – он превращает меня в жидкость. Раз за разом, затяжка за затяжкой, словно растворяет мой мозг. Я чувствую себя смелой и непобедимой. Или же это мое безнадежное влечение к Томасу заставляет чувствовать себя сегодня почти бессмертной.

– Воровство – это грех, – говорит он мне.

– А я и не ворую, – улыбаюсь я. – Просто взяла на время. И не волнуйтесь, я беру на время только то, от чего кайфую.

Томас качает головой и почесывает подбородок.

– Ты, наверное, прогуляла школу в тот день, когда говорили, что курение вызывает рак.

Я смеюсь. Его слова вызывают в памяти мою аналогию, которой я делилась на днях Каре. Снова смотрю на его мерцающее лицо. Он моя личная луна – недостижимый и позволяющий восхищаться собой издалека. И он моя раковая опухоль, медленно меня убивающая. Я и не возражаю.

– Я не боюсь умереть, – выбалтываю я ему свои мысли и снова затягиваюсь. Томас смотрит на меня с незнакомым блеском в глазах, который мне не понять, как бы я того ни хотела. Хорошо, пусть это останется тайной; тайна не сможет навредить. – И потом, скорее всего, я и вправду могла прогулять в тот день. Я не из тех, кто посещает занятия без пропусков.

– А на кого ты похожа?

– Не знаю. На кого-то плохого. Я бросала школу. Не делала домашние задания. Учителя считали меня сущим кошмаром.

– Ты считаешь, все это уместно рассказывать своему профессору?

Томас стоит засунув руки в карманы и скрестив ноги. На нем черные зимние ботинки с серой подошвой; их брутальный вид заставляет меня улыбнуться.

– Но ведь сейчас вы не мой профессор. А я не ваша студентка. Я просто нарушительница.

– На твоем месте я был бы поосторожнее. С нарушителями правил часто случается что-нибудь нехорошее, – говорит он таким голосом, от которого пропадает мой собственный.

На губах у Томаса появляется сдержанная улыбка, в то время как он окидывает взглядом мое лицо. Я краснею, а по коже бегут мурашки. Он стал единственной точкой моего внимания. Вобрал в себя все грани моего мира, и все, что я сейчас вижу, – это его растрепанные ветром волосы и точеные черты лица. Я так поглощена им, что не сразу заметила, как он забрал у меня сигарету.

– Как бы сильно меня ни раздражала, я все же не хочу, чтобы ты заработала себе рак от моей сигареты, – говорит Томас, после чего делает затяжку.

– Ну и ладно. Подумаешь, – ворчу я. – Кстати, что вы делаете здесь на холоде, да еще без куртки? Разве вы не пропустите стихотворения своих студентов?

Он искоса на меня смотрит.

– Одежды на тебе хватит на двоих, и, кстати, хочу задать тебе такой же вопрос.

– Захотелось подышать свежим воздухом.

Зажав сигарету в зубах, Томас бросает на меня многозначительный взгляд. Его глаза говорят сейчас то же, что и на прошлой неделе он произнес вслух: «Ты ко мне неравнодушна».

По примеру Томаса тоже отвечаю взглядом. Склонив голову набок, я прищуриваюсь: «А не много ли ты о себе возомнил?»

Его смешок легкий и тихий.

– Да, мне тоже. Но потом вышла ты и все испортила.

– Вы такой общительный и доброжелательный, – я качаю головой. – Зачем взялись за эту работу, если так ненавидите и ее, и студентов?

– Не только студентов. Я терпеть не могу всех людей, – отвечает Томас. – Но работать-то все равно нужно, правильно?

– Вообще-то, я так не думаю. Разве вы не выдающийся и всячески премированный поэт? Разве не должны сейчас работать над новой книгой? Пьяный, взаперти, с отросшей бородой, или что-то вроде того.

– Уверена, что описываешь поэта, а не свои жизненные цели?

– У меня не вырастет борода. Я девушка, если вы еще не заметили.

В его поведении что-то меняется. Не знаю, что именно, но Томас словно с большей остротой ощущает мое присутствие. Как будто я прикоснулась к нему, не тронув и пальцем. От этого в моем теле оживает каждое нервное окончание.

– Как раз заметил, – бормочет он.

Такое чувство, будто он так же, не касаясь на самом деле, прикоснулся и ко мне, поскольку по коже проносится горячий электрический разряд, вызывающий волны дрожи. Я плотнее кутаюсь в шубу и потираю предплечья в попытке прогнать это ощущение.

Когда Томас бросает выкуренную сигарету и тушит ее носком ботинка, зимний ветер еще больше запутывает его черные волосы.

– Наверное, тебе пора возвращаться. Бойфренд ждет.

– Какой еще бойфренд?

– У которого ты отпила из стакана.

Мне требуется целая секунда, чтобы понять, о чем он говорит.

– О, вы про Дилана? – хихикаю я. – Тоже попались? Я и не знала, что настолько талантлива. Просто пыталась кое-кому кое-что доказать.

– И что именно?

– Что любовь не всегда без взаимности.

– Что ты знаешь про любовь без взаимности?

– Больше, чем вам кажется.

– Да неужели? Тебя бросил парень перед выпускным? Или – дай я угадаю – не позвонил после свидания? Разве не так выглядят истории любви в старших классах?

Внутри меня закипает обжигающая ярость. Как так происходит, что за считанные минуты рядом с Томасом я испытываю такой широкий диапазон эмоций? Почему в его присутствии я чувствую множество всего – пока не появляется ощущение, что вот-вот взорвусь? И меня совершенно ничего не пугает: ни его грубость, ни едкие комментарии. Я хочу дать ему так же много, как и получаю.

– Я понимаю, вам кажется, будто вы во всем разобрались, но это не значит, что нужно быть мудаком. И что, разве люди не могут любить, учась в школе? Вы это мне хотите сказать? Что возраст как-то связан с любовью? – я качаю головой. – Господи, ну и ограниченность.

– Считаешь, я во всем разобрался?

– А что, нет? Просто взгляните на себя. Люди постоянно говорят о том, какой вы гений. Все в классе хотят с вами поговорить, но время вы им не выделяете. Вы женаты, и я предполагаю, по любви, тогда что в таком случае вы знаете о ее безответной версии?

Я ненавижу его. Очень сильно. Ненавижу, что у него есть все. Что он обесценивает мои чувства к Калебу, хотя не понимает этого. Я ненавижу, что он самый счастливый человек на свете.

Но если это так, почему Томас таким не кажется?

Почему линии вокруг его рта такие резкие и глубокие? Почему у него взгляд человека, разбитого горем? Томас постоянно сжимает кулаки, и все его тело словно сворачивается внутрь.

– И правда. Какого хрена я знаю о безответной любви? – невесело улыбнувшись, говорит он.

О боже, я сказала что-то не так? У него какие-то проблемы в браке?

Я не понаслышке знаю, что в семье не всегда бывает только чистая радость или только сплошное горе. Моя мама сейчас замужем в третий раз. За все эти годы я поняла, что ее браки были просто удобными. Без страсти и любви. И они были обречены на провал.

Но я отказываюсь допускать подобное о Томасе. Не могу себе представить, что этот страстный угрюмый поэт может не быть влюбленным в свою жену. А ведь любви должно быть достаточно, разве не так? Ведь если нет, то что еще священного останется в этом огромном и невеселом мире?

А потом я кое-что вспоминаю.

– Подождите, получается, вы заметили? Из другого конца бара заметили, как я отпила из стакана того парня? То есть вы…

– То есть я что? Следил я за тобой? – Томас пронзает меня своим взглядом насквозь – таким мощным и таким серьезным.

– Да? Следил? – я облизываю сухие потрескавшиеся губы. Мне показалось, или он подошел ближе?

Наклонив голову, Томас ловит мой растерянный взгляд, и момент становится еще более интимным.

– Да, – немного протяжно и с ленцой говорит он. – Следил. Вообще-то, я не могу перестать наблюдать за тобой.

Как мы дошли до такого? Как от взаимных оскорблений и моей ненависти перешли к этому… разговору. Мое тело погрузилось в странное состояние, паникуя и возбуждаясь одновременно. По спине течет струйка пота, а внизу живота становится горячо.

– Что… – слова будто высыхают на языке. Я не в состоянии уложить это в голове – что Томас наблюдает за мной и что это случилось уже дважды: сейчас и в книжном магазине. В груди бушует опасная смесь чувств. Все распознать я вряд ли смогу, но среди прочего отчетливо ощущаю страх.

Томас усмехается.

– Подростки. Терпеть не могу поганых подростков, – бормочет он себе под нос. – Видела бы ты свое лицо.

Взбешенная, я рычу. Да он издевается, мать его!

Я снова издаю рык. Мы его ненавидим, говорит мое рассерженное сердце. Еще как ненавидим, соглашаюсь с ним я.

Насмешливый взгляд Томаса бесит еще больше. Глубоко вздохнув и не прерывая зрительный контакт, я наступаю ему на ногу. Изо всех сил.

Но он даже не вздрагивает. Мудак.

– Как вам такое для подростка? – звук моего тяжелого дыхания эхом распространяется вокруг нас. Отчасти я понимаю, что не должна была так делать. Поэтому мама и отправила меня на терапию. Мой самоконтроль стремится к нулю.

– Я бы сказал, это больше похоже на начальную школу, но откуда мне знать, чем заняты дети в наши дни? – я все еще под впечатлением от сделанного, и Томас пользуется моментом, чтобы добавить: – Кстати, ты дерешься, как девчонка.

– Я и есть девчонка, – сквозь зубы отвечаю я. – И я не дралась. Я наступила на ногу.

– Это в любом случае можно расценивать как нападение на учителя, не меньше, – я чувствую, как гудит в его груди, когда он говорит, и тут же понимаю, насколько близко к нему стою.

Оно твердое, его тело, теплое и живое. Ничего подобного я раньше никогда не чувствовала, что не совсем правда, ведь я уже ощущала рядом с собой мужское тело – в ночь, когда мы с Калебом занимались сексом. Но почему сейчас все это ощущается совсем по-другому?

Нужно отойти на шаг. Я понимаю это, но сделать ничего не могу. Мой гнев медленно сочится из пор тела, а что-то незнакомое заполняет образовавшуюся пустоту. В то время как моя не желающая следовать правилам нога наощупь ищет его. А найдя, слегка пинает.

– Вы больше не мой учитель, помните?

Томас смотрит на наши ноги – заостренный носок моего сапога упирается в закругленный носок его ботинка. Это так по-детски и ровным счетом ничего не значит, но мне нравится, как наши ноги смотрятся на припорошенной снегом земле. Одновременно мы поднимаем голову и, тяжело сглотнув, оба приоткрываем рот, выдыхая облачка пара.

Прежде чем успеваю понять, что происходит, раздается громкий скрип двери, и я делаю шаг назад.

– Томас. Так и знала, что найду тебя здесь, – это какая-то женщина, стройная, невысокого роста, со светлыми волосами и со стрижкой боб.

– Сара. Хочешь к нам присоединиться?

Ее проницательный взгляд перемещается с Томаса на меня, и я чувствую беспокойство, будто меня застукали. Будто я сделала что-то недозволенное.

– Нет, спасибо. Я…

– Уверена? А то мы тут ведем просветительскую беседу о гендерных ролях. Действительно ли девушки дерутся, как девчонки, или же это всего лишь созданный современной литературой стереотип?