Текст книги "Без взаимности (ЛП)"

Автор книги: Кент А. Сэффрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Его книга называется «Анестезия: сборник стихотворений». В Википедии написано, что это его первый полноценный сборник, который был выпущен почти год назад, с тех пор назван лучшей поэтической книгой года и получил кучу наград. Любопытный факт, что Томас Абрамс – самый молодой лауреат премии Маклауда, получил ее в свои двадцать девять лет. Он большой талант.

Я беру в руки тонкую книгу. У нее белоснежные страницы со словами, напечатанными черным жирным шрифтом. Листаю ее, в то время как в наушниках играет Лана и Blue Jeans. Пальцами провожу по витиеватым буквам на обложке.

Томас Абрамс.

Томас, темный курильщик и голубоглазый профессор.

В этой части магазина почти никого нет. Кто-то толпится в отделе научной фантастики – он чуть левее отсюда и спрятан за большой приставной лестницей и боковыми кирпичными колоннами.

Зная, что меня никто не заметит, я подношу книгу к носу и вдыхаю запах новых плотных страниц. Сделав вдох поглубже, внезапно ощущаю теплый аромат дыма. От музыкального ритма в ушах и от разлившегося по позвоночнику жара едва не теряю равновесие. Зарождающийся стон удивляет меня саму, и я резко открываю глаза.

Вот он, стоит, словно порожденный моим собственным воображением.

Взгляд, преследовавший меня сегодня повсюду, медленно опускается к книге в руках, которая закрывает нижнюю часть моего лица. В животе, где-то в районе пупка, рождается ощущение, будто кто-то потянул за мое серебряное колечко. Покашляв, я опускаю книгу и снимаю наушники.

– Я люблю запах книг.

Не похоже, что он мне верит. Под его задумчивым взглядом я острее ощущаю все слои одежды, что сейчас на мне. Слишком много одежды. И слишком жарко.

Дрожащей рукой отложив книгу в сторону, я пожимаю плечами.

– Можете это озвучить.

– Что озвучить? – словно анализируя меня, профессор наклоняет голову в сторону.

Кара обычно делает то же самое. Пытается меня раскусить, что я не выношу. Но сейчас свои чувства я описала бы совсем другими словами. Это что-то другое. Это чувство более смелое. Захватывающее. Неизвестное.

– О чем думаете. Я по лицу вижу – вы думаете, что я сумасшедшая. Что я идиотка, нюхающая книги.

Я жду, что профессор Абрамс согласится со мной, скажет «Угадала, прикинь!» Но, полагаю, выразится не буквально такими словами.

– Это… впечатляет, – кивает он, и на его губах появляется полуулыбка. – Ты читаешь меня, как книгу – хотя я бы предпочел, чтобы ты меня не нюхала.

Я с удивлением смеюсь.

– А вы забавный.

– Есть такое, да. Один из моих талантов.

– Ага. А какие у вас еще таланты? Нет-нет, дайте угадаю – преподавать, да?

– Да. Я был рожден, чтобы учить других, – невозмутимо отвечает профессор. Если не брать во внимание морщинки у глаз, его лицо словно высечено из гладкого камня.

– А. Несбыточные мечты. Понятно. Вы безумно талантлив.

Он с силой сжимает красиво очерченную челюсть.

– Вы сейчас подвергаете сомнению мои преподавательские таланты, мисс Робинсон?

Низкий голос профессора произносит мое имя так, словно оно течет густым шоколадным соусом. Ощущение, будто под действием его голоса сквозь меня проносится мощный будоражащий гул. Как так получается, что мне жарко и бросает в дрожь в одно и то же мгновение? Как он вообще может влиять на все это?

– Нет, профессор Абрамс. Я бы не посмела. Вы меня, в общем-то, пугаете.

Это правда. Абсолютная и непреложная. Он пугает, потому что оказывает на меня странное влияние, непонятное и небывалое.

– Все правильно. Я пугаю. Не забывай об этом, – одобряюще замечает он и, уже повернувшись уйти, в последний момент поворачивается ко мне. – А ты знаешь, что нельзя нарушать порядок расстановки книг?

Я не сразу поняла его слова. Он имеет в виду сделанное мной вчера?

– Я не…

Профессор бросает на меня недоверчивый взгляд.

– Это было глупо, не говоря уже о том, что неэффективно. Поменяла местами G и F? Да всем плевать. Если действительно хочешь кого-нибудь напугать, перепутай книги авторов с фамилиями на A с теми, у кого они начинаются на S. Чем шире разброс, тем больше будет паники.

Я сглатываю.

– Хорошо.

– И никому не говори, что это я тебе посоветовал.

– Хорошо, – снова говорю я.

Он наклоняет голову и улыбается.

– Я не знала, что вы меня видели. Вчера.

До этого момента мне и в голову не приходило, что я хотела быть им замеченной. И вслед за сегодняшним прозрением в классе ко мне внезапно приходит еще одно: я не хочу быть для него невидимой. Только не для него.

Но почему? Сама не понимаю. Что это за безумие?

– Я же говорил. У меня много талантов. И один из них – распознавать сумасшедших.

Я ахаю, а он усмехается. Он назвал меня сумасшедшей. Терпеть это не могу, но когда профессор Абрамс уходит, я чувствую не гнев.

Это что-то еще. Что-то волшебное.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Во всем, что касается искусства или литературы, я совершенно невежественная. И не понимаю, в чем привлекательность как первого, так и второго. Не понимаю, как какие-нибудь плавные линии на картине, бессмысленные слова в книге или осколок глиняной посуды могут вызывать у кого-то любовь и восторг.

Но я все равно не меньше сотни раз, начиная с понедельника, прочитала книгу стихов Томаса. На самом деле, она составляла мне компанию в бессонные ночи целую неделю. Напечатанные на бумаге слова словно проникли под кожу. Я чувствую их повсюду и все время, будто они мне давно знакомы. Они мои друзья. И я знаю, почему те слова именно такие.

Как будто я в курсе, о чем думал Томас, когда писал те строки.

Эмма была права – он действительно гений. Творит магию. До переезда в Бруклин он учился здесь и основал Лабиринт, онлайн-дневник, где выкладывал отрывки из стихотворений поэтов – как начинающих, так и известных, – а также прозу и сценарии.

Я сильно далека от него и его коллег, но все равно вернулась в «Лабиринт», в эти дебри искусства. Я снова прогуляла политологию – как и на прошлой неделе, – но мне плевать. Хочу опять оказаться внутри этого загадочного здания.

Едва войдя, чувствую, как внутрь тела просачивается тепло. Поскольку сейчас я никого не преследую, то решаю не спеша все осмотреть. Здесь пахнет походным костром – дымом и маршмеллоу – и по-прежнему шумно: все вокруг вибрирует энергией.

Каблуки моих сапог стучат по отполированному бетонному полу. Кирпичные стены в индустриальном стиле увешаны фотографиями и яркими флаерами. Я рассматриваю каждое лицо на фото; большинство снимков групповые и сделаны в каком-то баре. Флаеры приглашают на лекции – некоторые уже прошли, некоторые еще только состоятся, – прослушивания по вокалу, выступления групп, театральные постановки и так далее.

Свернув за угол, я чуть не врезаюсь в кого-то. Парень несет стопку каких-то бумаг и явно торопится. Тихо приношу ему свои извинения, но он не обращает на меня никакого внимания. Из ближайшей ко мне аудитории доносится хохот, и я улыбаюсь. Звук торопливых шагов наверху означает, что актеры так и не нашли себе другое помещение для репетиций.

Это место очень необычное. Все здание похоже на живое дышащее существо.

Я захожу в аудиторию. Как и в прошлый раз, сажусь на последний ряд. Спустя несколько минут приходит профессор Абрамс. Он снимает и вешает на спинку стула свою куртку, под которой на нем плотно сидящая на широкой груди и плечах черная рубашка. Вальяжности, которую он демонстрировал в книжном магазине, как не бывало. В этих стенах Томас напряжен и будто высечен из скалы, но по-прежнему очень красив.

Как и в прошлый раз, он поправляет манжеты рубашки. Я так понимаю, это своего рода ритуал, который помогает ему подготовиться к грядущим мучениям.

– Нужен круг, – удовлетворившись состоянием своих манжет, объявляет он. Все мы растерянно молчим и не двигаемся с места. Он оглядывает нас взглядом своих сверхъестественно красивых глаз. – Кто из вас уже присутствовал на мастерских?

Не дожидаясь ответа, профессор качает головой.

– Не важно. Мне плевать. Но на моих занятиях вы будете сидеть, образовав круг, и… – он складывает руки на груди, – будете зачитывать вслух свои работы. Мы возьмем паузу на размышления, а потом обсудим. Я хочу, чтобы каждый принимал активное участие, и повторяющиеся комментарии мне не нужны. Если кто-то другой озвучил ваши мысли, придумайте что-нибудь еще. Все ясно?

Никто и слова не произносит. Никто даже не дышит.

Профессор Абрамс резко вздыхает.

– Всем все ясно?

Выйдя из транса, мы киваем и вскакиваем со своих мест. Класс наполняется звуками, которые издают скрежещущие по полу ножки стульев. Пять минут спустя мы сидим полукругом, а профессор примостился на своем столе, опершись локтями на бедра и сцепив пальцы.

Я оказалась сидящей ровно напротив него – прямо на линии огня. К концу занятия мне не выйти отсюда живой и несожженной дотла.

Выпрямившись, профессор Абрамс берет со стола тонкую желтую папку и открывает ее.

– Тот, кого я назову, расскажет о своем эссе, о своем любимом авторе и как он вас вдохновляет на попытки писать, – он поднимает голову и морщится. – Я сам себе наскучил, пока это говорил, но того требует программа.

Эмма улыбается и садится ровнее. Она рада любому шансу пообщаться со своим любимым поэтом, похожим на рок-звезду. А вот я сижу ссутулившись, потому что напрочь забыла о домашнем задании.

Затаись. Спрячься.

Но эту мысль я тут же гоню прочь. Оказывается, мне хочется, чтобы он обратил на меня внимание. И не хочу, чтобы его взгляд едва заметно скользнул по мне, как по другим студентам. Я жажду, чтобы мой преподаватель увидел меня, даже если при этом тянет свернуться калачиком на стуле и стать невидимкой в аудитории, полной людей.

И в голове у меня опять возникает все тот же вопрос. Что это за безумие?

Профессор зачитывает имена из списка и перебивает студентов, едва те начинают говорить. Его взгляд потускнел. Я это вижу. Интересно, заметно ли это другим?

Я сижу беспокойно, то и дело поправляю юбку и одергиваю рукава, но все же успеваю слушать и восхищаюсь тому, как эти люди говорят о своих идеалах.

Я хочу быть похожим на Хемингуэя. Писать откровенно и безукоризненно.

А я люблю Шекспира. Если мне удастся написать хотя бы одно стихотворение, как он, я умру счастливым.

Меня завораживает страстью, пронизывающая их слова, и цели, которые они перед собой ставят: что-то сделать, кем-то стать. Я завидую такой любви. Любви, которая не делает тебя одинокой и не превращает в эгоистку. Любви, дающей цель.

Мильтон, Роберт Браунинг, Джеймс Джойс, Байрон, Эдгар Аллан По, Стивен Данн, Джойс Кэрол Оутс, Гиллиан Флинн, Дженнифер Иган, Нил Гейман, Сильвия Плат.

Эти имена мне не знакомы, но у меня появляется желание узнать о них. Беспокойство нарастает и усиливается. Дыхание учащается от витающей в воздухе возможности окунуться в этот мир – с кирпичными стенами и бетонными полами, с неприветливыми профессорами с глазами цвета раскаленного пламени и холодной воды.

Спрыгнув со стола и положив руки на пояс, профессор Абрамс прерывает мои размышления. Что случилось?

– Я не планировал что-то говорить, поскольку это меня не касается, но раз я ваш учитель, то, естественно, должен обращать внимание на такие вещи. Да и вряд ли смогу себя остановить, но это к делу не относится, – он шагает взад-вперед, а потом хмурым взглядом окидывает класс, ни на ком при этом не останавливаясь.

– Все только что озвученное говорит лишь о том, что вы восхищены каким-нибудь автором и что хотите писать, как он или она. Кажется, вы не понимаете, что такое вдохновение. Это не начать копировать Хемингуэя, Шекспира или Плат. Это и не про стремление быть на кого-то похожим. Стремлениям или амбициям тут вообще места нет. Вы просто делаете именно то, что действительно хотите, и учить мне вас тут нечему. К сожалению, мне нужна эта работа, поэтому… – вздохнув с досадой, профессор Абрамс запускает пальцы в волосы.

– Скажу только раз и больше повторяться не буду: есть большая разница между просто процессом сочинительства и созданием искусства. Сочинять стихи может каждый, а вот для создания чего-то стоящего вам нужно раскрыть свой талант. Читать – это хорошо. Читайте сколько хотите, но устанавливайте свои правила, а не просто следуйте чужим. Стремитесь воплотить в жизнь то, что этого воплощения жаждет. Стремитесь делать свое, а не переделывать написанное кем-то еще. Потому что, откровенно говоря, вы должны предпочесть умереть, нежели стать чьей-то копией.

Мой преподаватель тяжело дышит, вздымающаяся грудь натягивает ткань рубашки. Суровые черты его лица преобразились от накала эмоций. Вот он, тот поэт, про которого говорила Эмма. Полный страсти и неуемной энергии. Гениальный. Творящий магию.

У меня по коже рук бегут мурашки и бросает в жар. Пальцем я провожу вверх и вниз по корешку его книги. От ощущения гладкой текстуры под моими прикосновениями в груди наливается что-то тяжелое. От чего я прикусываю губу. Словно улавливая мои действия, в этот момент профессор Абрамс бросает на меня взгляд. Какое-то время мы смотрим друг на друга, после чего оба отворачиваемся. В это короткое мгновение я замечаю вспышку в его глазах, а голубой цвет стал настолько насыщенным, что у меня перехватило дыхание.

Пылкая речь профессора Абрамса вызывает всеобщий интерес. Эмма первой начинает задавать вопросы. А кто вдохновляет вас? Чьи стихи и прозу вы читали в детстве и юности? Вы всегда знали, что будете поэтом? Вы каждый день пишете? Он увиливает от каждого, не разглашая ни имен любимых авторов, ни деталей своего писательского ритуала – как назвала его Эмма – и постоянно задавая встречные вопросы.

Я смотрю на профессора во все глаза. Стараюсь замечать всякие мелочи, привычки. Например, он стискивает челюсть, когда ему кто-то докучает. И сдерживает резкий комментарий, когда кто-то, не обратив внимание на его раздражение, продолжает говорить. Всякий раз, когда мой преподаватель сдерживается от грубости, я чувствую уже ставшее привычным тянущее ощущение в районе пупка.

Когда занятие заканчивается, каждый оставляет свою домашнюю работу на столе, и это означает, что мне повезло. Не могу понять, рада ли я или расстроена. Собираю свои зимние вещи, чтобы уйти, как вдруг меня останавливает голос профессора, резкий, как удар хлыста.

– Мисс Робинсон, могу я попросить вас ненадолго задержаться? – он даже не смотрит на меня. Его взгляд направлен на эссе, которые он собирает в стопку.

Аудитория уже опустела, когда я подхожу к широкому деревянному столу, разделяющему нас теперь. Это странно, что я замечаю, как мой преподаватель отличается от самого же себя во время занятия, которое закончилось несколько минут назад? Он больше не суровый профессор. А просто… Томас.

Это возвращение парня из книжного магазина словно впрыскивает в меня порцию озорства и дерзости. Я чувствую себя безрассудной, проказливой и легкомысленной. Улыбнувшись, смотрю на него с самым невинным видом: широко распахнув глаза и слегка приподняв брови.

– Да, профессор?

Но поддаваться на мою уловку он явно не в настроении. Пробежавшись пальцем по стопке эссе, Томас смотрит при этом на меня, и я понимаю, что попалась. В любую секунду он спросит о моем домашнем задании. Сердце пускается вскачь.

– Что ты делаешь в моем классе? – интересуется он, стиснув челюсть. Да, я влипла.

– Что вы имеете в виду?

– Ты явно не поэт, – Томас изучает меня взглядом. – На самом деле, я даже сомневаюсь, любишь ли ты книги. Вот и напрашивается вопрос: что ты делаешь в моем классе?

– Я люблю книги! Я постоянно читаю, – меня бесит, что он видит меня насквозь и что знает: я здесь обманом.

Но разве мне не этого хотелось? Не того, чтобы он заметил меня? Бессмыслица какая-то. В моей реакции на него нет совершенно никакой логики.

– И какую последнюю книгу вы прочитали? – в его вопросе звучит вызов.

Твою. Но я не произношу это вслух.

– Она называлась… М-м-м, что-то вроде… Забыла название, но что-то про любовь. Э-э-э, влюбленные с детства женятся, и у них появляется куча детей.

– И кто твой любимый автор? Уверен, ты не могла не запомнить такую деталь.

А Томас упрям. Вот только он не в курсе, что я тоже.

– Их много, так сразу и не сосчитать.

Томас опирается ладонями на стол и всем своим крупным телом склоняется надо мной.

– Назови хотя бы одного.

Он теперь так близко, что я вдыхаю его запах. Пьянящее сочетание сигаретного дыма и шоколада превращает мой мозг в кашу. Я делаю шаг назад.

– Знаете, я опаздываю на пару, мне пора, тем более что нужно дойти до другой части кампуса, поэтому…

– Назови имя одного автора, которого любишь, и я тебя отпущу.

Я уже готова сдаться и сбежать отсюда. Но вместо этого выпаливаю:

– Ш-шекспир.

От сильной пульсации вена на шее Томаса кажется живой, будто может в любой момент броситься на меня и выплеснуть бурлящий внутри гнев.

Томас медленно качает головой.

– Попробуй еще раз.

– Мы так не договаривались. Я ведь назвала…

Он поднимает свой длинный указательный палец.

– Один. Всего один автор.

Боже. Я почти издаю стон, пока изучаю суставы его пальца. Палец выглядит так, будто часто держит ручку. Будто, да… творит магию, которая сочится из слов и стихов. Стихов, которые я не могу перестать перечитывать. Интересно, что будет, если Томас случайно ко мне прикоснется. Скорее всего, я умру на месте.

– Вы. Я вас люблю.

Минуточку… что?

Выпучив глаза, я резко зажимаю рот ладонью. Не может быть, чтобы слова вырвались наружу. Кроме Калеба, я это никому не говорила. Хотя тот недопонял подтекст – решил, будто это было сказано по дружбе.

Но сейчас мне нужно пояснить.

– То есть люблю ваши работы. Я…

Томас снова стискивает зубы, но на этот раз выглядит более опасным, потому что у него еще дергается правый глаз.

– Я знаю, что ты здесь лишняя, поскольку тебя нет в официальных списках, так что ты нарушаешь правила. И я хочу, чтобы немедленно прекратила. Больше сюда не приходи.

Меня тянет согласиться, но мысль больше не приходить ужасает гораздо сильнее, нежели регулярно оказываться принимающей стороной гнева Томаса.

– А то что? – интересуюсь я и хватаюсь обеими руками за край стола.

– Тебе не понравится.

– И что именно? Это аудитория, а я студентка. Почему я не могу быть здесь?

Пригвоздив меня взглядом, он еле заметно приподнимает уголок рта в насмешливой улыбке.

– Ты правда веришь, что это сработает?

– О чем вы?

Томас снова наклоняется, и мне невыносимо хочется толкнуть этот стол. Он ощущается скорее разделяющим нас океаном, нежели деревянной поверхностью в несколько десятков сантиметров шириной. От того, что Томас стоит совсем рядом, усиливается громкость всех окружающих нас звуков. Разговоров, смеха, топота чьих-то ног. Словно земля меняет угол наклона, покачиваясь из стороны в сторону, и единственный якорь, удерживающий все окружающее на местах, – это Томас. Как вам такое безумие?

– Ага, хочешь, чтобы я произнес это вслух, – его голос стал ниже на целую октаву. Стал низким и хриплым. А слова слились воедино. – Я знаю твой секрет, Лейла.

От того, что он произнес мое имя, в сердце что-то вспыхивает, а по коже проносятся обжигающие искры. Насколько я могу судить, мое имя самое обыкновенное, но голос Томаса и движения его языка у губ сделали его особенным. Я издаю невнятный писк, потому что внезапно разучилась говорить.

– Думаешь, я не знаю? Тебя выдают глаза, – он оглядывает все мое лицо и останавливается на глазах. Взгляды наших глаз встречаются – его голубые и мои фиолетовые. Оттенки не похожи, хотя принадлежат к одной части спектра.

– А что с моими глазами? – еле слышно спрашиваю я, стараясь собрать воедино мысли.

Уголки его губ приподнимаются, и моим холодным пальцам хочется к ним прикоснуться и почувствовать движения мышц.

– Они плохо скрывают эмоции, – кривоватая улыбка Томаса превращается в усмешку. Темную и дурманящую, как шоколад. Мы хотим попробовать. На этот раз я полностью согласна со своим сердцем.

– Какие эмоции? – словно робот, тупо переспрашиваю я. Пластмассовая кукла – вот кто я сейчас.

– Ты ко мне неравнодушна.

У меня уходит несколько секунд, чтобы уложить в голове только что сказанное.

– Ч-что?

Томас отодвигается и пожимает плечами.

– Это очевидно.

– Что? – снова хрипло восклицаю я. Мой пластмассовый мозг понемногу оживает. – Чушь какая! Я не… Это неправда, – он снова пожимает плечами. Так дерзко и самонадеянно, будто весь мир крутится вокруг него. Я сжимаю кулаки. – Да. Неправда. Я не запала ни на вас, ни на кого-либо еще, если уж на то пошло.

Томас кивает.

– Конечно.

– Да нет же, – обозленная от ощущения собственного бессилия, говорю я.

– Ну ладно.

Его небрежный ответ, его неверие, снисходительный взгляд красивых глаз, – от всего этого мне хочется ударить Томаса. А потом поведать о своих секретах. Эта мысль застает меня врасплох – ничего подобного меня раньше делать не тянуло. Я никогда не хотела, чтобы кто-нибудь рассмотрел черную дыру в моей душе. Я и сама не хочу ее видеть.

Это отвратительно, Лейла. Как ты можешь допускать подобные мысли по отношению к собственному брату?

Звучащий в голове голос моей матери злит меня еще больше. Ее голос, время от времени всплывающий в памяти, мучает меня и говорит, что мне необходима Кара, чтобы та вправила мне мозги.

Сделав глубокий вдох, я беру под контроль разбушевавшиеся эмоции. В этот момент я ненавижу Томаса Абрамса и хочу, чтобы он об этом знал. Мои тазовые кости вжимаются в край стола, когда я подаюсь вперед и спускаю гнев с поводка.

– Не хочу вас расстраивать, профессор Абрамс, но старики меня не привлекают. У них всегда этот сладковатый запах, который мне не нравится, и поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве эта штуковина внизу с возрастом не сморщивается?

Я настолько разозлилась, что мне плевать на произнесенные слова, но злости при этом не удалось отвлечь меня от всплеска жара в животе и от собственных попыток не смотреть на… то, что сейчас было упомянуто, – небольшую выпуклость, спрятанную под молнией его джинсов. Представив, как он будет выглядеть, каким твердым окажется на ощупь, я чувствую, как все мое тело омывает теплом.

– Без понятия, мисс Робинсон, – мягкий вкрадчивый Томаса голос возвращает меня из транса. – Думаю, у меня еще осталось несколько несморщенных сантиметров, но спасибо за совет. Может пригодится, когда через несколько лет начну в панике измерять свой член.

Член. Он сказал слово «член». В присутствии меня, его студентки. Это совершенно недопустимо. От переизбытка энергии я ощущаю собственный пульс кожей всего тела. Она взмокла от пота. Ее покалывает.

Что происходит?

Он надевает куртку и одним ловким движением застегивается. Глядя на меня в упор, Томас говорит – вернее, приказывает:

– Больше сюда не приходи.

И выходит из аудитории.

*** 

Ночь бессонная и снежная. Я стою у балконной двери, прижавшись обнаженным телом к ледяному стеклу, и наблюдаю, как падает снег.

Мне жарко, очень жарко. Опустив голову, я замечаю, что внутренняя сторона бедер покрыта алыми брызгами, которые почти скрыли паутину голубых вен под светлой кожей. Из-за сочащейся из меня влаги бедра скользят друг об друга. Нарушив свое жесткое правило, я прикасаюсь к припухшим складкам между ног. В ответ на это прикосновение мышцы бедер вздрагивают. Ощущения незнакомые и невообразимо приятные. Кожа под пальцами кремово-влажная, гиперчувствительная, а каждая клетка словно умоляет о чем-то.

Ты ко мне неравнодушна.

Целый день я не могла думать ни о чем другом. Представив, как Томас еле слышно шепчет эти слова мне на ухо, я вздрагиваю.

Да, это правда.

Сама не понимаю, как так случилось, но я увлечена им. Знаю, что он женат. Знаю, что мудак. Грубый, наглый и вроде бы гениальный поэт – но, может, именно это меня в нем и притягивает. Я не хочу, чтобы он меня любил. И надежда на взаимность мне не нужна. Надежда убивает. Она мучительна. Того, что есть, мне более чем достаточно.

Поднимаясь из глубин, острейшая потребность в удовольствии проносится сквозь мое сердце, разум и все тело целиком. Между ног пульсирует и становится мокро, как и всякий раз, когда я смотрю порно. Я еще никогда не доводила себя до оргазма, потому что это ощущалось чем-то грязным, чем-то неправильным – посметь дать себе наслаждение. А после того, что сделала с Калебом, я не чувствовала себя заслуживающей наслаждения. Поэтому моим главным правилом было не трогать себя.

Но эту пульсацию игнорировать слишком тяжело. Она чересчур сильная. И чересчур убедительная. Живая. Словно моя вагина может дышать и имеет свою волю. Она заставляет меня прикоснуться к себе. Он заставляет меня прикоснуться к себе. Прикоснуться к клитору и истекающим влагой складкам. Сначала медленно. Я медленно и лениво рисую пальцами круги. Потом ускоряюсь – торопливые неистовые движения, от которых извиваюсь всем телом. Моя маленькая грудь сотрясается и дрожит, розовые соски стали твердыми, и я стискиваю их пальцами другой руки.

Это Томас заставляет меня играть с моим телом. Он мог бы положить сейчас свою смуглую руку поверх маленькой и светлой моей. Я марионетка, а он мой скрытый от глаз хозяин, держащий в руках нитки километровой длины.

– Томас, – шепчу я и в этот момент рассыпаюсь на куски. Я кончаю, думая о Томасе, о его горячности и о его стихах. Внутри тела все вибрирует, заставляя меня стонать, и, внезапно почувствовав чудовищную усталость, я прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Даже погрузившись в возбуждение, я понимаю, насколько все это неправильно, нездорово и неприемлемо. Но еще это освобождает. Этакий ритуал очищения, который хоронит мою прошлую страсть. Я двигаюсь дальше. Я – нормальная.

До этого существовала Лейла Робинсон, безумно влюбленная в сводного брата. А теперь я Лейла Робинсон, увлеченная своим профессором поэзии.

Я открываю балконную дверь. Ворвавшийся морозный ветер вздымает шторы. На разгоряченную кожу сыплются снежинки, охлаждая, потом замораживая и делая ее почти синей.

Раскинув руки в стороны, я смеюсь.