Текст книги "Без взаимности (ЛП)"
Автор книги: Кент А. Сэффрон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Слова Томаса не выходят у меня из головы, но понимаю я их не сразу. А когда смысл наконец становится ясен, с облегчением выдыхаю и чувствую, как все мое существо наполняется нежностью. Не давая никаких надежд, он все же пообещал мне, что не бросит, как Калеб. По крайней мере, не сделает это без предупреждения.
Отпустив подол юбки, я круговыми движениями втираю его сперму в кожу шеи и подбородка, надеясь заполучить его в себя как можно глубже. Слизываю несколько капель, которые собрались в уголках рта. Они на вкус как самый лучший шоколад на свете – терпкий и солоноватый.
Шумно втянув в себя воздух, Томас рывком поднимает меня на ноги, другой рукой при этом подтягивая свои штаны. От внезапной боли в коленях я взвизгиваю.
– Что случилось? – нахмурившись, спрашивает Томас. – Я сделал тебе больно?
Его беспокойство облегчает мою боль.
– Нет. Это просто… Кажется, я разбила коленку, когда упала. Ничего страшного.
Прежде чем я успеваю договорить, Томас уже стоит передо мной на коленях. Приспускает мои колготки еще ниже и осматривает колени. Идет кровь. Тихо выругавшись, он расстегивает мой правый сапог.
– Что ты делаешь? – я хватаюсь за его плечи, когда он поднимает мою ногу и снимает сапог. Земля такая ледяная, что начинаю дрожать. Я ощущаю себя истекающей кровью Золушкой, которая только что отсосала своему порочному Прекрасному Принцу, а сейчас, вместо того чтобы надеть мне на ногу туфельку, он снимает с меня сапоги.
– Ты не можешь пойти домой в таком состоянии, – отвечает Томас и снимает с меня второй сапог. – Раны нужно промыть и перевязать, – расправившись с сапогами, он стаскивает с меня гетры и колготки, и теперь нижняя половина моего тела открыта всем ледяным ветрам. – Пойдем, у меня есть аптечка.
Его слова заставляют меня замереть. Они словно встряхивают меня и рассеивают морок. Мои действия становятся однозначными и кристально понятными – я смотрю на них со стороны, будто не сама их совершила. Я сделала ему минет на заднем дворе, прямо напротив окна, в которое наблюдала за ним и его женой.
Господи, я такая шлюха. Даже присутствие Томаса не может сгладить мою вину.
– Лейла.
Я перевожу взгляд на него, на его бесстрастную позу и все еще окрашенные возбуждением щеки.
– Я не могу… Не могу пойти туда.
Томас молчит. Словно понимает, почему я не могу. Словно осознает свершившееся безумие. Но есть правила, которые люди не должны нарушать. Я не могу стать пресловутой Другой Женщиной и войти в их дом.
Оглядев мои ноги, он задерживается взглядом на животе, как будто сквозь свитер видит мою тату.
– У тебя из-за меня идет кровь, так что мне тебя и лечить, – его слова звучат рассерженно, но сдержать танцующих бабочек в животе мне все равно не удается.
Томас разворачивается и идет к дому, неся мои гетры, колготки и сапоги.
Какое-то время я стою не шелохнувшись, после чего поправляю свою шубу и иду вслед за ним. Он уже стоит у двери и ждет меня. Открыв дверь, Томас отходит в сторону, чтобы я вошла первой. Сам факт появления в его доме через заднюю дверь делает ситуацию еще более непозволительной. Как будто это взлом. Плечи Томаса напряжены, как будто его посетила та же мысль. Мы с ним оба нарушители. Ночные воры.
Холодильник и свет над плитой издают еле заметное жужжание. Типичный звук типичной кухни, но я все равно в восторге – ведь это дом Томаса, и я сейчас здесь.
Он стоит рядом с кухонным островком – не долго, но достаточно, чтобы я заметила и удивилась. Почему Томас выглядит потерянным в собственном доме?
Словно выйдя из транса, он бросает на стол телефон, кошелек и ключи.
– Садись. Пойду принесу аптечку.
Слушая его удаляющиеся шаги, я пользуюсь возможностью оглядеться. Рядом с дверью на столе стоит кофемашина с подставкой для чашек. Наверху висит кружка с эмблемой Нью-Йоркского Университета, и я прикасаюсь кончиками пальцев к холодной керамике, понимая, что сильно скучаю по этому городу. Томас учился там, когда мне было лет восемь или девять. Он жил со мной в одном городе. Наверное, мы с ним не раз пересекались – будущий поэт и я. Родственные души. Возможно, я видела его в толпе и не замечала.
У его дома открытая планировка, и с кухни хорошо просматриваются гостиная и столовая, обе освещенные тусклыми светильниками. Я провожу руками по кожаному дивану, на котором он сидит по ночам и проверяет работы студентов.
Слева от меня лестница и коридор, куда пошел Томас. Отсюда слышно, как он в ванной ищет аптечку. Босыми ногами бесшумно ступая по деревянному полу, я останавливаюсь у приоткрытой двери в какую-то комнату. Она словно приглашает войти нарушительницу вроде меня.
Тяжело сглотнув, я открываю ее шире и вижу множество коробок и огромный стол, освещенный лишь льющимся из окна лунным светом. Провожу пальцами по поверхности и чувствую ее неровности. У этого стола есть история и характер. И он совсем не похож на отполированный рабочий стол, что стоит у него в кабинете. Этот мне нравится больше.
На нем ничего нет, кроме небольшой покрытой пылью лампы.
Даже ручек нет. Интересно, это вопрос организованности или чего-то другого. Кажется, второе.
Я перевожу взгляд на гору коробок у стены. На них написано «Старое», «Нью-Йоркский Университет», «Стихи», «Литературоведение» и так далее. Мое внимание привлекает заклеенная коробка с надписью «Амнезия».. Мне хочется вскрыть ее и заглянуть внутрь. Интересно, у меня есть шансы, что он не заметит пропажу, если я заберу отсюда что-то с собой?
– Даже не вздумай.
Подпрыгнув от неожиданности, я разворачиваюсь.
– Ты о чем?
Томас включает настольную лампу, одним щелчком делая комнату более уютной. Желтый свет такой же, как и в его кабинете в «Лабиринте», что тут же напоминает мне о нашем сексе. Я прижимаю руку к животу, где сейчас стало дурно.
– Брать мои вещи без разрешения.
– И не собиралась, – усмехаюсь я. – Я просто осматриваюсь.
– Как ни странно, я не удивлен, – сдержанно замечает Томас. – Садись, – показывая на стол, говорит он, и тогда я замечаю в его руке аптечку.
Запрыгиваю на стол и устраиваюсь поудобней.
Томас наблюдает за каждым моим движением, от чего я с особенной ясностью ощущаю, что наполовину раздета.
Он садится на стул, а когда тот скрипит под его весом, я чувствую вспышку возбуждения. Еще немного, и подо мной на поверхности стола останутся влажные следы, но сейчас не время. Я стараюсь быть хорошей и вести себя уважительно.
Жаждать Томаса в его собственном доме кажется неправильным – куда более неправильным, нежели все, чем мы с ним занимались до сих пор. Ведь его дом должен быть надежным и безопасным местом. Я же нарушаю это ощущение безопасности одним своим присутствием – пятнающим все вокруг и разрушительным.
Томас кладет ладонь на мое правое колено, и оно дергается. Но это прикосновение совсем не чувственное, так сделал бы, например, врач. Томас ставит сначала одну мою ногу себе на бедро, а потом другую, едва касаясь моей кожи, но я все равно это чувствую.
Воцаряется молчание, а тишина кажется такой же плотной, как и мышцы его бедер, об которые мне хочется потереться, – но я сдерживаюсь. Даже у такой шлюхи, как я, есть рамки приличия. Только не здесь. Только не здесь. Только не здесь.
Точными и скупыми движениями Томас достает из аптечки бинт. У меня такое чувство, что у него, как и у меня, самоконтроль висит буквально на волоске.
– А ты всегда хотел быть поэтом? – мой голос звучит скрипуче, но надо же хоть чем-то заполнить эту дурацкую тишину.
Какое-то время он молчит и смачивает спиртовым раствором ватный тампон, после чего без предупреждения прикладывает его к моим ссадинам, и я морщусь и ругаюсь. Взглянув на меня из-под ресниц, Томас снова возвращает внимание к моим подрагивающим ногам.
– У меня плохо получается управляться со словами, – внезапно говорит он, и я вздрагиваю. – Или, скорее, с разговорами. Когда был маленький, я мог ни с кем не разговаривать целыми днями, без конца читая комиксы и книги. Иногда казалось, что мне есть что сказать, и немало, но я не знал, как это сделать, – Томас делает паузу и занимается раной на другой ноге. На этот раз я знаю, что меня ждет, и почти не дергаюсь. – Потом нашел дневники своего отца и его стихи и понял.
– Что понял? – руками я крепко держусь за края стола, чтобы не погрузить их в его роскошные волосы.
– Что нашел для себя способ высказаться.
– Твой отец тоже был поэтом?
– Не настоящим, – в ответ на мое непонимание, Томас поясняет: – Он никогда не публиковался.
– А-а, – отвечаю я. Его определение «настоящего» поэта мне не очень нравится, но разве я в этом разбираюсь? Я ведь даже не фальшивый поэт. – Тогда он должен тобой гордиться.
– Он умер, – говорит Томас и заканчивает перевязывать мое колено. – Кроме того, я больше не поэт.
Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, Томас задает встречный вопрос:
– А ты всегда хотела быть сталкершей?
Эти глаза Огнедыщащего… Они мне улыбаются. Наверное, мне стоило бы обидеться на его насмешку, но я не могу. И вместо этого всерьез обдумываю его вопрос.
– Хм. Вообще-то, да. Это было неизбежно. Я всегда была невидимой для всех – для мамы, для отца. Даже не знаю, помнит ли он меня, – я пожимаю плечами. – И… для Калеба тоже. Я постоянно наблюдала за ним из дальнего угла. Так что да, к преследованию меня готовила вся моя жизнь.
К моменту, как я заканчиваю рассказывать, у Томаса на челюсти играют желваки. А сам он будто оголенный провод. Я пытаюсь понять причину. Потому что я снова упомянула Калеба? Мое тело до сих пор пронизывает восхитительная дрожь от воспоминания, каким образом Томас убедил меня, что ни капли не похож на него.
– Томас?
Его имя произносит незнакомый женский голос, от которого я застываю изнутри.
Это кто… Хэдли? Она здесь? Как мог Томас так поступить со мной? Привести меня в дом, где его ждет жена.
Когда Томас встает, скрип стула на этот раз больше похож на похоронный звон.
Как он мог так с нами поступить, плачет мое сердце.
– Сьюзен, это Лейла.
Я опять замираю. Это Сьюзен. Не Хэдли. Всего лишь Сьюзен.
Господи, но кто такая эта Сьюзен?
Я спрыгиваю со стола, как будто мне кто-то всадил полный шприц адреналина. Сьюзен – это пожилая, но красивая женщина, с лицом, которое ожидаешь увидеть у собирательного образа любимой бабушки. У моих дедушек и бабушек – у всего этого огромного количества – лица, созданные при помощи ботокса.
– Зд-здравствуйте, – говорю я и, отойдя от Томаса, чинно складываю руки.
– Добрый вечер, – с удивлением отвечает она и переводит взгляд с меня на Томаса, а потом обратно. – У вас тут все в порядке?
Мы ничего не делали. Я к нему даже не прикасалась.
– Да, – с абсолютно нейтральным выражением лица отвечает Томас. – Я как раз собирался отвезти ее домой. Ники спит?
– Спит. Я встала попить воды.
– Хорошо. Я скоро вернусь, – отвечает ей он, а потом, не глядя в мою сторону, добавляет: – Пойдем.
Мы обмениваемся с Сьюзен неуверенными улыбками, и я иду вслед за Томасом. Спиной ощущая ее взгляд, гадаю, то ли это всего лишь моя паранойя, то ли она действительно поняла, что между нами. Я сгребаю свою одежду с кухонного островка, и Томас везет меня домой.
Поездка проходит в напряженном молчании. Я не понимаю, что произошло. От волнения я вспотела и боюсь, что испачкала кожаное сидение его машины.
Когда Томас останавливается у моей башни, я поворачиваюсь к нему.
– Прости меня. За то, что я… вот так заявилась к твоему дому.
Он смотрит прямо перед собой и крепко сжимает руль.
– Да. Тебе есть за что извиняться.
– Этого больше не повторится. Никогда, – уверяю я. – А Сьюзен… она… не…
– О Сьюзен тебе волноваться не нужно, – Томас поворачивается ко мне, и от его взгляда мне одновременно и комфортно, и беспокойно. Она не расскажет Хэдли, но все поймет, а это еще хуже. Сьюзен одним присутствием будет являть собой молчаливый упрек. Вот только как она поймет? Неужели по одному лишь взгляду на нас? Неужели наша страсть друг к другу настолько заметна?
Томас ждет, когда я выйду из машины, но я остаюсь на месте. Еще один вопрос.
– Что ты имел в виду, когда сказал, будто больше не поэт?
Он делает резкий вдох и медленно выдыхает.
– Ничего. Ничего я не имел в виду. А теперь иди домой.
– Вчера ночью ты сказал, что забыл о ней, потому что… был слишком занят своими стихами, – когда я складываю два и два, у меня в груди поселяется ужасное чувство. – Ты… перестал писать? Поэтому и переехал сюда?
Разве это возможно? Как он мог перестать писать? Кому это вообще по силам?
– Уходи.
Вот только я с места сдвинуться не могу.
– Томас, это же нелепо. Ты слишком хорошо пишешь, чтобы вот так взять и прекратить. Ты любишь стихи. Как ты вообще смог это сделать – перестать быть поэтом?
Когда Томас поворачивается ко мне, его бледное лицо резко выделяется на фоне тонированных окон машины.
– Убирайся отсюда!
Наверное, я должна на него обидеться. Правда. В нем так много всего, что должно меня оскорбить. Томас грубый, заносчивый и неподатливый, но во мне достаточно сумасшествия, чтобы заметить то, что он старается скрыть – неприглядную и неизбывную боль.
– Томас…
– Просто… уходи, Лейла. Уходи. Оставь меня. Мне… очень больно причинять тебе боль, но я все равно это сделаю. По-другому я просто не умею. Поэтому лучше тебе обойтись малой кровью и двигаться дальше.
«Как и Хэдли», – мысленно добавляю я. Как и любви всей его жизни, ради которой он пожертвовал тем, что определяет его суть – словами и стихами.
И вот сейчас, в его машине, я ощущаю, как рассыпается на куски моя наивность. Все, во что я верила, исчезло. Ведь одной любви, по-видимому, недостаточно.
В этот момент я принимаю решение, что никогда Томаса не оставлю. И, в отличие от его жены, никогда его не брошу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Сегодня утром я играю в тайного агента. Сказала Эмме, что у меня встреча с несуществующим учителем. Сомнению мою историю она не подвергла, потому что… хм, все эти дни Эмма немного рассеянная. Я жду Дилана у двери в наш класс поэзии. Он опаздывает, и до начала занятия у нас есть всего полчаса.
Услышав звуки торопливых шагов, я оборачиваюсь и вижу Дилана. От него веет холодом; он тяжело дышит и в руке держит стаканчик кофе.
– Привет. Извини, немного опоздал.
Я смотрю на кофе и думаю, что это странно, но у меня не возникает желания отпить глоток. Воровать мне нравится лишь у Томаса.
– Так в чем дело? Ты говорила про что-то важное, – говорит Дилан.
– Да. Почему ты так глупо себя ведешь?
Он хмурится.
– Что? Ты о чем сейчас?
– О том, что с Эммой ты ведешь себя по-идиотски, – сложив руки на груди, я прислоняюсь к стене. – Почему вы до сих пор в ссоре?
– Я с ней не ссорился.
– Да ну? А почему тогда Эмма такая мрачная? И почему ты к ней не заходишь?
После их размолвки прошла неделя, и все это время Дилан к нам не приходил. Зато заявлялся Мэтт и таскал у меня конфеты – что не хорошо, – но все мои беспокойства в основном касаются Эммы. Меня расстраивает, что причина их расставания не имеет к ним самим никакого отношения. Так глупо ссориться из-за того, что натворила ее мать, да еще давным-давно.
– Я думаю, вы оба сглупили и устроили драму на пустом месте, – не дав Дилану ответить, добавляю я. – Вы ведь любите друг друга. Ты вообще понимаешь, как редко такое бывает? Почему ты не можешь успокоиться?
Боже, мне хочется влепить ему пощечину за то, что вот-вот растеряет нечто бесценное.
– Слушай, со мной все окей. Я не против все исправить, но Эмма ведет себя просто-напросто неразумно. Я даже извинился, но знаешь, что она сделала? Собралась вместе с Мэттом поехать на весенние каникулы во Флориду.
– Что-что?
– А ты не знала? – ошарашенная, я качаю головой. – Ну так вот: Мэтт с Эммой собрались на несколько дней во Флориду, чтобы расслабиться и отдохнуть. И все из-за нашей идиотской ссоры. Если она решила заставить меня ревновать, то вперед.
– Но это так не похоже на нее. Совершенно не похоже.
Дилан качает головой.
– Да мне плевать. С самого начала было слишком много сложностей. Не надо было и начинать.
Выпрямившись, я удивленно таращусь на него.
– Что? Нет! Вам вдвоем было ведь так хорошо! И ты любишь ее. А она – тебя. В вашей дружбе всегда было место для чего-то большего.
Дилан молчит и не сводит с меня глаз. Это так странно. Став внезапно застенчивым, он неуклюже проводит рукой по затылку.
– Твои глаза такие… огромные.
– А?
– Хочу сказать, они очень… красивые.
– Та-а-ак. Ладно. Послушай, Дилан…
– Я сох по тебе весь прошлый семестр. То есть ты мне нравилась. А то «сох» какое-то детское слово, – нервно усмехнувшись, Дилан подходит ко мне ближе.
– Дилан, это просто…
– Я всегда считал тебя красивой, а когда… ну, увидел тебя в классе профессора Адамса, х-хотел пригласить тебя…
Не договорив, он наклоняется ко мне. Я знаю, что сейчас будет. Прежде чем Дилан прикасается к моим губам, знаю, что сейчас он меня поцелует. От него пахнет кофе и уличным холодом, а губы мягкие и немного суховатые.
Я замираю всем телом. Нет, это не страх – он не причинит мне вреда, – а что-то другое. Быть может, шок? Меня ошарашили его действия. А когда Дилан проводит кончиком языка по моим губам, я резко отстраняюсь.
Он уязвлен – это заметно по глазам – и слегка пристыжен, но не потому, что я не ответила на поцелуй, а из-за его ссоры с Эммой. Он ревнует и пытается вернуть себе хоть какой-то контроль. Господи, мужчины такие банальные.
Но прежде чем успеваю поделиться с ним своими умозаключениями, я чувствую, что на нас кто-то смотрит. Дилан это тоже чувствует и, отойдя от меня на шаг, оборачивается. Это Томас. Стиснув челюсть, он сверлит меня взглядом.
Судя по всему, он все видел. Вот черт. Я отхожу от Дилана подальше, потому что между нами ничего нет. Хочется подбежать к Томасу и сказать, что этот поцелуй ничего не значил. Сделав было шаг вперед, я тут же вспоминаю, где мы находимся – и, что еще важней, кто мы по отношению друг к другу.
Так что броситься в объятия к Томасу я никак не могу. И побаиваюсь ему даже улыбнуться. Мне приходится держать рот закрытым, иначе выдам наш секрет. Как много всего мы не можем себе позволить, что для других пар обычное дело. Впрочем, мы даже не пара.
– Доброе утро, профессор, – с беспокойством в голосе приветствует Томаса Дилан.
Едва удостоив его взглядом, Томас направляется к нам. Что он задумал? При виде его каменного лица и решительной походки я сглатываю образовавшийся в горле комок. Двигаясь сами по себе, мои ноги отступают на пару шагов назад.
Томас останавливается прямо передо мной. Его голубые глаза испускают пламя. Не в состоянии стерпеть, я открываю рот, чтобы сказать хоть что-нибудь – лишь бы нарушить эту агрессивную тишину, – но Томас меня опережает.
– Прошу прощения.
– Что? – подняв голову, спрашиваю я.
В течение нескольких секунд Томас молча на меня смотрит.
– Вы не даете мне пройти.
Когда я облизываю губы, его глаза вспыхивают, становясь еще более насыщенно-голубыми, если такое вообще возможно. Внутри становится приятно-больно, и мне хочется выгнуться в пояснице – чего сделать я никак не могу. В этот момент словно очнувшись от транса, я оглядываюсь по сторонам. Я и правда мешаю ему войти в аудиторию.
– Извините, – отвечаю я.
Как только я отхожу в сторону, Томас заходит в класс.
Это занятие проходит стремительно. Мы обсуждаем сатирические стихи Джона Уилмота, поэта XVII века. По его словам, люди – это звери, а общество этих зверей окультуривает. Поэтому пошло оно, общество. И нахрен здравый смысл. Делай что хочешь. Не сдерживай порывы, следуй им. Пожалуй, я бы ему поверила, не будь у него вереницы любовниц и не закончи он свои дни из-за ИППП.
За все это время Томас на меня ни разу не смотрит. Он выглядит как обычно, и никаких признаков гнева я заметить не могу, словно перед занятием ничего такого не произошло.
Может, я придаю этому слишком большое значение? Может, он совершенно не против? А может, просто не заметил? Это было бы здорово, потому что ничего, по сути, и не произошло, но радости я все равно не испытываю. Все что угодно, – хотя трудно сказать, что именно, – но только не радость.
По окончании занятия я принимаю решение обсудить это с Томасом, но шанса все никак не подворачивается. Его окружили несколько девушек, имени которых я даже не знаю, и засыпают вопросами. Обычно Томас сдержан и не поощряет дискуссии, выходя из класса, прежде чем кто-то успевает задать вопрос. Но сегодня решил задержаться и терпеливо ответить на все, что его спрашивают. Улыбается, кивает и пространно что-то объясняет. Он никогда не делал ничего подобного. Никогда.
С каждой секундой я чувствую себя все хуже и хуже. Мне слишком беспокойно, а внутри скопилось слишком много неизрасходованной энергии. Это возбуждает и сводит с ума. Все, что мне нужно, – это чтобы он посмотрел на меня один лишь раз. Всего раз.
Когда терпеливо сидеть больше не могу, я срываюсь с места и выбегаю из аудитории. Через весь кампус я бегу на следующее занятие и, сев у окна, смотрю на заснеженный двор. Спокойствие и безмятежность зимнего пейзажа только ухудшают мое настроение. Почему мир не взрывается вместе со мной? Я понимаю, что стоит переработать свое расстройство во что-то более продуктивное, например, написать стихи. Но пошли они, эти стихи. Нахрен все.
Почему он не взглянул на меня? Зачем разговаривал с этими девицами? Почему не проигнорировал этот ровным счетом ничего не стоящий поцелуй?
Я встаю, от чего мой стул громко скрипит. Профессор останавливается на полуслове, и все на меня таращатся, но на этот раз мне абсолютно наплевать. Собрав вещи, я торопливо говорю учителю:
– Я м-м-м… сегодня плохо себя чувствую. Мне нужно уйти.
Не дождавшись его ответа, я спускаюсь по лестнице лекционного зала и выбегаю в коридор. Десять минут спустя я пробираюсь в «Лабиринте» сквозь типичную для этого места толпу; помещения здесь как будто слишком маленькие и не вмещают такое количество студентов. А через считанные секунды я стою у двери в кабинет Томаса и кладу ладонь на ручку. Открываю и вижу его, сидящего за столом читающего какие-то бумаги.
Закрываю за собой дверь, изолировав внешний шум – или как минимум приглушив его. Внимание Томаса меня обычно успокаивает. Утихомиривает живущего внутри зверя, воющего в его отсутствие.
Но сейчас от спокойствия я очень далека.
– Этот поцелуй ничего не значил, – безо всякого вступления говорю я. – Дилан просто был злой и… ну да, поцеловал меня, но я тут же отошла в сторону.
Не говоря ни слова, Томас кладет ручку в сторону, но в выражении лица что-то мелькает – что-то, смягчающее его черты. Я не могу понять, что это означает, потому что в голове туман. Томас встает и обходит стол, но ко мне не подходит.
– Ты злишься, да? Злишься, что он прикоснулся ко мне? Все правильно. Ты и должен злиться и… ревновать, потому что лично я очень злюсь. Так сильно, что мыслить трезво не в состоянии, – подойдя к Томасу, я встаю напротив него. Его запах проникает в мои легкие, и я дрожу. – Ты никогда не разговариваешь со студентами и никогда не был добрым и отзывчивым. Тогда почему ты был так любезен с этими… девками? Я даже имен их не знаю, а все равно ненавижу.
– Мелани, – хриплым голосом отвечает Томас.
– Что?
– Это имя одной из девушек.
– Какое дурацкое имя!
– Что, не нравится? – насмешливо улыбается он.
– Не просто не нравится. Ненавижу. И прямо сейчас я ненавижу и тебя тоже.
Он выгибает бровь, когда я подхожу ближе. Носки нашей обуви соприкасаются. На Томасе сейчас те же ботинки, что тем давним вечером, сто лет назад, когда я думала, будто увлечена им, и считала его человеком, у которого есть все.
Это было глупо. Увлечена я не была, у Томаса совершенно ничего нет в этой жизни, а мои чувства к нему не поддаются четкому объяснению. И желания думать на эту тему у меня сейчас нет.
– Тогда какое имя, по-твоему, мне лучше произнести?
– Мое. Назови мое имя.
При воспоминании о вчерашней ночь я дрожу – он заставил меня повторять его имя, пока я делала ему минет. О боже, его член… Его вкус… Длина и тяжесть… Я могу писать стихи обо всем этом, хотя назвать поэтессой меня никак нельзя. А еще его слова… Между ног до сих пор мокро от его распутных стихов, как будто моя похоть не успокаивается ни на минуту.
Она даже усилилась, превратившись во что-то бушующее и яростное.
Смяв в кулаке полу его рубашки, я резко дергаю Томаса к себе.
– Я голодная.
Он смотрит на меня из-под отяжелевших век.
– Вот как?
Закинув ногу ему на талию и встав на цыпочки, я игриво надуваю губы и говорю:
– Да. Очень сильно. И мой голод способен утолить только твой член. Обещаю, с зубами буду осторожной.
Понятия не имею, когда я успела набраться храбрости, чтобы произносить такие слова. Прошлой ночью такого куража у меня точно не было. Как и минуту назад. Может, все дело в нем. Или в той ноющей боли, что живет во мне.
Бедром я ощущаю его твердость.
– И почему я должен позволить тебе это сделать? Что мне с того?
Мне хочется ударить его. С силой наступить на ногу. Встряхнуть.
Разве он не видит, как сильно я сейчас злюсь и как отчаянно ревную? Я словно слетела с катушек и уже не знаю, в какую игру сыграть, чтобы Томас лишился рассудка.
Прижавшись лицом к его шее, я берусь за верхнюю пуговицу его рубашки.
– Например, то, что я сделаю тебе хорошо.
– Да? И что именно ты сделаешь? – от его снисходительного тона и голоса с ленцой у меня начинает двоиться в глазах. Мне кажется, даже кровь в жилах стала гуще.
В этот момент я становлюсь поэтессой и подробно описываю свои грязные фантазии – высоким и тихим голосом, который Томасу так нравится.
– Сначала я его оближу. Проведу языком прямо по… той бороздке посередине. Я уделю ей особое внимание, а потом осторожно проведу зубами по головке, чтобы собрать… ну, это… солоноватую жидкость… Предэякулят? Я слижу ее, а потом начну сосать, пока не получу свой главный приз – который проглочу до последней капли.
Наше дыхание участилось. Впившись пальцами мне в задницу, он поглаживает ее круговыми движениями – с каждым разом все выше и выше задирая мою юбку. Жаль, что на мне колготки. Мне бы хотелось оказаться под юбкой голой.
Господи, да что это такое со мной?
Сейчас середина дня. В здании полно народу. Кто-то работает за компьютером, кто-то говорит по телефону. Отовсюду доносятся звуки шагов. Все это должно было заставить меня развернуться и уйти, но мое возбуждение только выросло. Тот факт, что люди не знают, какая разнузданность творится в стенах этого кабинета, делает предвкушение еще более ярким.
На лице Томаса написана чистая агрессия, и когда он рычит в ответ, мне кажется, что ему в голову сейчас пришли ровно те же мысли.
– Если ты собиралась свести меня с ума, то тебе лучше постараться как следует, Лейла. Потому что мой член испытывает жажду и не успокоится, пока вдоволь не напьется влагой между твоих ног.
Мне хочется победно улыбнуться, но похоть берет верх. Сделав пару шагов назад, я наблюдаю, как его тело расслабляется, будто Томас сдается мне. Момент настолько нереальный, что от ощущения своей власти у меня начинает кружиться голова.
Он знает, что мне нужно.
Видя мое нетерпение, Томас позволяет мне контролировать процесс – что невероятно удивляет.
Я толкаю его назад, и он послушно отходит, пока не оказывается в своем кресле. В ответ на скрип я едва не издаю громкий стон. Сев на корточки и стараясь не потревожить ссадины на коленях, я прячусь под стол. С трех сторон он закрытый, и это превращает его эротичное замкнутое пространство.
Положив ладони Томасу на бедра, я притягиваю его к себе. Его мышцы напрягаются, и мне трудно устоять и не провести по ним пальцами. Вверх и вниз. Вверх и вниз. С каждой секундой его мускулы твердеют все сильней. А выпуклость под ширинкой становится все больше.
Я словно собственными руками леплю его. Создаю его, как скульптор.
Расстегнув ремень, я расправляюсь и с молнией. Поерзав в кресле, Томас помогает мне достать член. Когда я провожу по нему обеими руками, Томас издает еле слышное шипение. Я отвечаю ему глубоким вздохом.
Вчера ночью он взял мой девственный рот и надругался над ним, но сегодня именно я буду той, кто воспользуется положением. Сегодня мой рот более жадный и более похотливый – обольстительное существо, состоящее из губ, языка и зубов, которое сосет со всем отчаянием, словно иной возможности больше не предоставится.
На предплечьях Томаса набухли вены, как будто он жаждет ко мне прикоснуться, но сдерживается и не убирает их с подлокотников. Мое тело ощущается тяжелым. Сдернув с себя шубу, я задираю кофту и оголяю грудь.
От моих действий Томас едва не подпрыгивает в кресле. От раздавшегося скрипа между ног становится еще влажнее, а дышать тяжелее. Томас заворожен моим телом и тем, что я сейчас для него устроила. Сжимаю свои соски, и с беспомощным стоном он произносит мои имя.
Я поддаюсь приливу небывалой энергии, и весь окружающий мир для меня тут же исчезает. Меня больше ничего не волнует, кроме его члена, который я с жадностью сосу. Я не хочу останавливаться – какой бы ни была причина.
Даже если это оглушающе громкий стук в дверь.
