Текст книги "Без взаимности (ЛП)"
Автор книги: Кент А. Сэффрон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
Такие мысли приходят ко мне не впервые, и я не понимаю, как их остановить.
Способность дышать возвращается, когда Томас отходит немного и достает из кармана пачку сигарет. Выуживает одну и закуривает.
Его ноздри вздрагивают, а у меня пересыхает во рту, когда он кладет свободную руку мне между ног и сжимает. Жест такой грубый и вульгарный, но при этом настолько собственнический и… очень эротичный.
Другой рукой Томас вынимает сигарету изо рта, и дым спиральками поднимается вверх. Я едва не взвизгиваю, когда он погружает в меня два пальца и, приподняв кончики, медленно поглаживает меня изнутри.
Я пытаюсь схватиться за его руку, но Томас качает головой.
– Держись за край стола.
Тяжело сглотнув, я подчиняюсь и наблюдаю за тем, как, сделав еще одну затяжку, Томас продолжает меня дразнить. Потом наклоняется над моей грудью и делает еще одну большую затяжку.
– Т-томас? – я напугана. Тлеющий конец сигареты слишком близок к моему телу – прямо над грудью, над сердцем. Он что… неужели хочет поставить на мне метку?
Когда взгляд Томаса встречается с моим, я не в силах отвернуться. В его глазах что-то изменилось и появилось нечто опасное, что сильно пугает. Вынув сигарету изо рта, он выдыхает дым над моим соском, а потом наклоняется и втягивает его в рот. Я непроизвольно приподнимаю бедра, и его пальцы погружаются глубже. Громко застонав, я раздвигаю ноги еще шире. Поднимаю ноги и пятками упираюсь в край стола.
– Ты говорила… – начинает Томас, не поднимая головы и хриплым голосом посылая неистовую дрожь по всему моему телу.
– Что? – немного приподнявшись, спрашиваю я у темноволосой склоненной над моей грудью головы.
Томас прижимает палец к клитору и высокомерно вздергивает бровь.
– Пыталась сказать, будто понимаешь и о чем-то там очевидном.
Признав свое поражение и, возможно, ощущая еще и злость, я откидываюсь назад. Больше не хочу быть его долбаной куклой.
Заметив мое напряжение, Томас окутывает теплым дымом другую грудь, после чего снова с силой втягивает в рот сосок. Я чувствую, как между ног стекает густая струйка моего возбуждения.
– Ты такая мокрая, Лейла, – стонет Томас. – Всегда горячая и мокрая. Мне нравится думать, что ты хранишь свое тепло специально для меня. Скажи, это так, Лейла? Скажи, ты спишь, зажав руку между ног, чтобы оставаться горячей и готовой для меня в любой момент?
Мои ноги сами собой поднимаются и обхватывают его за талию; я извиваюсь на этом столе, ненавидя себя и его за то, что он творит со мной.
– Я видела тебя в классе, Томас. Видела, как ты… смотрел на студентов, к-когда те рассуждали о поэзии. Слышала, как и ты говорил о стихах и искусстве, и знаю, насколько ты талантлив. Я видела в твоем взгляде тоску. Ты хочешь владеть тем же, что и они – снова писать, – и это разбивает мое сердце, – шепотом говорю я и чувствую, как по щекам стекают слезы. – Больше всего на свете я хочу, чтобы ты снова начал писать. Чтобы мог высказаться. Говорить. Ты должен, Томас. Так жить никому не стоит.
В ответ на мои слова по всему его телу проносится дрожь, и Томас опускается лбом на мою грудь. Погрузившись пальцами в его роскошные волосы, я прижимаю его к себе, ощущая ту же тоску, а еще нежность. Возможно, мне удалось до него наконец достучаться.
Но он встает и выбрасывает сигарету. Это безумие, и я пугаюсь, что она прожжет дыру в ковре. Потом он достает член из джинсов – он твердый и выглядит агрессивно, как и сам Томас. Знаю, сейчас меня накажут.
Да, накажи меня за то, что была эгоистичной и захотела от тебя большего. Захотела услышать написанные тобой слова.
Я заслужила наказание. Мне начинает казаться, что даже как падшая я ни на что не гожусь.
Смотрю в потолок и раздвигаю ноги шире. Я готова. Стиснув зубы, Томас одним движением врывается в меня. Я едва не падаю со стола, и мои ногти скользят по поверхности. Охнув, тянусь вниз и хватаюсь за край столешницы, потому что боюсь в следующую секунду оказаться на полу.
Его удары жестокие и карающие. На грани боли. Мои зубы клацают при каждом толчке, грудь колышется, а от его пальцев у меня на коже явно останутся следы. Но еще я понимаю, что, с силой ударяясь бедрами о край стола, Томас причиняет боль и себе. Он наказывает не только меня, но и себя.
Вот только несмотря на всю жестокость, Томас по-прежнему знает, как заставить трепетать каждую клетку моего тела. И умеет сделать так, чтобы частота моего сердцебиения стала почти болезненной. Я хочу утонуть в его жестокости. Хочу раствориться в этом моменте, чтобы Томас мог утолить моим телом свою жажду и обрел душевный покой.
Его глаза превратились в узкие щели, а челюсть сжата, когда он кладет руку мне на низ живота, чтобы усилить давление. Бессознательно мотая головой из стороны в сторону, я ощущаю чистейшее безумие. Мне хочется, чтобы Томас остановился, но просить об этом не стану. Я вынесу все.
Шлепки плоти о плоть перемежаются хлюпающими звуками. Я такая мокрая между ног, что краснею от смущения. Но Томасу будто этого мало – он наклоняется и, положив мои бедра себе на плечи, входит еще глубже.
Затем обхватывает мое лицо ладонями, и мне не остается ничего иного, кроме как смотреть ему в глаза.
– Слышишь эти звуки, Лейла? – хрипло шепчет он. – Это мой способ разговаривать с тобой и твоим телом, – после чего Томас меняет угол проникновения и, практически не подаваясь назад, двигает бедрами вверх и вниз, попадая прямо в нужную точку. И теперь я слышу, что звуки слегка изменились, стали еще более чмокающими и громкими. – А вот так оно разговаривает со мной. Говорит, что обожает ощущать меня внутри, – остановившись, Томас снова вколачивается в меня с прежней силой и яростью, от которой я перестаю дышать. С его лба на мой капает пот. – Больше никаких других разговоров. Никакие иные разговоры нам вообще не нужны.
Томас кусает меня за шею, и этого достаточно, чтобы мое тело достигло кульминации. Приподняв бедра выше и стиснув его плечи, я замираю и почти перестаю дышать. Мое удовольствие уничтожает остатки его самоконтроля, и, резко выйдя, Томас с низким стоном кончает мне на живот.
Прорываясь сквозь окутавший мои мысли туман, я понимаю, что он забыл надеть презерватив. Никогда раньше Томас про него не забывал и всегда был осторожен. А еще он ни разу не бросал сигареты на пол. Никогда не сорил. Никогда. Никогда. Никогда.
Эта аномалия пугает меня больше, чем что-либо еще.
Покрытая капельками пота грудь Томаса тяжело вздымается с каждым вдохом. Опустив мои бедра с плеч, он крепко хватает меня за подбородок и смотрит прямо в глаза. Вот только мне сейчас не хочется, чтобы он смотрел на меня. Я не получаю никакого удовольствия от этого взгляда Огнедышащего.
– Я не твой бойфренд, Лейла. Я не возьму тебя за руку и не отведу в кино. И о своих чувствах говорить с тобой не буду, – его пальцы сжимают еще сильней. – Скажи, что ты это понимаешь.
Поморгав несколько раз, я чувствую, как по щекам стекают слезы. Они злят Томаса еще сильней. Такой жестокости я в нем еще никогда не видела. Возможно, впрочем, что все это время он меня обманывал. И возможно, ничего я на самом деле не добилась. Быть может, то был безумный сон, в который я сама поверила.
– Скажи, – требует он.
Перепуганная, я несколько раз киваю, но Томас качает головой.
– Нет, Лейла. Скажи словами.
Я слышу, как разбивается мое сердце. Давным-давно мне уже доводилось слышать похожий звук, когда после ухода Калеба я разбила бутылку дорогого шампанского. Но сейчас звук больше напоминает выстрел – более резкий и оглушительный. Это рухнул на землю мой воздушный замок.
– Ты не мой бойфренд. И ты не поведешь меня в кино, не будешь держать за руку и не станешь говорить со мной о чувствах, – монотонно повторяю я. У меня получилось произнести эти слова, ни разу не запнувшись и не сделав паузу.
Когда его хватка ослабевает, на лице мелькает какое-то выражение, которое я не успеваю расшифровать. Да и не хочу. Я хочу уйти. Томас подходит к окну и закуривает, как и вчера ночью. Все повторяется, но одновременно с этим сильно отличаясь.
Тяжело сглотнув, я пытаюсь сесть. Мое тело ощущается зоной боевых действий, разрушенной деревушкой после свирепой песчаной бури. Я одеваюсь, а Томас смотрит в темноту за окном. Обычно он отвозит меня домой, и спустя минут десять я оказываюсь под своим фиолетовым одеялом, полусонная и мечтающая, чтобы он мне приснился. Похоже, что сегодня мне предстоит добраться до дома самой. Ну и ладно. Ночные улицы мои давние друзья.
Взявшись за дверную ручку, я поворачиваюсь к Томасу.
– Ты ведь знаешь, что я хочу тебя. И что я, сумасшедшая, позволяю тебе трахать себя, как тебе только заблагорассудится. Помнишь, что ты сказал? «Тебя выдают глаза». Ты можешь играть со мной и моим телом, отлично понимая, как оно тебя жаждет. Я для тебя словно открытая книга, – сделав глубокий вдох, я открываю дверь. – Но я тоже так могу. На это мне потребовалось время – бессонные ночи, полные раздумий, и да, слежка за тобой, но в итоге я научилась тебя понимать. Ты душишь сам себя, надеясь вдохнуть жизнь в свои отношения и в свою любовь. Сдерживаешься изо всех сил, и, наверное, пришла пора сделать вдох. Потому что в противном случае ты можешь все просто… уничтожить.
Я закрываю дверь за собой и ухожу. Прочь от него и от единственного места, которое считала домом.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Бард
Прежде чем я вышел из ступора, прошло несколько минут.
Она ушла.
Лейла ушла одна посреди глубокой ночи. Я так и вижу, как она бежит по темным улицам, плачет, а ее локоны развеваются по ветру. Что, если она споткнется и упадет? У нее есть такой талант. Что, если столкнется с каким-нибудь пьяным парнем, который идти-то прямо не в состоянии, не то чтобы понять слово «Нет»?
А Лейла… она почти ребенок. Юная и хрупкая, при этом достаточно храбрая, чтобы быть со мной и принять меня таким, какой я есть. Ее смелость сбивает с ног. Подчеркивает мою трусость.
Я не могу позволить ей просто взять и уйти. Не могу. И отпустить ее я не в состоянии. Пока что.
Выбросив сигарету в окно, я застегиваю рубашку и замираю. Мне становится страшно. Но разве так не было всегда?
В течение всего этого времени Лейла всегда приходила ко мне одна. Шла ночными улицами, беззащитная и беззаботная – возможно, потому, что хотела поскорей увидеться со мной.
Я был столь же нетерпелив. Ни разу не поставил под сомнение свое желание ее увидеть. И ни разу не поинтересовался, как Лейла дошла сюда и не встретился ли ей кто-нибудь по дороге посреди ночи.
Я не спрашивал ее ни о чем. Просто брал – пользовался ею, как и привык. Настолько погрузился в собственные размышления, что больше не интересовался ничем – но разве я не говорил ей об этом? Разве не предупреждал с самого начала? Зачем же тогда Лейла все возвращалась и возвращалась? Зачем продолжала предлагать себя, словно жертву?
Как я уже говорил ей, Лейла пожалеет.
У меня начинает чудовищно болеть голова. Чувствую, что нужно все исправить, но я упорно не двигаюсь с места. Я не пойду за ней. Я ведь ей говорил. В том, что она ушла в слезах или считала наши отношения чем-то большим, нет моей вины.
Я стою посреди кабинета, как вдруг раздается щелчок открываемой двери. Решив, что это Лейла, на мгновение расслабляюсь, но на пороге стоит Сара.
В руке она держит стопку документов и, несмотря на поздний час, выглядит деловитой и собранной.
– Решила занести несколько копий документов, которые только что прислали, – объясняет она свой приход и показывает на стопку.
Завтра мы с Сарой едем в Нью-Йорк на конференцию. Вернемся в понедельник – возможно, с кучей заявок на следующий семестр, поскольку я выступаю в роли приманки как самый молодой поэт, выигравший премию Маклауда.
– Лейла Робинсон, – холодно продолжает Сара. – Я знаю, что у тебя с ней роман.
В животе становится горячо, а тело тут же напрягается. Пусть момент совсем не подходящий, но не реагировать на ее имя у меня не получается.
Обвинение Сары я не подтверждаю и не отрицаю. Словом «роман» мне бы и в голову не пришло назвать происходящее между нами с Лейлой. Наши отношения… более сложные, затрагивающие так много всего. Они постыдные. И чистые. Мне трудно описать их словами.
А сейчас она ушла – из-за меня.
Но я не виноват.
– Что, ответа не последует? Куда делся весь твой сарказм и остроумие? – ухмыляется Сара и качает головой.
– Давай ближе к делу, – сквозь зубы отвечаю я.
– Значит, ты не отрицаешь. И значит, на самом деле спишь со своей студенткой. Господи боже. Знаешь, поначалу я не поверила. Хотя и было что-то подозрительное во всех этих ваших встречах, после которых она ходила в дамскую комнату. Но представь мое удивление, когда глубокой ночью я встречаю ее в слезах выбегающей из здания, – глаза Сары словно две льдинки. – Что ж, поздравляю, профессор Абрамс. Ты не только некомпетентный преподаватель, но еще и как человек жалок.
Она бежала. Это все, о чем я могу думать. Лейла наверняка споткнется и упадет. Мне нужно догнать ее, прежде чем это случится.
Сделав шаг в сторону двери, я останавливаюсь, когда Сара продолжает:
– Какой же ты кусок дерьма, Томас! Ты ведь женат, у тебя маленький ребенок, и вот так ты относишься к своей жене? Тайком спишь со студенткой?
Она права, я кусок дерьма. Последняя сволочь, думающая только о себе. Я эгоист, некомпетентный и жалкий. Ее оскорбления созвучны голосу моей совести, которую я успешно похоронил под гневом на Хэдли и потребностью в Лейле. Сейчас же она ожила, и это сопровождается почти невыносимой тошнотой.
– Чего ты хочешь?
– Чего я хочу? Это все, что ты готов сказать в свое оправдание? Ты нарушил тысячу университетских правил, не говоря уже о том, что разрушил собственный брак. Хэдли тебе этого никогда не простит, неужели не понимаешь?
– Намерения Хэдли тебя не касаются, – говорю я. Она меня бросила. Чтобы хоть как-то сдержать свое нетерпение, я сжимаю руки в кулаки. – Я просто хочу знать, что ты планируешь делать с этой информацией.
– О, конечно, сейчас я тебе обрисую подробный план, – сдержанно улыбается Сара. – Во-первых, пойду к Джейку и обо всем ему расскажу. Уверена, что как твой друг он попытается тебя как-нибудь выгородить, но меня это не остановит. Я отправлюсь к ректору и скажу, что наш знаменитый поэт спит со своей студенткой.
Головная боль становится невыносимой.
– Я спросил, чего ты хочешь от меня?
Ее лицо покраснело от злости.
– Хочу, чтобы ты ушел. Эту работу я заслуживаю куда больше, чем ты.
– А если не уйду?
– Тогда в любом случае готовься к увольнению. Потому что я сделаю все, чтобы этого добиться. И выбор у тебя, Томас, примерно такой: вылетишь с треском и позором или уволишься по-тихому, – направившись к двери, Сара оборачивается и добавляет: – Возвращайся, откуда пришел. Тебе здесь не место.
Я зажмуриваюсь до белых точек в глазах и чувствую ослепляющую злость и боль.
Я не могу вернуться в Нью-Йорк. Мне нужна эта работа и необходимо оставаться в этом городе.
В голове безостановочно крутятся мысли, похожие на обрывки воспоминаний. Мелькают и вращаются, до тех пор пока слова не меняются и смысл не превращается в иной. Я не хочу возвращаться, потому что там нет Лейлы.
Шока от этого открытия оказалось достаточно, чтобы сорваться с места и побежать.
Я бегу – как и Лейла каждую ночь. Как и сегодня ночью. Остановившись у ее дома, я понимаю, что не знаю, на каком этаже она живет. Мне никогда и в голову не приходило поинтересоваться и уж тем более зайти. Обычно я подвозил ее к подъезду и тут же уезжал.
Тяжело дыша, я запрокидываю голову и оглядываю здание. Представить себе не могу, чтобы Лейла жила на каком-то другом этаже, кроме последнего. Она принадлежит небесам и звездам. Такая же яркая и сильная.
Но еще она меня пугает.
Я страшно боюсь Лейлу Робинсон и понятия не имею, как мне быть.
Прибежав сюда, я уже не понимаю, зачем. Какова была цель? Что я надеялся сделать? Подойти к двери ее квартиры и стучать, пока Лейла не откроет? Ну а потом? Извиниться? За что? Что сказал ей правду? Нет, лучше пусть будет как есть. Для нас нет будущего. Возможно, я наговорил ей всякого именно потому, что не хочу, чтобы она ко мне возвращалась.
Я трус, не знаю, как стать смелым, и уж тем более не знаю, какие слова подобрать для таких разговоров.
Скрипнув зубами, я разворачиваюсь и ухожу.
***
Услышав чьи-то легкие шаги рядом с собой, я просыпаюсь. И уже заранее знаю, кто это.
Хэдли.
Мне снится сон? Я даже не помню, как заснул, но лежу сейчас, неудобно согнувшись. Открыв заспанные глаза, понимаю, что сижу на полу под окном в комнате Ники. Впервые за много дней я вернулся домой перед рассветом. Посмотрел, все ли в порядке с сыном, и заснул.
Несколько раз поморгав, в дверях комнаты я замечаю Хэдли.
Она вернулась.
Позабыв про сон – как и про весь остальной мир при виде ее, – я быстро поднимаюсь на ноги.
И шепотом произношу ее имя.
Теперь, когда Хэдли вернулась, ее недавнее отсутствие заметно еще больше. Я вспоминаю, как в течение этих нескольких дней лихорадочно звонил ей и оставлял сообщения. Но она не отвечала и все никак не возвращалась. Потом я был слишком ослеплен своей яростью, чтобы продолжать звонить.
Возможно, это все-таки была не ярость, а чувство вины за все, что натворил. За свою похоть и потребность в ком-то другом. Когда Хэдли ушла, моя похоть по силе была равна нежному поцелую. Но теперь она живет своей жизнью – обрела тело, душу и голос. Хэдли должна знать, в какого человека я превратился за последние десять дней.
– Томас, – идя ко мне, шепотом произносит Хэдли.
Мы встречаемся на середине комнаты.
– Хэдли, мне нужно тебе…
– Обними меня, пожалуйста, – неуверенно просит она. Ее слова шокируют. Они как удар по моей и так неспокойной душе. Ничего большего я и хотеть не могу. Просто обнять ее. Все мое тело помнит о том, каково это было – чувствовать рядом с собой Хэдли. Но нет, тут есть что-то еще. Я ощущаю облегчение. Потому что прямо сейчас о Лейле можно не говорить. И я могу просто держать Хэдли в объятиях.
– Конечно, – как эгоист, я беру, что мне предлагают.
– Я скучала по тебе… – шепчет она.
Я киваю, но ответить тем же не могу.
Хэдли обнимает меня худыми руками, и я притягиваю ее к себе. Она словно фрагмент пазла, вставший на свое место: прижимается лицом к моей шее, пока я вдыхаю ее сладкий женственный аромат. Когда Хэдли расслабляется в моих объятиях, я перевожу взгляд на нашего сына. Он вздыхает во сне, словно поняв, что все хорошо: мама с папой наконец помирились.
И наконец-то у меня есть все, чего я хотел.
Это объятие обещает новое начало. Именно этого я и ждал.
Тем не менее внутри я ощущаю беспокойство. По-прежнему задыхаюсь, словно слишком надолго задержал дыхание. Чувствую, что грядет конец чему-то. И я умру.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ОГНЕДЫШАЩИЙ
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Несколько дней назад, когда все было идеально, Ники произнес свое первое слово. «Лей-ла». Да-да, он сказал именно это.
Ники смотрел на меня глазами, так похожими на глаза Томаса, хихикнул, пустив слюну, а потом поднял пухлую ручку и позвал меня по имени:
– Лей-ла.
Я расчувствовалась до слез, потом расхохоталась, а потом снова заплакала. Странно, наверное, так себя вести субботним утром в кофейне.
– Ты только что произнес мое имя! – воскликнула я и перевела взгляд на Томаса, губы которого подрагивали от сдерживаемой улыбки. – Он правда назвал меня по имени?
– Лей… ла. Лей-й-й-ла, – прыгая на коленях у своего папы, смеясь и ударяясь головой о подбородок Томаса, повторил Ники.
– Правда! Назвал! – я до сих пор помню собственное удивление. – Боже мой. Выходит, я его самый любимый человек на свете? Так, что ли?
– Умерь свои восторги. Возможно, он просто сложил пару слогов, как и всегда, – потрепав Ники по голове, ответил Томас. – Кроме того, твое имя звучит выдуманным. Два случайно взятых и соединенных между собой слога, – пожав плечами, добавил он. Я помню, как зимнее солнце заиграло на кончиках его темных волос, и это зрелище поразило меня прямо в сердце.
Я притворилась возмущенной и ответила что-то вроде «Да неужели? А как насчет имени Томас? То-мас. Что это, как не унылая вариация слова «Кристмас»[1]?
Он рассмеялся, а я почувствовала невероятную гордость, потому что до меня никто ему об этом не говорил.
Сегодня суббота, и когда вхожу в «Кофе со сливками», я вспоминаю о голосе Ники и сияющих на солнце волосах Томаса. И это даже хорошо, что моя голова занята, поскольку если задумаюсь хотя бы на секунду о том, кого именно могу здесь встретить, убегу домой и больше никогда не выйду из своей комнаты.
Будто почувствовав мое присутствие, он смотрит на меня, держа в руках кружку с кофе. В груди становится невыносимо больно, когда я оглядываю его лицо – которое не видела больше двух лет. Господи, он выглядит старше. Словно дал себе волю, разрешил телу стать еще больше. Волосы у него теперь длиннее, плечи шире, а на подбородке и щеках красуется щетина.
Но потом на его губах появляется улыбка – та самая, которую я часто видела в мечтах и снах. Которая всегда побуждала меня улыбнуться в ответ.
И в следующее мгновение мы несемся друг к другу, словно дети. Я бросаюсь в его объятия, плачу и смеюсь одновременно. Тех двух лет словно не бывало. Как будто ни одна неловкая ситуация не отменит того факта, что он мой лучший друг.
Калеб Уитмор, мой самый первый лучший друг.
Мы не перестаем смеяться, когда он ставит меня на ноги.
– Привет, – говорит Калеб голосом настолько знакомым, что я не выдерживаю и снова плачу.
– Привет, – шепотом отвечаю я, от грохота сердца с трудом слыша саму себя. Я до чертиков рада его видеть.
– Ты выглядишь… потрясающе, – убрав прядь непослушных волос мне за ухо, замечает он.
– Ты тоже, – отвечаю я и трогаю псевдо-бороду. – Зачем ты ее отрастил?
Смущенно улыбнувшись, Калеб проводит по ней ладонью.
– Захотел выглядеть более взрослым.
– Что? Но зачем?
– Бородачей принимают всерьез.
– Да ладно! – нахмурившись, говорю я. – Может, ты просто упахался в офисе отца?
– Там не так уж плохо, но, сама понимаешь, мышечная сила никогда не помешает, – он почесывает щетину, от чего мне становится смешно.
– Может, хочешь, чтобы я надрала там всем задницы?
Калеб смеется и добродушно на меня смотрит.
– Господи, мне так тебя не хватало, – сглотнув, он добавляет уже серьезно: – Очень сильно не хватало.
– И мне тебя, – срывающимся шепотом признаюсь я.
Мы подходим к его столику и садимся друг напротив друга. В ответ на выжидающий взгляд Калеба я вопросительно поднимаю бровь. Он смотрит на свой кофе, а потом на меня.
– Не хочешь украсть глоточек?
Нет, я больше ничего ни у кого не краду. Единственного человека, у которого мне захотелось что-нибудь стащить, сейчас тут нет.
В горле образуется комок, но я смеюсь, стараясь сохранить непринужденную атмосферу.
– Ты что это, называл меня воришкой?
– Ну да. Ты и есть воришка.
– Кажется, ты плоховато меня запомнил.
– Я помню о тебе все, Лей.
Я отвожу взгляд. Смотреть ему в глаза и видеть в них себя прежнюю оказалось делом непростым. Он напоминает мне о скелетах в шкафу, которые мне больше не нравятся. С тех пор как мы с Калебом общались в последний раз, я сильно изменилась. И я натворила много дурного с тех пор. Кстати, может, это означает, что я совершенно не изменилась?
Какой сумасшедшей была, такой и осталась.
– Спасибо за конфеты, – говорю я, чтобы нарушить гнетущее молчание.
Вчера Калеб прислал мне подарочную корзину с конфетами Twizzlers, которую я заметила, только когда вернулась от Томаса. Она ждала меня на столе; и приняла подарок Эмма, которая позже замучила меня расспросами, что это за тайный поклонник. Хотелось рассмеяться, но у меня получился лишь всхлип. Я рассказала ей о Калебе и о том, что он гей. Произнести это вслух оказалось уже легко и не больно. Как и признаться, что я была в него безумно и безответно влюблена.
Но если честно, в последние несколько дней я совершенно не думала о Калебе. Что заставляет задуматься, был ли Томас для меня таким же отвлекающим фактором, как и я для него?
– Подкупать меня нет нужды, знаешь ли.
– Я не думал, что ты захочешь меня видеть… после всего, что я тебе наговорил.
– Почему ты сразу мне не признался? – шепотом спрашиваю я, чувствуя, что не в силах говорить нормальным голосом. Слишком устала. Даже дышать тяжело. И мне просто хочется остановиться: перестать убегать и преследовать. Перестать обвинять.
– Я не знал, как, – сцепив руки вместе, говорит Калеб.
– Но я же не посторонний человек, Калеб. Это же я. Мы выросли вместе. И ты мой лучший друг. Неужели ты не считал меня своим другом?
Это такой жалкий и детский вопрос. «Считаешь ли ты меня таким же близким другом, как и я тебя?». Тем не менее этот вопрос ощущается куда более важным, чем «Ты любишь меня?». И внезапно понимаю, что отрицательный ответ меня уничтожит. Его дружба значит для меня больше, нежели любовь.
Калеб издает неуверенный смешок.
– Как ты можешь такое спрашивать, Лей? За последние два года я скучал по тебе каждую минуту. Я… – он проводит рукой по волосам, – чувствовал себя виноватым. И одиноким. Очень не похоже на самого себя. Но я не знал, как встретиться с тобой, после того… что сделал. После того как воспользовался тобой и твоими чувствами. Бросил тебя.
Видеть его сожаление нелегко. Мое сердце словно свернулось в клубочек от боли. Калеб во всем винит себя – так же, как привыкла делать я. Но мне не хочется, чтобы он продолжал в том же духе. И вспоминать о произошедшем я тоже не хочу – это слишком удручает. Настало время разделить вину пополам и двигаться дальше.
– Я прощаю тебя, – говорю я. – Правда. За все, что случилось. А ты простишь меня?
Калеб берет мою ладонь в руки и мягко сжимает.
– Да. И прощать мне тебя не за что, Лей.
Я улыбаюсь сквозь слезы. Ну вот и все. С этим наконец покончено. Я чувствую себя одновременно парящей в воздухе и крепко стоящей на земле.
Весь следующий час мы проводим обмениваясь новостями. Калеб рассказывает, как тяжело ему было в школе и что он ощущал себя белой вороной. Как боялся, что отец никогда не примет его таким, какой он есть. Я отвечаю, что это глупо, ведь на дворе двадцать первый век! Кого в наши времена беспокоит, что ты гей? Сама же рассказываю, как все было плохо после его отъезда и как мама хотела отправить меня в реабилитационный центр, но я избежала этой участи, выбрав учиться здесь. Рассказываю ему о Каре. О своей башне и об Эмме.
Единственный, о ком я умалчиваю, – это Томас Абрамс. Впрочем, о чем я могла бы рассказать? Он мой преподаватель. Он привил мне любовь к чтению, и благодаря ему я теперь знаю, что слова невероятно важны. Я спала с ним, а теперь между нами все кончено. Я позволила ему погубить мое тело, сердце и мечты. Стала его шлюхой, но плевать. Он ведь не просил этого. И даже наоборот – предупреждал меня о себе и своей жестокости. Так что от собственных моральных принципов я отказалась добровольно.
Я отдала Томасу всю себя, но ему ничего не было нужно.
– Я соскучилась по Нью-Йорку, – ни с того ни с сего говорю я.
– Тогда возвращайся, – с надеждой во взгляде зеленых глаз отвечает Калеб. – Да! Переезжай. Тебя легко примут в Колумбийский и переведут твой студенческий кредит. Жить можешь со мной, к матери возвращаться вовсе не обязательно.
Улыбаясь, я рисую в своем воображении жизнь с Калебом. Мы сможем вечерами смотреть кино. Играть в видеоигры. Как в старые добрые времена. У меня будет новый дом. Дом, который я сама для себя создам.
Но потом, прямо посреди кофейни, субботним неспешным утром, у меня случается озарение, которое пробирает до костей. Я понимаю, что лучше стану бездомной, нежели окажусь вдалеке от этого места.
– Я не могу, – качая головой, шепотом говорю я.
– Почему? – поняв серьезность моего тона, спрашивает Калеб.
– П-потому что мне нужно быть здесь.
– Объясни, почему?
– Потому что… – я делаю глубокий вдох, поскольку переживаю, что могу потерять сейчас сознание, – я влюбилась.
