Текст книги "Без взаимности (ЛП)"
Автор книги: Кент А. Сэффрон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Какого черта все пошло наперекосяк?
Я думала…
М-да, и о чем же я думала? Что он со мной переспит? Что Томас решится на грех прелюбодеяния, поскольку его боль станет совершенно невыносимой?
Но ведь не все такие же, как я. Не все эгоистичные, импульсивные и такие же идиоты.
Всхлипнув, я издаю стон и закрываю лицо руками, хотя лежу сейчас одна в своей ванне.
Час назад, не говоря ни слова, Томас высадил меня у дома. Вся поездка заняла минут пять, а из окна его машины кампус выглядел еще более неприступным, темным и безлюдным. Не дождавшись, когда машина полностью остановится, я выскочила из нее и побежала в свою башню. А сейчас пытаюсь утопить свое смущение, чувство вины и злость в пустой холодной ванне.
Между нами вообще ничего нет.
Но если он не хотел меня, тогда зачем сделал так, что я кончила? Зачем опустился передо мной на колени и целовал между ног, до тех пор пока я не содрогнулась в его объятиях, после чего выставил за дверь?
Моя тату горит огнем. Что за безумие – сделать нечто подобное ради мужчины, который тебе даже не бойфренд? Пожалуй, Томас самый сбивающий с толку мужчина на свете – не то чтобы у меня есть опыт. Меня оберегала любовь к Калебу.
Скользнув вниз, я ложусь на бок в позу эмбриона, прижав колени к груди. В метаниях между желанием расплакаться и позволить себе ярость проходит ночь. Утром просыпаюсь от грохота и выбегаю из ванной и из своей комнаты посмотреть, в чем дело.
– Я не на их стороне! Да что с тобой такое? – кричит Дилан, качая головой.
– Даже обсуждать это не хочу. Просто уходи, пожалуйста, – с напряженным выражением лица отвечает ему Эмма и открывает входную дверь.
Дилан проводит рукой по лицу и вздыхает.
– Ладно. Как хочешь. Но ты ведешь себя неразумно, – говорит он и быстрыми шагами выходит из квартиры.
Кажется, уже можно заговорить.
– Привет, что… Что происходит?
Какое-то время Эмма молча смотрит в одну точку. А потом закрывает дверь и медленно поворачивается ко мне.
– Мы тебя разбудили? Извини, – она плетется к дивану и обессиленно плюхается на него.
Я сажусь рядом.
– Да нет, все в порядке. Расскажи мне, в чем дело.
– Ничего. Ерунда.
– Не ерунда, если рано утром ты из-за этого прогнала Дилана.
Когда Эмма ко мне поворачивается, она кипит от злости.
– Он идиот, вот в чем дело.
– Допустим. И в чем именно он идиот? – я понимаю, что примерно так и выглядит нормальная жизнь: когда ты ссоришься со своим парнем, выгоняешь его, а потом обзываешь его по-всякому, изливая душу подруге.
Так живут нормальные люди. Мне тоже хочется иметь такие нормальные проблемы. Они намного лучше, чем мои.
– Насчет весенних каникул, – отвечает Эмма. – Мама зовет меня домой. Я не хочу, но Дилан уговаривает, чтобы мы поехали вместе. Хочет, чтобы я наладила отношения с мамой и все такое.
– А почему это плохо?
Вздохнув, Эмма внимательно на меня смотрит. Я еще никогда не видела ее такой серьезной и спокойной. Это немного пугает.
– Моя мама… Она не очень хороший человек. Она мне не нравится, и это никогда не изменится.
Мое сердце тревожно сжимается. Так вот, значит, почему она никогда не говорит о своих родителях? Я тут же вспоминаю тот телефонный разговор с матерью, когда Эмма только-только переехала ко мне и после которого ее успокаивал Дилан. С тех пор я ни разу не слышала, чтобы она общалась с кем-то из родных.
– Она… что-то сделала с тобой? – с осторожностью спрашиваю я.
– Не со мной. С папой, – глубоко вздохнув, Эмма отворачивается от меня и смотрит в стену. – Она изменяла ему, а он об этом и понятия не имел, – мне становится нечем дышать, и я едва не падаю, а тем временем она продолжает: – Узнал он совершенно случайно и был просто убит горем. Не понимаю, как можно было поступить таким образом с человеком, с которым ты собралась провести остаток жизни.
У меня пересохло в горле, поэтому говорить очень трудно, но все же мне удается пробормотать:
– М-мне очень жаль.
Покачав головой, Эмма продолжает, будто не слыша меня.
– Она разрушила нашу семью. Отец потерял работу, потому что не смог справиться с этой бедой. Потом они еще несколько месяцев ругались по поводу опеки надо мной. Поскольку я тогда была несовершеннолетней, права голоса не имела, и мама выиграла дело, потому что папа оказался «недостаточно стабильным», чтобы заботиться обо мне. А потом она вышла замуж за мужчину, с которым изменяла. И когда мне исполнилось восемнадцать, я приняла решение, что больше никогда не переступлю порог ее дома, – когда она поворачивается ко мне, ее глаза блестят от слез. – И после отъезда больше не возвращалась. Ненавижу ее и то, что она сделала с нами.
– А как сейчас дела у твоего папы?
Эмма пожимает плечами.
– Нормально. Встречается с кем-то. Конечно же, я за него рада, но ситуация мне все равно кажется немного странной. Впрочем, я на него не обижаюсь. Он заслуживает счастья.
– Да, – согласно киваю я, чувствуя слишком много стыда, чтобы сказать что-нибудь еще. Как отреагировала бы Эмма, узнай, чем я вчера занималась? Существует ли какой-нибудь способ оправдать вчерашнюю почти измену? Существует ли возможность рассказать своей новой подруге – своей единственной подруге – о том, какую ошибку я чуть было не совершила вчера?
Вчерашняя ночь станет одной из множества моих тайн. Я не смогу поведать ее Эмме. Как и кому-нибудь другому. Я не могу… Не могу снова стать одинокой. Одиночество меня теперь очень пугает.
– Эй, ты в порядке? – спрашивает Эмма и кладет руку мне на плечо. – Извини. Не хотела тебя грузить. Для такого разговора сейчас слишком раннее утро.
– Я нормально. Просто… Просто мне очень жаль.
– Твоей вины тут нет, – отвечает она, а потом критически меня оглядывает. – А почему у тебя лицо, как у енота? Во сколько ты вчера вернулась домой? Где ты вообще была?
Я чувствую одновременно панику и стыд и не могу пошевелиться. Я предложила себя своему женатому профессору, потому что решила, будто ему так же одиноко, как и мне, и секс на стороне его утешит.
Господи, я даже в уме не могу произнести эту фразу, не почувствовав при этом желания пнуть себя под зад.
– Я-я… просто… ушла. Захотела прогуляться.
– При полном макияже?
Ах, да. Макияж. Я не только побрила все тело, но еще и накрасилась. И сейчас косметика потекла.
– Э-э… Да. Иногда я так делаю, – я встаю, не в состоянии больше выдерживать ее проницательный взгляд. – Хочешь кофе? Давай сходим выпьем кофе!
Поняв, что я что-то скрываю, Эмма все же решает на меня не давить и молча уходит к себе переодеться. Слава богу. Если мне повезет, то вчерашнее надолго останется лишь моим секретом.
***
Снова наступила ночь. Эмма спит в соседней комнате. Она по-прежнему злится на Дилана, хотя я пыталась ее урезонить. Дилан всего лишь проявил заботу о ней и хотел дать ее матери еще один шанс. Когда я ему позвонила, он сказал, что просто предложил эту идею, но все внезапно вышло из-под контроля. Так бывает, когда ситуация накаляется, и аргументы становятся все более серьезными. И теперь он даже разговаривать с Эммой не хочет.
Я пытаюсь заснуть, но безуспешно. Мне не спится.
Таращась в потолок, какое-то время я стараюсь не двигаться, но потом внезапно звонит мой телефон, и я резко поднимаюсь в сидячее положение, чтобы нормально дышать, потому что мне звонит Томас. Со своего рабочего номера.
Я слишком шокирована, чтобы ответить, и через какое-то звонок прекращается. Потеря, которую я ощущаю из-за замолчавшего телефона, кажется глубинной и жизненно важной. И потом… он мне еще никогда не звонил. Вскочив с кровати, я снимаю пижаму, надеваю юбку с футболкой, потом поверх всего свое зимнее снаряжение и выхожу за дверь.
Как и прошлой ночью, я бегу по улицам и не останавливаюсь, пока не добегаю до «Лабиринта». Поднимаюсь по лестнице и хватаюсь за ручку двери кабинета Томаса с настойчивой уверенностью, которой вчера не обладала. Ручка, как и в прошлый раз, поддается, и я вхожу в кабинет.
На этот раз Томас сидит в своем кожаном кресле и смотрит на телефон, расположенный на столе. Когда я закрываю дверь, он резко поднимает голову и смотрит на меня. От бега я и так дышу тяжело, но дыхание становится еще более затрудненным, когда наши взгляды встречаются. В его глазах пылает огонь и ярость.
Резко втянув в себя воздух, Томас встает. Мое сердце начинает биться еще сильнее, не понимая, какую роль ему придется сыграть на этот раз. Как ему себя вести под интенсивным вниманием Томаса: дрожать от волнения или съежиться от страха? Или и то, и другое?
– Я сказал тебе больше сюда не приходить, – хотя его тон не настолько агрессивен, как вчера, резких ноток он все равно не лишен. Его голос по-прежнему может заставить меня заикаться и чувствовать стыд.
– Ты сам позвонил мне, – рассерженно отвечаю я, чувствуя себя возбужденной.
Обойдя стол, Томас подходит ко мне.
– И что?
– Зачем тогда ты звонил, если не хочешь меня здесь видеть? – от еще одного его шага вперед я прижимаюсь спиной к двери. – Так зачем ты звонил? – прежде чем успеваю остановить саму себя, я добавляю: – И… И если между нами ничего нет, почему ты…
Томас останавливается прямо передо мной. Он стоит так близко, что я чувствую себя зажатой в ловушку между его телом и дверью. Происходящее – словно дежавю. Словно история повторяется. Я все еще помню его слова. Как он говорил мне вчера, что между нами вообще ничего нет. И как сильно меня это задело.
– Почему я – что?
Я упрямо поднимаю подбородок, хотя ощущаю сильное желание съежиться.
– Почему ты довел меня до оргазма? Если так ненавидишь меня, зачем это сделал?
Поставив руки по обе стороны моего лица, Томас наклоняется ко мне невероятно низко.
– Ты считаешь, что я тебя ненавижу? – его резкий смешок царапает мою кожу. – Это не так, Лейла, – хрипло говорит он. Но если судить по его интонации, то это именно что ненависть.
– Значит, я тебе нравлюсь? – неожиданно тонким голосом спрашиваю я.
Кажется, мой наивный вопрос разозлил Томаса еще больше. Его лицо покраснело, а на шее вздулись вены. Это пугает.
– Боже, как же ты меня бесишь, – он качает головой. – Думаешь, это такие шуточки, да? Думаешь, мы старшеклассники? Ждешь, что я тебя поцелую, а потом мы отправимся в кино? Ты этого ждешь, Лейла?
– Н-нет.
– Тогда что, по-твоему, тут происходит?
– Я… не знаю.
– Не знаешь? Да ты для меня чертову татушку себе сделала! Явилась ко мне голая. Не можешь перестать предлагать мне себя, – от его издевательского тона у меня на глазах наворачиваются слезы. – И хочешь убедить меня, будто не понимаешь, что происходит?
Слезы все-таки проливаются. Ненавижу. Как же сильно я его ненавижу. Томас постоянно так делает: сначала притягивает меня к себе, а в следующую секунду швыряет на землю. Но на этот раз моя очередь – я кладу руки ему на грудь и изо всех сил его отталкиваю. Но Томаса с места не сдвинуть.
Когда он кладет руку на мою мокрую щеку, на его челюсти дергается мускул.
– Ты хотя бы представляешь, что я с тобой сделаю? Тебе этого не захочется, Лейла. И не захочется, чтобы я к тебе прикасался.
Я сжимаю руки в кулаки и комкаю рубашку у него на груди. В его взгляде читается сожаление, которое смягчает агрессию.
– Почему ты так решил? – сквозь слезы спрашиваю я.
– Потому что потом ты пожалеешь. Обо всем, что случится, если не уйдешь. Тебе нужно перестать приходить ко мне.
– Но ты сам мне позвонил.
– Ты не понимаешь, да? Я не хороший мальчик, предупреждаю.
– Я не верю, что ты плохой, – говорю я и сильней стискиваю кулаки. – Ты просто одинок. Как и я. И у тебя разбито сердце, – отпустив его рубашку и провожу ладонью по его горячей щеке. – Тебе можно прикоснуться ко мне, Томас. Я не стану сожалеть. Обещаю.
Он содрогается от моих прикосновений, будто сейчас развалится на части. В этот момент Томас выглядит уязвимым как никогда. Но потом берет себя в руки и застывает всем телом. Я боюсь, что он снова оттолкнет меня и отправит домой, но внезапно притягивает меня в свои объятия.
– Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, – говорит он в миллиметре от моих губ. – Когда пожалеешь об этом – а я уверен, так и будет, – просто вспомни, что сама напросилась.
В следующее мгновение Томас целует меня, и все мои мысли улетучиваются.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Я стою в кабинете Томаса, и на мне нет ничего, кроме носков в горошек.
Лампа на его столе – это единственный источник света, который выхватывает из темноты очертания моего худощавого тела. Я бросаю взгляд на свою тень. Интересно, чему свидетелями были здешние стены? Видели ли они когда-нибудь девушку-студентку, стоящую возбужденной и голой посреди кабинета? Случалось ли когда-нибудь такое раньше? На мгновение я и представить себе не могу, чтобы кто-то испытывал подобные чувства по отношению к своему преподавателю. Словно я единственная девушка в этом колледже – и в целом мире, – с которой это произошло.
Тяжело дыша, я то сжимаю, то разжимаю кулаки, совершенно измученная от неуверенности. В любую секунду Томас может снова меня отвергнуть и отправить домой, но он стоит, словно статуя, тяжело дыша и не отрывая взгляд от моего тела. Он кажется слишком сильным и чересчур хрупким.
Целуя меня, Томас с безумным отчаянием сорвал с меня одежду, и теперь она кучей лежит на полу у двери. И теперь я стою перед ним, выставленная напоказ, и схожу с ума от ожидания, смущения и возбуждения.
Томас подходит ко мне, кладет руку на щеку и заставляет посмотреть ему в глаза. В его взгляде я вижу неприкрытое желание, от чего мое сердце замирает.
Он хочет меня. Очень сильно.
Словно желая это доказать, Томас наклоняется ко мне и снова целует. Сейчас он кажется еще более голодным и безумным – если такое вообще возможно. Прижавшись к его полностью одетому телу, к теплой и мягкой ткани его рубашки, я чувствую себя еще более возбужденной и бессильной – потому что я открыта и уязвима, а он нет.
Он заставляет меня чувствовать себя шлюхой. Его шлюхой. Бесстыжей и похотливой.
В течение следующих бесчисленных минут Томас становится причиной моей жизни. Вдыхает воздух в мои легкие и питает своей похотью. Я медленно пьянею от него. Моя кровь сменяется его сущностью, и в результате все мои ощущения сводятся лишь к нему одному.
Томас поднимает меня, и я тут же обхватываю его ногами, прижавшись низом своего живота к его. Когда он обхватывает ладонями мои голые ягодицы, я вздрагиваю. Утонув в его поцелуях, я едва замечаю и не протестую, когда мир наклоняется, и моя спина соприкасается к грубой поверхностью серого ковра.
Разорвав поцелуй, Томас приподнимается и оказывается на коленях между моих раздвинутых бедер. Он так умопомрачительно сексуален, что я не могу удержаться и пытаюсь вдохнуть в себя его красоту.
Тяжело сглотнув, он обводит взглядом все мое тело – от растрепанных темных волос и лица к основанию шеи, где бьется пульс. Потом его взгляд спускается ниже, к моей маленькой груди, и я чувствую жар на кончиках затвердевших сосков. К тому моменту, когда его взгляд достигает моего трепещущего живота, Томас дрожит и истекает потом. Пульсирующая вена у него на шее отражает возбуждение его выпирающего сквозь джинсы члена. Я до боли кусаю губы, догадываясь, какую боль испытывает сейчас и он.
– Я-я хочу тебя видеть, – глядя, как по его виску скатывается вниз крупная капля пота, шепотом говорю я. – Пожалуйста.
Мне просто необходимо видеть его в наш первый раз. Поняв всю отчаянность моего желания, Томас расстегивает три верхние пуговицы своей белой рубашки, после чего, заведя руки за спину, рывком снимает ее через голову.
– Это так сексуально… – застонав, говорю я и приподнимаю бедра. Да, я его шлюха, голая и извивающаяся на полу.
На его губах играет самоуверенная ухмылка, но ей не по силам стереть с его лица выражение страсти. В отличие от Томаса, сдерживаться я не могу и окидываю его нетерпеливым взглядом. Упругие мышцы, идеальное количество волос на груди, четко прорисованные ребра перетекают в твердый живот. От пупка к внушительной выпуклости, спрятанной под синими джинсами, ведет дорожка мягких волосков.
Поняв, что на нем была белая рубашка и синие джинсы, я ахаю. Он одет как герой моей любимой песни.
– Что? – спрашивает Томас, поставив руки по обе стороны от моих бедер. Я заворожена танцем мышц его рук и плеч. Они натянуты словно струны.
– Ничего. Ты просто… напоминаешь мне героя одной песни.
– Правда? И какой?
– Blue Jeans, – отвечаю я. – Это Лана Дель Рей. А песня о том, как она не может оторвать от него взгляд, когда он входит в комнату. И как он заставляет ее сгорать от желания.
Переступая сильными руками, Томас подползает ближе. Ставит руки над моими плечами и слегка опускается, от чего резко проступают сухожилия на его шее.
– Я знаю, о чем она, – шепчет он, едва касаясь моих губ, в то время как его тело едва касается моего и надвигается, словно тень.
Приподняв бедра, я потираюсь ими о бока его обнаженного торса, заставив его задрожать. От моего прикосновения Томас склоняет голову и закрывает глаза, давая понять, что ему это нравится. Мне тоже очень нравится. Его кожа гладкая и горячая. Впрочем, я и не сомневалась. Он же Огнедышащий.
– Ты трахнешь меня сейчас? – от желания мой голос звучит тихо и хрипло.
Не поднимая голову, Томас встречается со мной взглядом.
– Да.
После чего он встает надо мной и снимает с себя джинсы и нижнее белье.
И вот он такой же обнаженный, как и я; его член такой большой и твердый… боже, мне трудно дышать от того, как сильно я хочу ощутить его и как он растянет меня изнутри.
«Что, если он растянет тебя так сильно, что тебе будет больно?»
Я помню его слова, но сейчас мне все равно. Я хочу его.
Мне хочется изучить его получше и рассмотреть член, упругие бедра и подтянутые икры, как свет падает на его гладкую кожу и лепнину мышц, но Томас явно не в настроении мне сейчас позировать. Он резко опускается на колени – как и вчера ночью, когда я показала ему татуировку.
Отчаянное желание отражается во всех его движениях – как он спешно ищет в кармане джинсов презерватив.
Во рту у меня резко пересыхает, когда Томас садится на пятки и надевает презерватив, а потом накрывает меня своим телом.
Я перестаю двигаться и только дышу, поглощенная ощущением от прикосновения его кожи к моей. Так приятно. Между нами больше нет слоев одежды. А его твердый член прижат к моему пупку.
Но я хочу большего. Он мне необходим.
Я выгибаюсь всем телом, от чего его член пульсирует еще сильнее, а сам Томас скрипит зубами. Схватив меня за волосы, он смотрит мне в глаза. Во взгляде сплелись ярость и удовлетворение.
– Лежать спокойно и не дергаться ты не можешь, правда? Ни на одну гребаную секунду не можешь перестать меня соблазнять.
– Не могу, – признаюсь я. – Сама не знаю, почему.
– Ты всегда такая жадная, Лейла. Всегда голодная, – говорит Томас, потираясь об меня своим тяжелым возбуждением и обдавая шею горячим дыханием. – Почему так? А? Почему ты такая жадная девчонка? Почему так сильно хочешь мой член?
От его слов я издаю протяжный стон. Боже, он настоящий поэт, слагающий сейчас свои непристойные стихи.
– Не знаю. Я просто очень хочу. Хочу твой член, – тоже с силой схватив его за волосы, говорю я. Мой голос из требовательного превращается в умоляющий: – Войди в меня, пожалуйста. Ну же.
Сама не знаю, почему я так себя веду; это Томас делает меня безумной. Нависающий надо мной, он ощущается просто идеально, а его грубые слова словно сахар у меня во рту.
Явно потеряв терпение, Томас отодвигается от меня, заставив меня разорвать объятие. Его тело выгибается, а мышцы натянуты словно канаты, когда он обхватывает ладонью член и упирается им в мой вход.
– Сейчас я удовлетворю твой голод.
И с протяжным стоном подается вперед. Приподнявшись над полом, я замираю и вскрикиваю от боли, вонзив ногти в ковер.
– Бля-я-я… – выругавшись, он опускает голову и едва не падает на меня всем весом.
Я всхлипываю от его вторжения. Это больно, очень больно. Я чувствую его каждой частью тела. Мои ноги дрожат, а на коже выступает холодный пот. Не могу припомнить, чтобы мне было так больно, когда Калеб лишил меня девственности. Почему же так мучительно больно сейчас?
– Ты обманула меня, Лейла? – скрежеща зубами от злости, спрашивает Томас. – Все это время ты врала мне насчет своей девственности?
Я энергично мотаю головой, от чего наши покрытые потом лбы скользят друг об друга.
– Н-нет. Нет! Я бы не стала тебе врать, – зажмурившись от боли, я тем не менее умудряюсь продолжать говорить. – Это не первый мой раз. А… второй.
Мои бедра двигаются из стороны в сторону, а пальцы на ногах поджимаются. Я пытаюсь найти комфортное положение, но болезненное давление не ослабевает. Томас кладет руку мне на бедро, чтобы я не шевелилась.
– Перестань дергаться. Так сделаешь себе еще хуже.
– Но мне больно, – прикусив губу, всхлипываю я.
– Я знаю, – не открывая глаз и не поднимая головы от моего лба, он стонет. Потом делает глубокий вдох, будто собираясь с силами. – Нет, я не могу. Мы не…
Мои руки и ноги обхватывают его тело, прежде чем он успевает договорить. Уже не в первый раз я ощущаю себя каким-то ядовитым растением, которое ничто не может остановить. От моих движений его член погружается глубже, но мне плевать на боль. Меня вообще ничто не волнует, когда он внутри меня.
– Нет. Мы можем. У меня получится приспособиться.
– Отпусти меня, Лейла, – я мотаю головой, и Томас стискивает челюсть. – Не заставляй меня силой убирать твои руки. Я не хочу делать тебе больно. Просто… отпусти.
– Нет, – почти повиснув на нем, я хватаюсь еще крепче. – Ты не понимаешь. Я практически ничего не помню. Не помню свой первый раз, потому что была пьяная, а в темноте почти не было видно его лица. Не помню ни боли, ни крови. Это было… – я ищу правильные слова, молясь при этом, чтобы они меня не подвели. – Я как будто занималась любовью с призраком. Как будто в мечтах или во сне. А сейчас все реально. Все по-настоящему, Томас. Ты настоящий. И мне необходимы боль и любые неприятные ощущения. Необходимо все это.
Крепко обхватив Томаса руками, я ощущаю его подрагивающие мускулы. Такое чувство, будто это сейсмические волны, а под моими прикосновениями назревает землетрясение.
– Я хочу, чтобы мне было больно, потому что хочу, чтобы этот раз стал моим первым, – глядя ему в глаза, говорю я.
Охваченный моей внутренней теснотой, его член с силой пульсирует, и по прерывистому вздоху Томаса я понимаю, что он принял решение.
– Положи руки мне на спину, – хрипло говорит он. – Если станет невыносимо, можешь оцарапать. Я не буду спешить, но не могу… – сделав усилие над собой, он добавляет: – Не могу гарантировать, что боль быстро утихнет.
– Хорошо, – киваю я и делаю, как велит Томас, после чего опускаю ноги, чтобы он мог двигаться.
Закрыв глаза, я готовлюсь к его толчку и к обжигающей боли, но ничего из этого не происходит. Я чувствую мягкое прикосновение к клитору. Ахнув, открываю глаза и смотрю на него. Томас опирается на один локоть, а вторая его рука нырнула между нашими телами. От очередного поглаживания большим пальцем я прикусываю губу, чтобы держать свои похотливые стоны под контролем.
Томас не улыбается, но суровое выражение его лица немного ослабевает. Словно завороженная, я не могу отвести от него глаз. А его пальцы и в самом деле творят магию.
– Нравится так? – спрашивает он.
Сглотнув, я издаю протяжный стон:
– Да…
– Именно такой я тебя и рисовал в своем воображении, – еле слышно говорит Томас. – Лежащей подо мной, голой и отчаянно меня жаждущей. Как ты стонешь от моих прикосновений, хотя я сказал тебе вести себя потише. А вести себя потише я тебе сказал потому, что хочу услышать кое-что еще, – он ускоряет ласку, и я содрогаюсь всем телом, а потом начинает медленно и осторожно двигаться, словно напоминая мне, что он по-прежнему внутри.
– Ты знаешь, что именно я хочу услышать от тебя, Лейла? – давление на клитор усиливается, и сдержать стон я уже не в состоянии.
– Томас… Боже мой.
– Тс-с. Скажи, ты знаешь? – когда я качаю головой, он уточняет: – Я про стихотворение, которые ты написала для меня.
Его палец кружит не переставая, наполняя меня удовольствием, и я забываю смутиться от упоминания моего стихотворения. Томас делает меня жадной, и хотя по-прежнему больно, я начинаю двигаться. Прогибаюсь в пояснице, и от этого движения его член погружается глубже.
Тихо выругавшись, Томас изо всех сил старается оставаться недвижным, от чего напрягаются сухожилия на его шее.
– Господи, ну ты и хулиганка. Постоянно меня дразнишь.
Сквозь стон мне удается проговорить:
– Как именно я тебя дразню?
– Когда смотришь на меня так, будто ждешь, что я тебя поцелую. Когда преследуешь меня повсюду. Когда соглашаешься на все, что я готов тебе дать, не жалуясь и не идя на попятную. Напрашиваешься. Бросаешь мне вызов и умоляешь сделать с тобой все самое плохое, что только приходит на ум.
Я мотаю головой из стороны в сторону, словно ошалелая, сумасшедшая и опьяненная им.
– Разве не поэтому ты пришла ко мне сегодня? Разве не поэтому продолжаешь приходить снова и снова? Ты захотела, чтобы я набросился на тебя и сделал больно, как будто это твой первый раз. Да?
– Да-а-а, – протяжно произношу я. – Именно это я и хочу.
Между ног стало невероятно мокро, и внезапно мы начинаемся синхронно двигаться. Его удары неспешны и почти ленивы; я ощущаю их где-то глубоко в животе.
С каждым его выпадом мое желание усиливается, и я забываю о неприятных ощущениях. Обхватываю ногами Томаса за талию и притягиваю его к себе ближе. Он ускоряет толчки и в итоге вколачивается в меня, издавая сиплые стоны, словно одержимый.
– О боже. О боже. О боже, – всхлипываю я с каждым ударом его бедер и чувствуя, как яйца шлепаются о мои ягодицы.
Не говоря больше ни слова, Томас впивается взглядом в мое лицо и подпрыгивающую грудь. Он словно демон, питающийся моими стонами, удовольствием и нетерпением. Мое отчаянное желание только подстегивает его, когда я подаюсь бедрами навстречу каждому его движению.
Я не свожу взгляд с него, нависшего надо мной, с его сокращающихся мышц живота и бедер, с его покрасневшей и покрытой потом кожи. Такое ощущение, будто горевший внутри него огонь выбрался на поверхность. И пылает, создавая красноватый оттенок на коже, который подчеркнут желтым светом лампы.
От этого зрелища у меня между ног стекает струйка удовольствия. Мне нравится думать, будто это моя девственная кровь, а не сливочное возбуждение.
Когда я со стоном немного меняю позу, угол его толчков тоже меняется. Головка члена попадает прямо в какое-то невидимое место внутри, и, начиная от кончиков пальцев ног, на меня накатывает волна дрожи. Она разливается по бедрам, и я понимаю, что сейчас кончу. Мне хочется сказать об этом Томасу, но слова словно застряли в горле. Впрочем, это не имеет значения, потому что предупреждать его нет нужды. В ответ на мой оргазм он сдавленно стонет.
Поджав пальцы ног, я ощущаю напряжение мышц всего тела. А внутренние мускулы с силой сжимаются и разжимаются.
Опустив голову мне на плечо, Томас ускоряется. Его толчки становятся хаотичными и безумными; сбивчивыми рывками он настигает собственное удовольствие, а затем замирает. Откинув голову, выгибается назад.
Сомневаюсь, что когда-либо видела зрелище прекрасней, нежели Томас, растворившийся в удовольствии. И никогда не слышала звука мелодичней, чем его животные хриплые стоны. Медленными движениями бедер он выжимает из себя все до последней капли, и мне жаль, что из-за презерватива я не могу почувствовать его сперму внутри.
Мои бедра подрагивают в унисон пульсации его члена, и я обнимаю его за шею, не желая выпускать его из своего горячего плена.
Какое-то время мы дышим синхронно – выдох и вдох, выдох и вдох, – словно наше сбивчивое дыхание сейчас тоже занимается сексом, в то время как тела замерли. Мысль странно поэтическая и совершенно нереальная, но приятная.
Затем Томас приподнимается и покидает мое тело. Снимает презерватив и заворачивает его в салфетку – чтобы спрятать? – которую бросает в мусорную корзину. Потом хватает джинсы и одевается.
Я снова лишь мельком вижу его жилистые ноги, прежде чем они становятся спрятанными под мягкой джинсовой тканью. Оставив молнию расстегнутой, словно ему жаль сил для такой прозаической задачи, Томас подходит к окну и закуривает.
Как конченая идиотка, я продолжаю лежать на полу и пялиться на него. Мышцы спины перекатываются от каждого его движения, а бицепсы становятся еще более выпуклыми, когда Томас проводит ладонью по своим густым волосам.
Чем дольше он молчит, тем больше растет мое беспокойство. Что-то не так. Его занимают какие-то мысли, и я хочу знать, какие именно. С трудом поднявшись, я охаю от ссадин, полученных от ковра. На ватных ногах хочу подойти к двери, чтобы собрать свою одежду, но, заметив диван, останавливаюсь.
Тот сегодня необычно помятый. Нахмурившись, я оглядываю кабинет – впервые с тех пор, как вошла. На столе в беспорядке разбросаны бумаги. Это так непохоже на Томаса. Пол усыпан пеплом и окурками, как будто Томас весь день травился никотином. Наверное, уборщики утром его возненавидят.
– Ты… Ты здесь спишь? – забыв про одежду, спрашиваю я. Когда его спина напрягается, а мышцы становятся еще более рельефными, я понимаю, что ответ на мой вопрос – «Да».
– Томас, – зову его я. – Что происходит?
В ответ мне снова тишина. По оконному стеклу ползет клубок дыма, рассеявшись на тонкие ниточки. А Томас стал еще больше похож на статую – холодный и неприступный. Сжав руки в кулаки, я заставляю себя стоять на месте, чтобы не сдаться и не подойти к нему. Потому что знаю: он ответит грубостью, а я сейчас чувствую себя слишком уязвимой для этого. Еще я до сих пор раздетая и слишком встревоженная.
– А где Ники? – хриплым от страха голосом спрашиваю я. Это первое, что приходит мне в голову. – Она… забрала его?
– Нет. Она бы не стала этого делать, – невесело усмехнувшись, отвечает Томас.
– Почему? – когда он ничего не отвечает, я задаю другой вопрос: – И где он тогда?
– С ним все в порядке. За ним сейчас присматривает тот, кто сейчас на это способен.
– И этот человек не ты?
– Нет. Сейчас точно нет.
От его черствости мне сдавливает грудь, и еле слышным голосом я спрашиваю:
– Т-томас, что происходит? Ты что, за последние два дня не появлялся дома?
Вздохнув, он оборачивается. У него на лице написано нетерпение. Оглядев меня с ног до головы, он делает очередную затяжку, держа сигарету между указательным и средним пальцами. Его взгляд одновременно расслабленный и суровый, от чего у меня внутри все сладко сжимается, хотя по-прежнему чувствую беспокойство. От тупой боли между ног я морщусь.
