Текст книги "Без взаимности (ЛП)"

Автор книги: Кент А. Сэффрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ПОПРАВШИЙ ПРАВИЛА

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Здесь мы не садимся в круг, хотя занимаемся критическим разбором. Преподаватель никого не оскорбляет и не комментирует чудовищный выбор слов. Он с нами не груб, не придирчив и не высокомерен.

Но и не гений.

Впрочем, он мне нравится. Хороший учитель, готов поддержать добрым словом. «Нравится» – это максимум, что нужно чувствовать по отношению к тому, кто тебя учит. Что-либо другое… что-то приближенное к любви или даже ненависти… Нет. Таким чувствам я говорю одно большое «Нет». Это только все усложняет.

Так что я довольна своим новым профессором. Он не Томас Абрамс. Но это хорошо. Мне бы не хотелось ходить к преподавателю, хоть в чем-то похожему на него. Я не хочу снова сталкиваться со всем тем, через что прошла с Томасом. И не хочу повторять все дурное, что совершила.

«Мои родные умирают, потому что ты в меня влюбилась».

«Это не твоя вина».

Последняя фраза Томаса преследует меня повсюду и расстраивает. Слова громко звучат в моей голове и заставляют биться сильнее чуть было не ставшее безразличным сердце. Мне хочется прибежать к Томасу, как следует встряхнуть и потребовать ответы на все мои вопросы. Например, все-таки я всему виной или нет?

Но лучше все оставить как есть. Я не хочу искать Томаса и требовать ответы. Мне не хочется настолько зависеть от него – как и от кого-то другого.

Доктор Апостолос говорит, что мы сами знаем ответы на свои вопросы. Просто нужно как следует поискать, а для этого стоит начать любить себя. «Люби себя, и другие последуют твоему примеру».

Она мой психотерапевт – настоящий, в отличие от Кары. С ней я познакомилась в реабилитационном молодежном центре в Нью-Джерси, после того как обо всем рассказала маме и декану.

Я убедила всех, что во всем виновата сама. Что преследовала Томаса. Подглядывала за ним и ходила к нему домой. Я даже показала им свою тату. Ага, встала прямо посреди больничной палаты и в присутствии множества людей задрала рубашку. От отсутствия у меня стыда они поморщились. Иногда слыть сумасшедшей имеет ряд преимуществ, потому что делу ход не дали, а меня всего лишь отчислили. Томас на тот момент уже уволился сам.

Ну и ладно. Я все равно не собиралась продолжать там учиться.

Впрочем, мама заявила, что с нее хватит, и отправила меня в этот колледж. Я не протестовала. Идти мне все равно некуда. Дома у меня больше нет – как и сил сделать все возможное, чтобы он у меня появился. Поэтому на те тридцать дней моим домом стал реабилитационный центр.

Доктор Апостолос была ко мне чрезвычайно добра. Ни разу не осудила, слушала, не перебивая, и только подавала салфетки, когда однажды я проревела всю встречу. И все ей рассказала. Про Томаса, про наши отношения, про Ники. Про Хэдли и то, что у нее послеродовая депрессия. Эту информацию я узнала от Эммы, когда та позвонила мне в самом начале моего пребывания в центре. На эту тему начали ходить слухи, и Эмма хотела, чтобы я была в курсе. Мы с ней по-прежнему дружим, хотя она и расстроилась, что я не рассказала ей про Томаса.

Обо всем этом я рассказала своему психотерапевту. Та ответила, что я никак не могу быть причиной послеродовой депрессии. Более того – чтобы достичь точки принятия решения о самоубийстве, требуется немало времени и достаточно долгое течение болезни. Так что в этом моей вины нет. Не я навлекла эту беду на их дом.

Я и сама это знаю. Слышала миллион раз и изучила про депрессию массу информации. Вот только сама не понимаю, почему не верю в собственную невиновность.

Хотя все равно стараюсь сосредоточиться на любви к себе. «Люби себя, и другие последуют твоему примеру».

Только что закончился урок писательского мастерства, и я спускаюсь по каменным ступеням здания. Они ведут прямо к тротуару, где всегда оживленно – это ведь Нью-Йорк. Большой, шумный и многолюдный. Тут все куда-то спешат и у всех есть дела. Мне нравится. В этом городе мне нравится все.

На моих губах появляется улыбка и почти сразу же исчезает. Воздух внезапно нагревается. Становится жарко. И причина тому может быть только одна: Томас.

Он здесь. Несмотря на толпу людей, я его сразу же замечаю. Томас стоит на углу здания, у перекрестка, где сейчас светофор показывает красный, и наблюдает за мной. Он словно знал, что я появлюсь именно в этот момент.

Возможно, ему рассказала обо мне приходившая вчера Хэдли.

Честно говоря, его появление я ждала. Хотя не знаю, зачем он здесь. Еще я понятия не имею, зачем ко мне приходила Хэдли – возникнув из ниоткуда, словно призрак, и напугав меня до смерти. Пока она без остановки говорила о том ужасном дне, я лишь стояла и смотрела на нее. Хэдли рассказала, как сдалась и приняла решение. И что я к этому не имела никакого отношения. Она произнесла эту фразу не меньше пяти раз, повторив уже сказанное мне доктором Апостолос.

В течение всего нашего разговора я не могла отвести от Хэдли взгляд. Она выглядела такой красивой и… выздоровевшей. Ослепительной. Мне не весело признаваться, что я сравнивала ее какую-то неземную красоту со своей мирской, но ничего не смогла с собой поделать. Когда Хэдли извинилась, что сделала мне больно, я только фыркнула. Она приносила мне извинения, в то время как преступницей была я.

Сделав глубокий вдох и убрав от лица взъерошенные ветром волосы, я поправляю топ и клетчатую юбку.

Не в силах больше выносить это ожидание, я подхожу к Томасу сама. Он всматривается в меня своими голубыми глазами, от которых внутри по-прежнему разгорается огонь, а по коже бегают мурашки. Такое ощущение, будто солнце сейчас светит персонально для меня. Покалывает кожу головы, шеи, спины и заднюю сторону бедер. Везде, по всему телу.

Его глаза по-прежнему красивые, но уставшие. Томас немного похудел и осунулся. Темные густые волосы падают на лоб и касаются плеч. Похоже, он давно не брился. И не спал.

Как будто давно не жил.

Когда я останавливаюсь в нескольких шагах от него, безумие города словно стихает, и воцаряется тишина, которую Томас решается нарушить:

– Как твои дела?

– Хорошо, – запнувшись, отвечаю я.

Фигура Томаса возвышается надо мной; он такой большой, что я не могу его игнорировать. Не могу не обращать внимания на его лицо, широкую грудь и то, что на нем сейчас белая рубашка и синие джинсы.

Я вспоминаю, как увидела его в первый раз – сидящим на скамье. Потом в книжном магазине и в аудитории. Несмотря на то, что Томас всегда был сдержанным, я знала, что внутри он полон гнева и разочарования. Напряженная поза всегда его выдавала. Еще Томаса всегда отличало некоторое высокомерие. Он знал, что лучше всех, и ненавидел это знание. Ненавидел, что его страсть к словам уничтожила страсть к жене.

Но сейчас ничего этого нет. Никакой страсти. Только отчаяние и безысходность.

Открыв было рот, чтобы что-то сказать, Томас словно пересматривает свое решение. Окидывает взглядом мою фиолетовую сумку на плече и прижатый к груди блокнот.

– Я… Ты ходишь на уроки поэзии?

– Я ненавижу поэзию.

– И правда что, – кивает он и потирает затылок.

Так странно видеть его неуверенным в себе. Я почти хочу избавить его от страданий. Почти хочу разрушить выросшую между нами неловкость и стать человеком, с которым разговаривать легко и просто. Но такой я становиться не хочу и не буду.

Не хочу.

И не буду.

– Как Ники? – выпаливаю я, как в старые добрые времена.

Черт! Ну и слабачка же я. Слишком мягкотелая.

Но в свою защиту хочу заметить, что мне и вправду интересно, как дела у малыша. Я скучаю по нему. Скучаю по его смеху и любви к фиолетовому цвету. Это глупо, да? Ники ведь не мой. Как и Томас.

– В порядке. Даже отлично, – на губах у Томаса появляется легкая улыбка. – Ники начинает говорить. Уверен, на днях он сказал «Папа».

– Да неужели? – несмотря на собственное нежелание, я улыбаюсь. А когда Томас отвечает тем же, я возвращаю ему его же слова, сказанные давным-давно: – А ты уверен, что это не два случайно взятых и соединенных между собой слога?

Улыбка Томаса меркнет, и он с усилием сглатывает. На лице появляется выражение то ли раскаяния, то ли еще чего-то подобного, но я заставляю себя отвести взгляд.

А потом меня кто-то толкает, а я, в свою очередь практически падаю на Томаса. Он обнимает меня и прижимает к своей груди. Господи, звучит и выглядит страшно банально. Как в каком-то кино. Поверить не могу, что это случилось со мной.

Я стараюсь не вдыхать его запах, но трудно устоять, когда мы стоим так близко. Дышать же приходится все равно, поэтому мои легкие наполняет аромат шоколада. Надежно спрятав этот подарок в закоулках памяти, чтобы насладиться им, когда окажусь в квартире Калеба одна, я разрываю объятия и отпрыгиваю в сторону. Напоминание об этом дурацком шоколаде мне сейчас совсем некстати.

Зато в этот раз отвести взгляд мне не удается, и я вижу раскаяние Томаса. Оно наполняет его взгляд, острый и проникающий прямо в мое сумасшедшее сердце.

Я наклоняюсь поднять разлетевшиеся по раскаленному тротуару блокнот и вложенные в него бумаги. Но Томас умудряется меня опередить, и, поглядывая на его длинные пальцы, к которым всегда проявляла повышенный интерес, я наблюдаю, как он собирает страницы. Глядя на вены на тыльной стороне ладони Томаса, я хочу спросить его: «Ты по-прежнему ничего не пишешь?». Очень хочу, но не буду.

Я смотрю, как Томас совершает самое обыденное действо и выглядит при этом необычно и даже экстраординарно. В его облике как будто не хватает чего-то привычного. У меня перехватывает дыхание. На безымянном пальце нет кольца.

Томас никогда его не снимал. Никогда. Без кольца я ни разу его не видела. Он словно везде был вместе с Хэдли. Даже когда мы… занимались сексом, я всегда ощущала прикосновение металла на коже талии, бедер, рук. Повсюду. Это ощущение постоянно давало мне понять, насколько ненормально происходящее между нами. Что Томас не мой и никогда моим не станет. Прямо сейчас воспоминания становятся настолько яркими, что я почти физически чувствую его кольцо.

Я резко выпрямляюсь. Словно почувствовав перемену в моем настроении, Томас тоже быстро встает. Я же не могу перестать таращиться на его… обнаженную руку.

– Ты не…

Он смотрит на свою ладонь, будто видит ее впервые. Повисает молчание. Держа мой блокнот в одной руке, пальцами другой Томас проводит по отпечатку от обручального кольца. Облегчение он чувствует или сожаление, мне не понятно.

– Мы с Хэдли разводимся.

– Из-за меня? – выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить, и непроизвольно съеживаюсь. Мысленно напоминаю себе, что сейчас я не имею к ним обоим никакого отношения. И для их семьи ничего не значу. Когда, притворяясь, будто встреча была совершенно случайной, ко мне вчера пришла Хэдли, я ничего ей не сказала. Не спросила ни о Томасе, ни о Ники. Но она и так все про меня знает, верно? Потому и попыталась снять с меня груз ответственности.

Господи, неужели я снова все испортила?

Должно быть, заметив мое расстройство, Томас делает шаг ко мне и протягивает руку, но я тут же отхожу в сторону. Он морщится.

– Нет, не из-за тебя. Нам давно надо было развестись. К тебе это не имеет никакого отношения, – проведя рукой по своим волосам, отвечает Томас. – Я сам виноват. Слишком крепко держался за ускользающее.

Интересно, такое возможно – часто дышать, при этом остро ощущать нехватку воздуха? Потому что, кажется, со мной сейчас именно это и происходит. Томас вернул мне мои же слова – с такой серьезностью и покорностью судьбе. Это… шокирует. Я никак не ожидала, что он вообще их запомнит, не то что произнесет.

Мне нужно перестать торопиться с выводами. «Люби себя, и другие последуют твоему примеру».

Я убираю от лица вечно лезущие непослушные пряди и понимаю, что этот незначительный жест не остался незамеченным. Более того: Томас все это время не сводил с меня глаз. Что он пытается обнаружить? Вряд ли в этом есть толк.

– Понятно. Ясно. М-мне очень жаль, – неуверенно произношу я и разглядываю облупившийся лак на ногах, обутых в шлепанцы. – Я знаю, что ты ее… любишь.

– До сих пор люблю, – с грустной улыбкой добавляет Томас. – И думаю, что буду любить всегда. Но подобная любовь не может удержать людей вместе. Это уже не столько любовь, сколько благоговение, которое в дальнейшем будет только пугать и станет обузой.

Мне хочется спросить, что же будет с Ники? Развод – это ужасно. Посмотрите, как на мне сказались многочисленные разводы матери. С другой стороны, без любви жить вместе тоже плохо.

Так что, возможно, все к лучшему.

– Я понимаю, – киваю я и не могу удержаться от того, чтобы не добавить: – Ты выглядишь… просто жутко.

В ответ на его громкий смешок у меня в животе начинают порхать бабочки, но я умудряюсь подавить это чувство. Бабочки сейчас совершенно ни к чему.

– Мне пора. Надо домой. Так что я пойду.

Но прежде, чем я успеваю развернуться и уйти, Томас говорит:

– Прости, что оставил тебя, не попрощавшись.

– Не попрощавшись, да, – неловко пожав плечами, повторяю за ним я. – Но ведь ты ненавидел меня. Так что ничего мне не должен.

В этот момент солнечные лучи особенно ярко подчеркивают мученическое выражение его лица. Томас словно тень самого себя в прошлом.

– Я не ненавидел тебя. И не ненавижу, – он с силой сжимает челюсть, но я знаю, что причина тому не гнев, а попытка взять эмоции под контроль.

Он не испытывает ко мне ненависти.

Это признание должно было заставить меня ощутить облегчение или хотя бы желание улыбнуться. Но по моим щекам текут слезы – слезы, заранее почувствовать которые я не успела.

Сделав шаг ко мне, Томас резко останавливается и качает головой, молча говоря мне не плакать. Он несколько раз сжимает и разжимает руки в кулаки. Я знаю, он жаждет ко мне прикоснуться, но не позволю ему этого.

– Знаешь, Томас, это даже хуже, – с трудом переводя дыхание, говорю я. – Потому что если ты меня не ненавидишь, тогда это означает, что… – я не могу произнести слово «любишь». Ни сейчас, ни когда-либо еще, – испытываешь какое-то чувство противоположное ненависти. А если это так, почему ты не пришел ко мне раньше? Почему не позвонил и не сказал, что в тебе нет ненависти? Недели напролет я считала, что ты терпеть меня не можешь и что я разрушила всю твою жизнь. Думала, что из-за меня ты теперь не будешь счастлив. Все говорили, что я ошибаюсь и не могу быть причиной, но я не верила. Не верю до сих пор. Потому что как тогда ты мог так со мной поступить – с человеком, ненависть к которому не испытываешь? Как мог позволить нести на своих плечах подобную ношу?

Не знаю, как долго я вынашивала эти слова и долго ли могу продолжать, прежде чем упаду на тротуар и зарыдаю. Слезы течь не перестают, и я чувствую, что вот-вот начну всхлипывать.

Наверное, я снова веду себя как эгоистка. Ведь у Томаса для меня явно не было времени. Он заботился о Хэдли и сыне. Наверное, мне стоит не навешивать на него ответственность за себя, но остановиться я не могу. И не хочу. Любить себя значит бороться за себя и свое душевное равновесие. Поэтому да, я буду сражаться. Мученицей вряд ли стану, хотя чувство вины сочится из меня слезами и потом.

– Я уверен, что ты не поступила бы так с человеком, ненависти к которому не испытываешь, – шепотом произносит Томас, и я ошарашенно замечаю, что у него покраснели глаза и вот-вот прольются слезы. Нет, конечно же, он человек, поэтому может плакать. Но быть тому свидетелем… Это лишает остатка сил. Мне кажется, я сейчас рухну на землю.

– Т-тогда почему ты так себя повел?

– Потому что с тобой все непривычно и ново. У меня такое чувство, что еще никогда и никого я не ненавидел.

В ответ на его намеренный повтор моих слов я усмехаюсь. Но Томас не смеется.

– И как будто не испытывал вообще никаких чувств. Знаешь, как это страшно? – покачав головой, Томас сам отвечает на свой вопрос: – Очень страшно. Мне столько всего хочется тебе сказать, но в итоге я молчу. Так сильно боюсь сделать неверный шаг, что не двигаюсь с места. Я и сам не понимаю, почему это так. Не знаю, почему продолжаю все портить, когда речь заходит о тебе. Но единственное, о чем могу с уверенностью сказать, это благодаря тебе я понял, что… никогда раньше не дышал. И никогда не жил.

Слышать в его словах собственные мысли немного жутко. Ведь Томас и в самом деле выглядит не живущим полной жизнью человеком.

Мы родственные души, – шепчет мое сердце.

Заткнись, глупое. Мы больше не позволяем себе подобных мыслей.

В воздухе витает пугающая серьезность, которую мне выдержать трудно.

– Что ж, это было… очень поэтично.

Словно смутившись, Томас засовывает руки в карманы.

– Ты пробуждаешь во мне слова.

В памяти всплывают воспоминания о былых временах, но за них трудно ухватиться. Почему у меня такое ощущение, будто я уже это слышала? И почему при этом наш разговор грустный и не дает никаких надежд? Может, потому, что произошло очень много всего, и будь его слова правдой, они все равно ничего бы не изменили?

– Я не знаю, с твоим признанием, – говорю я, решив быть откровенной.

– Я буду ждать.

– Чего именно?

– Момента, когда ты решишь, что с ним делать.

– Это… – я качаю головой. – Ты не можешь просто взять и ждать.

– Почему нет? Конечно могу.

– А что, если я никогда так и не пойму?

– Тогда я просто продолжу ждать.

– Безумие какое-то, – с усмешкой замечаю я. – Это… похоже на сюжет книги.

И тут мое сердце все понимает. Слова Томаса похожи на слова автора «Фрагментов речи влюбленного», Ролана Барта. Эту книгу я стащила у Томаса сто лет назад, и она до сих пор лежит в ящике моего стола.

– Влюбленный – это тот, кто ждет, – перефразируя цитату, говорит Томас. – Поэтому я буду ждать. Сколько угодно.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Бард

В течение нескольких месяцев после развода и оформления опеки над Ники я много размышлял над тем, что значит храбрость. Это значит отсутствие страха? Неуязвимость?

Но потом понял, что уже знаю определение этого понятия, поскольку отсутствие страха видел своими глазами. Мой отец был храбрым человеком. Заявление странное и излишне громкое, но это правда. Всю свою жизнь я считал его слабаком и не настоящим поэтом и делал все возможное, чтобы не стать на него похожим. Но вышло так, что отец оказался куда смелее меня.

Храбрость – это взять ручку и начать писать. Храбрость – это выцарапать из себя, изнутри, слова, а потом выжечь их на странице, чтобы сохранить их там. Храбрость – знать, что их никто и никогда не прочитает. Что это искусство, которое навсегда останется где-то в прошлом. Вклад в мир, судьба которому быть непознанным. Храбрость – знать об этом, но все равно продолжать делать.

Как продолжал мой отец. Он писал для себя. Не заботясь о наградах и признании. Да, хорошим отцом он не был, но по своей храбрости меня превзошел. А я так сильно старался не совершать ошибки, что забыл о собственном потенциале.

Я снова начал писать. Стихи. Это всегда были стихи. Благодаря им я могу самовыражаться. Они – голос моей души. Так было с «Анестезией». Сборник стал признанием моего одиночества, хотя в то время мы с Хэдли еще были вместе.

В последнее время я работал над стихами про Ники. Они помогали принимать все произошедшее. Где сейчас Хэдли, я не знаю. Она ушла, как и говорила. Хочется верить, что она нашла спокойствие и умиротворение, которые искала. Может, однажды вернется, и Ники заново с ней познакомится. А пока я буду рассказывать сыну истории о его маме.

Ники растет очень быстро. Он уже ходит. Много смеется, играет. Любимые игрушки по-прежнему сменяют одна другую каждую неделю. Прошлого для Ники не существует. Он не помнит, как лежал в больнице и как едва не умер.

Но я – помню. Эти воспоминания не дают мне спать по ночам. Постоянно проверяя, все ли в порядке с Ники, я чаще в итоге сплю рядом с его кроваткой на полу. Ну и пусть. Так я чувствую, что все под контролем.

Всякий раз, когда вижу, как Ники неуверенно переставляет ножки, я смотрю на свои ноги. Шевелю пальцами, чтобы понять механику ходьбы. И бывают моменты, когда каждый мой шаг ощущается как первый. Бывают моменты, когда я с изумлением смотрю на мир глазами Ники.

И все время прихожу к одному и тому же выводу: что храбрость – это не отсутствие страха, а способность делать что-то, несмотря на риск потерпеть неудачу. Как, например, создать произведение искусства, зная, что людям оно может не понравиться.

Храбрость – это как влюбленность. Не знаешь, ответит ли тебе человек взаимностью, но все равно влюбляешься.

Храбрость – это ждать мою Лейлу. Я не мог попросить ее любить меня в ответ. Это было бы нечестно. Она и так дала мне слишком много, а взамен я лишь причинял ей боль.

Поэтому пообещав Лейле ждать, с тех пор я верен своему слову. Осень тем временем прошла, и наступила зима.

Вместе с зимой бесконечно длятся дни, когда мы встречаемся после ее занятий, и я постоянно замечаю, как она сторонится меня. Поначалу Лейла даже не позволяла к ней прикоснуться. Мы ходили в кафе, что неподалеку, сидели на приличном расстоянии друг от друга, и я просто пялился на нее – просто не знал, что еще делать. Лейла же смотрела куда угодно, только не на меня. Она играла с Ники, дарила ему шапки, смеялась вместе с ним, учила новым словам. А я не знал, на что решиться: хохотать над ее выходками или умолять о любви.

Каждый день я наблюдаю, как Лейла от меня уходит – то на занятия, то просто по каким-то делам. За бесконечными днями следуют бесконечный ночи, когда я думаю о ней, а потом, не выдержав, звоню. Какое-то время она игнорировала мои звонки, как вдруг однажды взяла трубку, но разговор получился скомканным. Потребовалось все мое терпение, чтобы через несколько дней Лейла начала оттаивать, и до меня наконец дошло, как трудно ей было, когда я отказывался открываться и разговаривать.

Мы ведем бесконечные беседы о Ники, о книгах и многом другом, о чем я даже не подозревал, что хочу поговорить. Я даже не знал, что у меня найдется так много слов.

И до тех пор, пока в моей жизни не появилась Лейла, не знал, что могу кого-то ждать.

Сейчас почти полночь, и Лейла позвонила сообщить, что скоро придет. Я попытался ее отговорить – так поздно ехать на метро до Бруклина может быть небезопасно, и лучше бы мне приехать к ней самому. Но она только рассмеялась и сказала, что полночные улицы – ее лучшие друзья.

Раздается стук в дверь, и я спешу открыть. Лейла стоит на пороге с такой широкой улыбкой на лице, что мне приходится схватиться за дверную ручку покрепче, чтобы не упасть. Ее красота словно взрыв, словно вспышка – внезапная и резкая. Мигом лишает меня остатков мыслей и способности дышать. Иногда мне приходится прижимать ладонь к своей груди, чтобы успокоить рвущееся наружу сердце.

– Я закончила! – подпрыгивая на ходу, Лейла входит в мою мрачную двухкомнатную квартиру. У меня тут книг больше, чем мебели, но Лейле все равно. Стены выкрашены в фиолетовый, поскольку она считает, что белый – это скучно, и ходила со мной подбирать краску.

– Что закончила? – закрыв дверь, я иду за Лейлой и смотрю, как она снимает с себя шубу, свитер, шапку, шарф и перчатки. Потом складывает все вещи горой на журнальный столик, и мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не рассмеяться.

– Ну что? На улице адски холодно, – бросив на меня недовольный взгляд, заявляет Лейла.

– Конечно, мы ведь за окном Антарктида.

– Очень смешно, – закатив глаза, отвечает она, а мне кажется, что я могу поцеловать ее даже на расстоянии.

Достав из смешного девчачьего фиолетового рюкзака меховую шапку, Лейла идет в спальню, где спит Ники. Я иду за ней. Потому что следую за ней повсюду. Лейла на цыпочках подходит к кроватке, улыбается и радостно вздыхает, положив руку себе на грудь. Мне хочется рассмеяться от ее театрального жеста, но я сдерживаюсь. Сам не понимаю, почему допустил хотя бы на секунду, что Лейла может не полюбить Ники или что он станет для нее непосильной ношей. Она любит его. Об этом говорят всякие мелочи – что она постоянно приносит ему шапки или что никогда не забывает пожелать ему спокойной ночи по телефону.

Лейла кладет шапку – на этот раз мандаринового цвета – рядом с Ники и, вернувшись в гостиную, останавливается напротив меня. Ее улыбка сияет.

На Лейле короткая юбка, и несмотря на очень плотные колготки, мне хорошо видны изгибы бедер и икр. Я помню, как снимал с нее детали одежды – одну за другой. И помню так живо, что пальцы ноют от желания повторить.

– Томас, – тяжело дыша, начинает она. Я никогда не говорил этого вслух, но мне нравится, как Лейла произносит мое имя. Так никто до нее не делал. Она словно всякий раз изобретает меня заново. Магия какая-то. При том что сама Лейла любит говорить, будто магию творю именно я.

Вид вздымающейся груди Лейлы находит отклик у меня в паху. Мне приходится откашляться, прежде чем спросить:

– Так что ты закончила?

Она с усилием сглатывает и выглядит немного ошарашенной.

– Свою историю.

Лейла написала новеллу, которую до сих пор мне не показывала. Она даже не говорила о ней, не обсуждала со мной детали сюжета, как раньше, когда была моей студенткой. Эта дистанция между нами ранит, но я терплю. В отличие от меня, Лейла любит вести несколько проектов сразу и работать над несколькими историями.

Когда она наклоняется над рюкзаком, чтобы достать что-то из него, моему взгляду предстает верх ее груди, и я тут же смотрю в потолок. Чувствую себя конченым извращенцем. Только Лейле под силу заставить меня чувствовать себя молодым и стариком одновременно.

– Вот.

При взгляде на блокнот в ее протянутой руке все мои неуместные мысли вмиг улетучиваются.

– Что это?

– Я хочу, чтобы ты прочитал, – шепотом говорит Лейла.

Застенчивая и неуверенная, она смотрит на меня из-под опущенных ресниц. Обеспокоенно потирает одну ногу об другую. Лейла сейчас выглядит невозможно молодо. Мне кажется, что если я прикоснусь к ней, то запятнаю ее чистоту своими искушенными и циничными пальцами.

Лейла не просто дает мне прочитать написанную историю. Она дарит мне свое сердце.

В последнее время я много думаю о ее сердце. Оно большое и неистовое, нежное и сияющее. Оно как звезда или луна, или все чертово небо. И все это Лейла дарит мне. Она дарит мне небо.

А вот и он. Все к тому и шло. Давно знакомый страх снова дает о себе знать. Я физически ощущаю, как в груди стало тесно.

Но мне удается справиться. Преодолев страх и тревогу, я делаю шаг к Лейле – к единственному человеку, который мне нужен.

– О чем эта история?

– О том, как мы влюбляемся, – опустив руку, Лейла делает несколько шагов назад. Я бы остался на месте, но по сияющим фиолетовым глазам понимаю, что она хочет, чтобы подошел ближе. Дойдя до стены, Лейла расслабляется и опирается на нее, будто утонув. У меня тоже чувство, будто я утонул – в ней самой, когда остановился в считанных сантиметрах.

Как только наши тела соприкасаются, я издаю громкий стон и упираюсь руками в стену по обе стороны от головы Лейлы.

– И как она называется?

– «Поправший правила», – ее голос почему-то звучит глухо, как обычно бывает, когда она спросонок звонит мне рассказать свой сон про Ники или меня.

– Вот, значит, как? – мой голос становится точно таким же. У меня такое чувство, будто благодаря Лейле мое сердце вновь заработало после нескольких месяцев комы.

– Да, – кивнув, отвечает она. – Наша история любви не сказать что красивая.

– Согласен.

– Мы нарушили слишком много правил, и мне это не нравится.

– Мне тоже.

– Но это наша история.

– Да.

На дрожащих губах Лейлы появляется неуверенная улыбка, к которой мне хочется прикоснуться поцелуем, но я сдерживаюсь.

– С чего начинается твоя новелла? – она отводит взгляд, но я все равно успеваю его поймать. На щеках Лейлы выступает румянец, и я чувствую, что и меня самого бросает в жар. – С чего она начинается, Лейла?

– С той ночи, когда я увидела тебя на скамье под деревом – у которого весной белые цветы.

Я ошарашенно облизываю губы. Никак не ожидал услышать это. Под этим деревом я когда-то сделал предложение Хэдли.

«Мы родственные души, Томас».

До сих пор я в это не верил. Или верил, но никогда не находил сколько-нибудь явные доказательства. Я сильнее прижимаюсь всем телом к Лейле, и у нее перехватывает дыхание.

– Да, я знаю это место, – дрожащим голосом отвечаю я.

– В общем, все начинается с того момента, когда я вижу тебя – такого же одинокого, какой была сама. И решаю, что тебе нужен друг.

– А потом ты обнаруживаешь, что я сволочь.

Лейла прикусывает губу, чтобы не улыбнуться, но в глазах пляшут бесенята.

– Да. А потом ты меня целуешь.

На этот раз удержаться я не могу и прижимаюсь к ней низом живота. Лейла тихо всхлипывает. Даже сквозь множество слоев одежды я чувствую, какая она горячая. Наши тела возбуждены и готовы. Они лишь ждут, когда то же самое поймут наши сердца.

– Что происходит, когда я тебя целую?

– Я… У меня такое чувство, будто ты хочешь съесть меня живьем. Ничего подобного никогда в моей жизни не было: стать для кого-то жизненно необходимой – как пища или вода. Но я хочу, чтобы так было всегда.

Именно это я и хочу сейчас сделать: испробовать ее вкус. С прошлого раза прошло слишком много времени, слишком много. Я ощущаю голод. Сильный голод. Я жажду ее. Но не сейчас. Еще рано.

– Да, но потом я все порчу. Вполне типично для меня.

– Все верно, но на достигнутом ты не останавливаешься. И не перестаешь портить, до тех пор пока я не заявляю, что с меня довольно.

Мне начинает щипать глаза.

– Я просто кусок дерьма. Ты уверена, что я герой этой истории? – бля, я хочу прикоснуться к ней. Всего раз. Большего я не попрошу. Мне хочется всего лишь прикоснуться к Лейле и прижать к себе. Но я не смею пошевелить и пальцем. Я не возьму недозволенное, даже если умру. Даже если все вокруг сгорит ко всем чертям.

– Но ты исправишься.

– Правда?

Достаточно ли я сделал, чтобы дать понять о своих чувствах? Не знаю. Понимает ли она, как сильно я ее люблю? Эти слова я еще не произносил, но хочу, чтобы Лейла знала и так. Чтобы видела мои чувства во взгляде. Что я люблю, а мое сердце истекает кровью, сгорает дотла. И впервые в жизни я не сопротивляюсь. Не стану сопротивляться, даже если Лейла даст мне сгореть заживо в этом внутреннем огне или уничтожит. Я не перестану ее любить. Я буду продолжать ее любить.

Раздается стук упавшего на пол блокнота, и в следующее мгновение Лейла обнимает меня. Прильнув бедрами, обхватывает ладонями лицо. Я вздрагиваю – член тут же встает по стойке смирно, – и прижимаюсь своим лбом к ее.

– Да, Томас. Правда. Ты уже многое для этого сделал. Господи, скажи мне, что и сам это понимаешь. Пожалуйста, скажи, что стерва, раз заставила тебя так долго ждать.

– Лейла… – предупреждающе рычу я.