Текст книги "Без взаимности (ЛП)"
Автор книги: Кент А. Сэффрон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)
Мышцы его рук расслабляются, когда Томас останавливается и смотрит мне в глаза. Прикусив губу, я тяжело дышу.
Он взглядом дает понять, что готов взять меня. Слова нам и не нужны. Этот момент слишком важен для разговоров. И описать его можно только действиями. Сейчас он завладеет последней нетронутой моей частью.
Положив ладонь мне на талию, чтобы удерживать на месте, другой рукой он осторожно нажимает головкой на мой крошечный вход.
Нажимает сильней, пытаясь пройти через кольцо мышц. Это нелегко, а я не перестаю пытаться извиваться всем телом, зажмурившись и слушая шумное дыхание Томаса. Затем внезапно он оказывается внутри.
Мне больно. Мне жжет. Ощущения растекаются по позвоночнику. Зашипев от боли, я подаюсь было вперед, чтобы он выскользнул из меня, но Томас крепко держит меня за талию и не дает дернуться.
И продолжает погружаться. Господи, я чувствую, как растягиваются мышцы. Боже мой… Я дрожу от боли, дышу через нос и понимаю, что по щекам стекают слезы.
Это была плохая идея. Очень плохая. Очень.
– Тс-с-с, – шепчет Томас и свободной рукой гладит меня по спине в попытке расслабить мое перепуганное тело. – Все будет в порядке. Все будет хорошо. Не волнуйся.
– Ты уже… вошел полностью? – скуля, спрашиваю я.
– Нет, милая, еще нет, – сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, отвечает Томас. Упругие мышцы его бедер подрагивают и дают мне понять о степени его самоконтроля.
Знаю, у него это вырвалось случайно. Но, услышав ласковое слово, я открываю глаза и оборачиваюсь. Томас сейчас словно статуя – с четкими и резкими линиями. Он высечен из камня. Мой Огнедышащий. Мой каменный бог.
А я его милая. Милая.
Томас опускает голову, будто в молитве, и хмурится, словно не может себе позволить потерять контроль и сделать мне больно, но мне уже плевать. Я хочу его любой ценой.
– Больно, – тонким голоском говорю я.
Томас вздрагивает всем телом и поднимает голову. Сунув свой большой палец в рот, я сосу его и фантазирую, будто это член, а я хорошая и старательная девочка.
В последний раз я играю в его любимую игру, и взгляд Томаса вспыхивает. Все его тело как будто становится больше и напряженнее. Я внутренне улыбаюсь, когда он обхватывает вспотевшими руками мои бедра и входит глубже. Прикусив кончик пальца, я издаю громкий стон и закрываю глаза. Боль практически невыносима, но, когда сдаюсь на ее милость, понимаю, что она понемногу начинает отступать.
Хрипло застонав, Томас входит в меня полностью, и я чувствую прикосновение жестких волосков у основания его члена. Я представляю, как он смотрит на меня, хорошую девочку, посасывающую палец и покорно не двигающуюся с места. Сердце начинает колотиться еще быстрее, когда я фантазирую, как он подастся назад, чтобы резко войти снова.
Убрав одну руку с моего бедра, Томас тянется к клитору. Я едва не падаю, но его хватка по-прежнему сильна. Играя с клитором и заставляя меня хотеть его еще больше, он выходит из меня почти полностью и снова скользит внутрь. Томас издает хрип, а я стон.
Моя спина покрывается каплями пота, которые щекочуще стекают по шее. Постанывая, я потираюсь ноющей грудью о простыни, в то время как Томас входит в уверенный и неторопливый ритм. Боль никуда не делась, но сейчас она вполне терпима и даже приятна.
В последний раз Томас рассказывает мне свои грязные порно-истории. Говорит, какая я узкая и какие потрясающие ощущения дарю. Что мужчины будут готовы убивать за право войти в меня – куда бы то ни было.
Слушая его, я начинаю терять рассудок. Мне абсолютно плевать на любых других мужчин. Я хочу только его.
От пота и моей влаги наши тела стали скользкими. Поменяв позу, Томас поднимает одну ногу и ставит ее, согнутую в колене, рядом с моим бедром. Ощущение реально странное – я чуть ли не в позвоночнике чувствую его член. Наверное, он ударяется о мои кости. При этой мысли я взрываюсь.
Между ног становится очень мокро, и по бедрам стекают вязкие струйки. Уверена, Томас теперь тоже от меня мокрый. Мое тело ощущается напряженным и вялым одновременно, по нему безостановочно пробегает мелкая дрожь. Оно словно не поддающееся контролю животное. На какое-то мгновение меня охватывает страх, что это никогда не закончится, и я больше не смогу восстановить власть над собственным телом. Из горла рвется вопль, но Томас зажимает мне рот рукой. Я кладу свою ладонь поверх его.
Позади меня Томас вздрагивает. Судя по рваному ритму его движений, он уже близко. Поэтому я сильнее сжимаю его ладонь – чтобы он больше не сдерживался.
Кончив, Томас падает на меня. Под восхитительной тяжестью его тела я вздыхаю, и какое-то время мы просто лежим в тумане разделенного удовольствия. Рука Томаса лежит у меня на плече, а грудная клетка содрогается от неровного дыхания, от которого пушок у меня на затылке встает дыбом. Прижавшись лицом к его руке, я вдыхаю аромат его кожи.
Впервые за долгое время я лежу в своей кровати и чувствую себя сонной. И твердая поверхность пустой ванны мне больше не нужна. Уже почти закрыв глаза и заснув, я слышу его задумчивый шепот:
– Ты вернула ее мне… способность писать.
Голос такой мягкий и тихий, что это может быть сном. В этом сне я могу представить, будто Томас пришел не попрощаться, а чтобы сказать, что любит меня.
Произнеся про себя эти два придуманных слова, я засыпаю.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Проснувшись утром, я понимаю, что Томаса уже нет. Ничего другого я и не ожидала, но обнаружить себя громко сопящей и укутанной в свое фиолетовое одеяло было странно. Где-то посреди ночи Томас накрыл меня и тихо ушел. Не знаю, почему, но даже сама мысль об этом причиняет куда больше боли, нежели все, что мы с ним делали.
На столике стоит моя кружка с остывшим кофе. Как бы я ни планировала держать подбородок высоко поднятым и двигаться дальше, мне больно.
Боль такая сильная, словно меня сбила машина.
Едва открывается дверь комнаты Эммы, я быстро вытираю слезы. Обернувшись, приветствую ее с натянутой улыбкой.
– Готова идти?
– Нет, занятия отменены. Я только что получила сообщение.
Первая моя реакция – это облегчение. Потому что идти на занятия я не хочу. И понятия не имею, получится ли у меня вести себя как ни в чем не бывало в присутствии Томаса после всего этого. Но спустя мгновение мой мозг просыпается.
– Что? Почему?
Выражение лица Эммы напуганное и смущенное одновременно.
– Я… получила смс от Саманты, которой прислал письмо Брайан. По его словам, он это сам видел, а может, кто-то ему рассказал. В общем, неважно. Но профессор Абрамс… Его жена сейчас в больнице. Она… Она пыталась покончить с собой.
В ушах начинает потрескивать.
Это такой звук, напоминающий статическое электричество и который не собирается наполнять только голову. Он распространяется по всему телу. Я вижу Эмму. Вижу, как она шевелит губами, что-то продолжая рассказывать. Как хмурит лоб и поджимает губы. Но ничего не понимаю.
Ничего.
Томас…
Уверена, я ему нужна. Поэтому мне нужно к нему. Надо срочно найти Томаса. Это… Ничего подобного просто не могло произойти. Я ведь видела ее собственными глазами буквально вчера, и все было хорошо. Да господи боже, он ведь любит ее! Так сильно, что… Или это я виновата? Я, да? Мой приход все испортил? Возможно, Хэдли поняла, что я тоже очень сильно люблю Томаса. Быть может, она все поняла про нас. И в случившемся виновата я.
Мой мир словно сошел с орбиты и неистово задрожал.
– Лейла! Какого черта ты несешь? – спрашивает Эмма. Как она оказалась так близко? Посмотрев вниз, я замечаю, что мои голые ноги забрызганы разлитым кофе и на полу валяются осколки моей кружки.
– Мне нужно с ним увидеться, – говорю я Эмме.
– Ничего не понимаю. Когда ты успела встретиться с его женой? И почему это ты виновата?
Я понимаю, что говорила вслух, но времени что-то объяснять сейчас нет. Нужно найти Томаса.
– А ты знаешь, где… – замолчав, я делаю глубокий вдох, пытаясь при этом привести слова и мысли хоть в какой-то порядок.
– С Хэдли сейчас все в порядке. Она в больнице. По крайней мере, согласно слухам, которые гуляют по всему кампусу.
– Так. Ладно, – я обхожу ее и направляюсь к двери. – Мне нужно в больницу. Прямо сейчас.
Но Эмма меня останавливает.
– Лейла, это еще не все.
От ее тона у меня мороз по коже. Внезапный холод пробирает до самых костей.
– Что? В чем дело?
Сильно взволнованная, Эмма заламывает руки.
– Я… Я слышала, что их сын – которого мы видели в «Кофе со сливками» несколько недель назад… – сделав паузу, она качает головой.
Почему она качает головой?
– Лейла, он тоже в больнице.
– Что это значит?
– Я не знаю. Он вроде бы в реанимации.
– Ники? – в ответ на сочувственное выражение лица Эммы я мотаю головой. – Но почему? В смысле что случилось? Как он попал в реанимацию? Неужели… Неужели все так серьезно?
Эмма кладет руку мне на плечо и круговыми движениями поглаживает.
– Черт, Лейла, ты дрожишь. Присядь лучше на минуту.
– Нет, – не дав усадить себя на стул, возражаю я. – Нет. Скажи, где сейчас Ники.
– Лейла, милая, я правда не знаю. Я просто пересказала тебе слухи. Понятия не имею, что произошло.
Я вырываюсь из ее объятий, взбудораженная и заторможенная в одно и то же время, и иду к входной двери.
– Мне нужно найти Томаса. Надо сказать ему, что с Ники все будет хорошо. Он сейчас, наверное, в полном ужасе.
– Лейла, послушай меня. Просто остановись и выслушай, – Эмма хочет схватить меня за руку, но я уворачиваюсь.
– Нет! – кричу я. – Нет. Я хочу отыскать Томаса, понимаешь? Ему нужно… – поняв, что у меня сел голос, я делаю глубокий вдох и продолжаю: – Мне просто нужно попасть в больницу. Прямо сейчас.
Эмма кивает.
– Хорошо. Я тебя отвезу. Сейчас выясню, в какую больницу их отвезли, и мы тут же поедем.
Согласно киваю, а потом ноги меня подводят, и я падаю на пол.
***
«Лей-ла… Ла-ла-а-а-а…»
Да, иногда я Лала. Ну и ладно. Я делаю глоток кофе, а Ники, не вынимая пальчиков изо рта, завороженно меня разглядывает. У него такие большие глаза – два голубых озера. Просто очаровательный мальчик.
«Хочешь попробовать мой кофе, малыш? – спрашиваю я, и он хихикает. – Давай так. Я тебе дам глоточек, если ты произнесешь слово «кофе». Скажи. Ко-фе».
Томас бросает на меня возмущенный взгляд.
«Что? Я учу его новым словам, — говорю я и снова поворачиваюсь к Ники. – Давай, Ники, не подводи меня. Скажи «кофе». Ко-фе».
Ники хохочет, а Томас поджимает губы, чтобы тоже не рассмеяться.
«Я смотрю, ты веселишься. Ну ничего, погоди, скоро настанет тот день, когда Ники сможет произнести слово «кофе» и полюбит меня больше, чем тебя».
– Мы приехали, Лейла, – голос Эммы возвращает меня в настоящее. Мы сейчас на парковке университетской больницы, и я с удивлением обнаруживаю, что по щекам у меня текут слезы.
Сама не понимаю, почему я плачу. Эмме сказали, что с Хэдли все будет хорошо, а насчет Ники… Я уверена, что Ники тоже поправится. Уверена. Несмотря на то, что он в реанимации, и есть вероятность, что малыш не переживет эту ночь. Нет, ну, много они понимают! И потом, сами же сказали: «вероятность». Вероятность может означать что угодно.
Так что я зря лью слезы.
Выпрыгнув из машины, я направляюсь к дверям больницы. «Как только увижу Томаса, все сразу же станет хорошо», – мысленно повторяю я снова и снова. Эмма подходит к стойке информации, но разговаривать с нами отказываются. Мы не родственники.
Краем глаза замечаю какое-то движение и, повернувшись, вижу Сьюзен.
– Сьюзен!
Увидев меня, идущую прямо к ней, она вздрагивает.
– Лейла.
– Почему вы плачете? – ее лицо такое же заплаканное, как и мое, от чего я ощущаю панику. – Нет-нет, не плачьте. Причин для слез нет. Все будет в порядке. Эмме сказали… – я поворачиваюсь, чтобы махнуть в сторону стойки и стоящей там подруги. – С Хэдли все будет хорошо.
Сьюзен ладонью зажимает рот, чтобы заглушить рыдания.
– Ники…
– С ним тоже все будет в порядке, – мой пронзительный голос ее пугает. Наверное, она думает, что я сумасшедшая. – С ним ничего не случится. Все будет просто прекрасно.
– Ты ведь знаешь, как он любит, чтобы все игрушки лежали в манеже. Каждый вечер мне приходится собирать их и складывать в один угол, – всхлипывая, говорит Сьюзен. – Сегодня утром, когда играл со своим слоненком, Ники был похож на ангелочка, – кажется, что еще немного, и Сьюзен упадет в обморок, поэтому я приобнимаю ее за плечи.
– Хэдли проснулась рано, и я… попросила ее присмотреть за Ники, чтобы самой сходить в магазин за смесью. Я не хотела. Не хотела оставлять его одного, но сама не знаю, почему не купила ее заранее. Я думала, что скоро вернусь, но в магазине нужной смеси не было, поэтому мне пришлось ехать в другой.
Сьюзен плачет навзрыд. Мне хочется накричать на нее, но в этот момент подходит Эмма, кладет руку мне на плечо и еле заметно качает головой, давая понять, чтобы я сдержалась.
– К-когда я вернулась, Ники… почти умер. Я набрала 911, а потом бросилась искать Хэдли. Она оказалась в ванне – без сознания, – рыдания Сьюзен подтачивают мою до этого несгибаемую веру, что все будет хорошо, и мне это не нравится. Совсем-совсем не нравится.
Я отхожу от нее на шаг.
– А где Томас?
Чтобы собраться с мыслями и ответить, Сьюзен требуется время, которое кажется нескончаемым. Наконец она отвечает, что Томас на третьем этаже, в приемном покое реанимации. Я бросаюсь вверх по лестнице, не глядя по сторонам.
Как только вижу Томаса, мои ноги останавливаются сами собой. Его широкие плечи, – это единственное, что я могу сейчас видеть. Он стоит спиной ко мне, посередине пустой комнаты, и смотрит в сторону стеклянных дверей, ведущих в коридор с палатами.
Это напоминает мне о той ночи, когда я подсматривала за ним в окно. Даже сквозь ткань серой рубашки мне видны напряженные мышцы спины. В тот день утешить его я не могла. Не могла ни прикоснуться, ни уверить, что все будет хорошо.
Но сейчас у меня есть такая возможность.
Бесшумно ступая, я иду к нему, почти не дыша.
– Томас?
Он не двигается. Не уверена, что он вообще меня слышал. Тогда я подхожу ближе и становлюсь к нему лицом.
Или не к нему, а к кому-то, внешне напоминающего Томаса. Этот человек такой же высокий, но выглядит изможденным. Словно от Томаса осталась лишь оболочка и опустошенный взгляд.
– Томас, – зову я снова, на этот раз чуть громче. Оторвавшись от созерцания чего-то мучительного и видимого только ему одному, Томас поворачивается в мою сторону. – Все будет хорошо, – произношу я в миллионный раз. Чем больше повторяю эти слова, тем больше они словно царапают рот и оставляют после себя привкус пыли – как после песчаной бури. Но я не перестану их говорить. Ведь Томас нуждается во мне. – Я с тобой. Все будет в порядке. Хэдли поправится.
Сглотнув, я подхожу еще ближе. Запрокинув голову, всматриваюсь в его неподвижное и угрюмое лицо.
– Томас, н-не волнуйся. Они все врут насчет Ники, я точно знаю. Верь мне. Я…
Сама того не ожидая, я громко всхлипываю. Совсем как Сьюзен – женщина, которая была уверена, что Ники умер. Но я не она. Поэтому мне не стоит плакать. Ведь я не сомневаюсь, что с малышом все будет в порядке. Других вариантов просто нет. Он обязательно поправится.
Мой болезненный всхлип словно пробуждает Томаса, но он по-прежнему меня не видит. Он слишком занят собственными мыслями и слишком подавлен горем. Никогда раньше я не представляла, что грусть бывает настолько сильной и жестокой, но на Томаса она действует именно так. Он опустошен. Внутренне я готовлюсь, что сейчас на меня обрушатся его эмоции, но ничего не происходит.
Томас уходит.
Подойдя к двери, ведущей на лестницу, он открывает ее, но, подбежав, я успеваю его остановить, прежде чем Томас достигает ступеней.
– Томас, подожди. Просто посмотри на меня. Пожалуйста. Все будет хорошо. Послушай меня. И посмотри. Посмотри на меня, – снова и снова прошу я. Наконец он встречается со мной взглядом.
В его глазах бушует ярость. Схватив меня за руку, он с силой встряхивает меня.
– Мой сын умирает, Лейла, – Томас произносит мое имя, будто оно отравленное. – А врачи меня к нему даже не пускают. Даже не дают мне его увидеть. Мой сын чуть не подавился насмерть паршивой пуговицей, а мне нельзя к нему войти.
«Он сейчас на таком этапе развития, когда все выглядит едой». Всхлипнув снова, я сдерживаю слезы с такой силой, что едва не душу саму себя.
– А знаешь, почему никто не смог ему помешать? – сильнее обхватив руку, Томас толкает меня к стене, и, ударившись спиной и головой, я кусаю губы, чтобы не вскрикнуть от боли. – Потому что моя жена была занята: пыталась покончить с собой, – оскалившись, говорит он. – Она проглотила целый пузырек снотворного, – к тому моменту, как Томас договаривает последнее слово, его рык становится похожим на вой раненого зверя. Он ударяет рукой по стене рядом со мной.
Но затем внутренняя борьба его оставляет, словно этого единственного удара хватило. Голос теряет угрожающие нотки и становится пронизанным невыносимой мукой.
– Я думал, что у нас все в порядке. Думал, что раз она позволила прикоснуться к себе, то значит простила. Хэдли попросила себя обнять и… И я решил, что она тоже меня любит. Может быть, самую малость – господь знает, я не заслуживаю чего-то большего сейчас, – но хотя бы так. А теперь… все разрушено. Моя семья развалилась, едва я заполучил ее обратно.
Надтреснутый голос Томаса разбивает мое сердце, размалывает его в крошево. Внутри у меня все будто в крови.
Я вспоминаю странное свечение, которое видела вокруг Хэдли вчера. Она выглядела уставшей, но… умиротворенной. Она была счастлива, а я все испортила.
– Это все я, – сглотнув, говорю я. – Здесь только моя вина. Я приходила к тебе домой, чтобы увидеться с Ники и сказать ему, что ни на что не претендую и отхожу в сторону. Что нарушила все правила и влюбилась в тебя. Меня застала Хэдли, и я…
– Ты влюбилась в меня, – его слова звучат не вопросом, а утверждением. Мне могло показаться, что Томас абсолютно спокоен, если бы не стиснутые зубы и играющие желваки.
– Томас, я…
– Мои родные умирают, потому что ты в меня влюбилась, – будничным тоном говорит он, и я теряю дар речи от инферно, взорвавшемся во взгляде его покрасневших глаз.
Внутри Томаса все горит огнем. Обхватив сильными пальцами мою руку, он словно оставляет ожоги на моей коже. Не то чтобы я этого не заслуживаю. Я была к этому готова – как и к любому наказанию, которому он захочет меня подвергнуть. Взгляд Томаса говорит мне, что я ему противна.
Но тем не менее ничего не происходит.
Отпустив мою руку, Томас разворачивается и тем самым еще больше смущает меня. Его нежелание продолжать этот разговор сбивает с толку, а сдержанность, которую он демонстрирует, лишь распаляет мое желание получить по заслугам. Я не хочу, чтобы он контролировал себя. Хочу, чтобы он пришел в ярость. Не могу думать ни о чем другом, кроме того, что Томас страдает из-за меня и ему нужно сделать мне больно, чтобы хоть как-то справиться со своими эмоциями. Размышляя об этом, я чувствую спокойствие и отчаяние одновременно.
Я делаю шаг к Томасу, чтобы схватить за рукав и… чтобы что? Остановить его? Сказать, чтобы он ударил меня? Прямо по лицу? Повалил меня на пол и пнул за то, что я стала причиной смерти его родных? Сама не знаю… Но Томас уворачивается, и я поскальзываюсь на скользком полу. И внезапно оказываюсь в воздухе.
Я лечу.
И падаю – в буквальном смысле.
Мое тело несколько раз подпрыгивает по ступеням, и когда я приземляюсь, все, о чем могу думать, – это что мне страшно жаль. И что все произошедшее имеет свою логику, ведь сейчас я умру, поскольку любовь моя токсична и делает больно другим.
А потом меня накрывает глухая тьма, и я проваливаюсь в сон.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Я прихожу в себя под монотонные звуки медицинских приборов, и меня тут же окружает стерильный запах больницы. Прежде чем успеваю открыть глаза, на меня накатывает сильнейшее отчаяние. Паника. И беспомощность. От всего этого сдавливает грудную клетку, и, с трудом дыша, я пытаюсь сесть.
– Ты очнулась!
– Ч-что… – пытаясь сфокусировать зрение на сонном Калебе, произношу я и прижимаю ладони к вискам. Господи, чудовищно болит голова.
– Держи, – Калеб протягивает мне стаканчик с соломинкой. Я делаю глоток воды, и тот убирает мучительную сухость в горле.
Забрав у меня из рук стаканчик, Калеб не дает мне заговорить.
– Ничего не говори. Какое-то время голова еще будет болеть. Тебе надо отдохнуть.
– Я… н-не могу… – застонав, произношу я. Собственный тихий шепот грохотом отдается в голове, и из глаз тут же льются слезы. Хочется задать так много вопросов.
Калеб гладит меня по голове.
– Все в порядке. Все будет в порядке.
Совершенно беспомощная, я лежу и горько плачу. Поверить не могу, что совсем недавно сама произносила эти слова. Что все якобы будет в порядке.
Ведь это не так. Совсем не так. Я даже не знаю, как долго пробыла без сознания.
– Т-томас?..
Выражение лица Калеба становится суровым. Никогда не видела его таким.
– Он ушел.
Я пытаюсь сесть, но Калеб укладывает меня на спину.
– Почему? – наконец удается спросить мне.
– Какого хуя? Ты это сейчас серьезно, Лей? – я вжимаюсь в твердую подушку, в ужасе от того, что Калеб ругается. Он никогда не говорил такие слова. Ни разу. Мое беспокойство усиливается еще больше.
В том, что тебя кто-то знает всю свою жизнь, есть некое преимущество. Потому что Калеб умеет читать по моему лицу, не задавая дополнительных вопросов.
– Ты упала с лестницы. Это ведь из-за него, да? Ты это помнишь?
– Н-нет. Он ничего не сделал, – слова царапают горло изнутри. – Это все я. Я сама пошла за ним, – и это верно во всех смыслах.
Лицо Калеба становится еще более каменным, но потом расслабляется.
– Ты ни в чем не виновата.
По щекам текут слезы, а голова гудит от боли.
– Ты ничего не знаешь. Хэдли пыталась покончить с собой, потому что я заявилась к ним домой, – Калеб качает головой, но я продолжаю: – Она поняла, Калеб. Что я влюблена в ее м-мужа. А Ники… он…
Говорить мне становится все труднее и труднее. Голова готова взорваться, и из-за слез тяжело дышать. Калеб дает мне салфетку. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо. Прошу тебя, Господи.
– Он в порядке. Мальчик справился.
Голос Калеба с трудом прорывается сквозь хаос, царящий у меня в голове. Он кивает и еще раз повторяет свои слова. Он в порядке. Ники справился.
– Правда? – шепотом переспрашиваю я.
– Ага. Он… с ним все сейчас нормально. И из реанимации его выписали. Как и Хэдли. Все хорошо.
И киваю и киваю. Продолжаю кивать, и по щекам катятся слезы. Слава богу. Слава богу. Слава богу.
Сложно выразить словами облегчение, которое на меня накатывает. Оно невероятно огромное. Давление в грудной клетке ослабевает, и я ощущаю себя легкой и свободной.
Но все это неправильно. Мне необходимо это ощущение давления. Ведь ничего этого не случилось, не будь меня в их жизни. Я пошла к ним домой, нарушила безопасность этого места и все испортила.
– Я едва не стала причиной его смерти, – мои слова сочатся солеными слезами.
– Лейла, послушай меня, – Калеб ждет, пока я не поднимаю на него взгляд. – В случившемся с Ники нет твоей вины. Это ответственность Хэдли. Сейчас идут разговоры об оценке ее психологического состояния.
– Что?
– Лейла, она пыталась покончить с собой. Это очень серьезно. Не говоря уже о том, что при ней чуть не погиб ее ребенок. Возможно, ей предъявят обвинения в пренебрежительном отношении, если не больше. Но тебя все это никак не касается. Одним своим присутствием ты ни на что не могла повлиять.
Но Калеб ничего не понимает. Не знает о масштабах содеянного.
«Мои родные умирают, потому что ты в меня влюбилась».
И Калеб не видел, какое выражение лица было у Томаса. Он не знает, что я отняла у Томаса все, что он с таким трудом себе вернул.
– Ты знаешь, где сейчас Томас? Можешь отвести меня к нему? Пожалуйста, Калеб, мне нужно с ним увидеться, – схватив его за руку, умоляюще говорю я.
– Нет. Но если бы и знал, не сказал. Ники вертолетом отправили в другую больницу, и они оба поехали с ним – Томас и его жена. Это все, что я знаю.
В панике я пытаюсь выбраться из кровати. Мне необходимо его увидеть. Извиниться. Сделать хоть что-нибудь. Томас может ненавидеть меня сколько угодно, но я точно знаю, что нужна ему сейчас.
Но Калеб с легкостью возвращает меня в кровать и не дает подняться снова.
– Господи, Лейла, да ты взгляни на себя. Тебе надо бережней к себе относиться. Черт!
Выражение его лица становится таким, будто он вот-вот заплачет, но все-таки сдерживается.
– Когда мне позвонила твоя мама, я-я… боже, я еще никогда не был так напуган. А когда приехал сюда, то понял, что человек, несущий ответственность за произошедшее с тобой, это твой профессор. В которого ты влюблена. Вот, значит, почему ты не хотела переезжать в Нью-Йорк?
Я не говорила Калебу, в кого именно влюблена. В тот момент я просто выбежала из квартиры, словно на меня снизошло откровение.
Пытаюсь подняться снова, но на этот раз Калебу даже останавливать меня не пришлось, потому что я без сил сама рухнула на спину.
– Он очень страдает, Калеб, – сквозь слезы говорю я, комкая руками простыни, которыми укрыто мое бренное изможденное тело. – М-мне нужно к нему.
– Что тебе на самом деле нужно сделать, – так это отдохнуть. И набраться сил. Здесь, в больнице, твоя мама и декан. Они… обо всем знают, – и снова мне не нужно спрашивать. Калеб сам все понимает. – Им кое-кто рассказал.
– Кто?
Он вздыхает и проводит рукой по своим волосам.
– Имя Сара Тернер тебе знакомо?
Я киваю.
– Она хочет получить его работу.
– С тобой хотят поговорить. Будет проведено расследование, – многозначительно посмотрев на меня, говорит Калеб.
– В этом нет необходимости, – я отвожу взгляд. – Я сама его преследовала, как сталкер. Ходила к нему домой. Влюбилась. Во всем виновата только я.
– Он был прав, – бормочет Калеб.
– Кто? – спрашиваю я, не особенно интересуясь ответом. Вопрос вырвался чисто автоматически. Я чувствую, как становлюсь легче, словно мое тело покидает жизнь и энергия. Легкий щелчок мгновенно превратит меня в пыль.
– Он сказал мне держать язык за зубами, но тебя-то я знаю. Ты невозможно упрямая, так что… Этой ночью тут был Томас.
Я тут же смотрю на него и ощущаю, как сердце запустилось снова.
– Томас?
– Ты тогда была без сознания. И он попросил сказать тебе, что ты ни в чем не виновата. Но так, чтобы я не говорил, что это именно его слова.
– Он… так сказал? Именно это?
– Да. Помимо прочего.
– Прочего?
Глубоко вздохнув, Калеб отворачивается, и только сейчас я замечаю, что у него опухла левая сторона челюсти.
– Он меня ударил. За то, что я сделал, по его словам.
Мои глаза широко распахиваются, а в голове снова поселяется пульсирующая боль. Калеб успокаивающе кладет руку мне на плечо.
– Расслабься. А то только хуже себе сделаешь.
– И после этого Томас просто взял и ушел?
– Да, – с жалостью глядя на меня, отвечает Калеб. – Оставаться он в любом случае не собирался.
Калеб ничего сейчас не произносит вслух, но я читаю его мысли: «О чем ты только думала? Спать с женатым преподавателем!»
– Конечно. Да. Я понимаю, – покачав головой и не переставая плакать, говорю я. – С чего бы ему оставаться? – «Я чуть было не убила его родных», – хочется добавить мне, но мой голос отказывает, как и большая часть систем моего тела. Я превращаюсь в безвольное существо, а в голове продолжают звучать слова Томаса.
«Мои родные умирают, потому что ты в меня влюбилась».
Как я могла сотворить с ним такое? Почему моя любовь оказалась настолько ядовитой? Такой эгоистичной и жадной? Словно демон.
«Ты не виновата». Но я не верю Томасу. Разве я могу быть не виноватой? Я пошла к нему домой, хотя именно это он просил меня не делать. Может, он просто сжалился надо мной, пока я лежала без сознания? От этой мысли мне становится еще хуже.
Ведь я думала, что на этот раз все сделала правильно. Верила, что любовь не пожрет меня изнутри. И что никому не навредит.
А оказалось, что моя любовь словно людоед. И я не заслуживаю даже просто любить кого бы то ни было, не говоря уже о том, чтобы чувства были взаимными.
