Текст книги "Священник (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

В его словах были злость, сила, словно остудившие воздух. Пытаясь разрядить обстановку, я сказал:

– Ты преодолел… эм-м… свое прошлое. В смысле, живешь дальше, даже неплохо.

Он грохнул кулаком о стол, спросил:

– Ты-то, сука, откуда знаешь? Видишь тут жену, детей, что-нибудь нормальное? Я сидел на всех таблетках в мире, облысел в девятнадцать. Знаешь, что я делаю на досуге?

Он произнес это слово со всем презрением, на какое был способен, продолжил:

– Гуляю по сраной набережной. Ни с кем не разговариваю, ни с единым человеком. Смотрю телевизор. Комедии – «Сайнфелд», «Друзья», «Саус Парк», «Гриффины» – и знаешь, что? Никогда не смеюсь, ни разу. А «Отец Тед» – это я вообще никогда смотреть не буду, никогда не найду в священниках ничего смешного. Я умер много лет назад, но тело еще ходит, – вот что оборжаться, да? О семье и говорить нечего. Всегда думал, что у меня будет сын, сейчас бы он унаследовал бизнес. Но благодаря святому отцу, этому извращенцу, я сдохну один. У человека должен быть сын, вот в чем истинный грех.

Я не нашелся, что ответить, и он спросил:

– Хочешь спросить, не я ли его убил… За этим пришел, да? Думаешь, еще сто человек не хочет спросить у меня то же самое? Он трахал меня десять раз в неделю, пока кровь из задницы не шла. Начал, когда мне было девять. Когда я рассказал матери, она выпорола меня так, что я ходить не мог.

По его лицу градом струился пот, розовая футболка промокла насквозь. Он не останавливался:

– Иногда для разнообразия он вставлял мне в рот. Думаешь, мне его жалко? Я тебе скажу, о чем жалею, – что ему башку отрезали. Не с того начали.

Я встал, спросил:

– Не налить воды?

Он выдохся, весь обмяк, покачал головой:

– Ты пойдешь к Майклу?

– Да.

Он слабо и криво улыбнулся:

– Майкл тебе понравится, он держится лучше.

Хотелось взять его за плечо и сказать – что сказать? Что все будет хорошо? Будет как угодно, но точно не хорошо. Я сказал:

– Спасибо, что поговорил, и за кофе…

Он как будто не слышал. Когда я уходил, спросил:

– Знаешь слово «глухарь»?

Когда я кивнул, сказал:

– Это он и есть. Дело глухое, как в танке.

Потом добавил:

– Если все-таки найдешь того, кто это совершил, сделай одолжение?

– Да?

– Пожми ему от меня руку.

В тот вечер, по причудливому совпадению, на «Скай Ньюс» сообщили о стрельбе из машины в маленькой деревушке в Саффолке, предположительно – из-за разборок вышибал. Стрельба из машины… американизируемся на глазах.

Переключился на местные новости. Полиция остановила лихачей. У угонщиков, подростков в балаклавах, обнаружили

Два меча

Шесть строительных ножей

Бейсбольные биты

Канистру бензина.

Сладость или гадость.

13

Развлечение.

Коль скоро люди не могут победить смерть, нищету, невежество, то чтобы стать счастливыми, они решили об этом не думать.

Паскаль, «Мысли», 168

У меня теперь был свой мобильный – и да, Коди, включенный. Номер знали только двое – Коди и Ридж.

Вряд ли будет сильно мешать? Сказать по правде, мне он даже нравился. Маленький, серебристый, компактный, на вид как гильза. Я все еще носил пластыри, но старые привычки умирают с боем. Я хлопал по карману и принимал телефон за пачку сигарет.

– Поставь рингтон, – посоветовал Коди.

Я не понял, о чем это он, но звучало так, будто о походе к проститутке.

– Что-что выбрать?

– Твой личный звонок. У меня стоит Franz Ferdinand, но ты можешь поставить, не знаю, Бейонси или Black Eyed Peas.

Я так подозревал, что Джонни Дьюхан там не предлагается, сказал:

– Меня устраивает просто звонок.

Хоть убей, не мог уложить эту концепцию в голове. Компании продают тебе мелодию? То вышибалы, то вот это, куда катится страна? Господи.

Я представил себе церковь, где никто не выключил звук и целый оркестр популярных песенок поет в унисон. Кто знает, может, так и хор заменят.

Коди твердо настроился меня просвещать, спросил:

– У тебя же есть интернет?

– Угадай, блин, с трех раз.

После Тома Рида я дошел до канала, смотрел на уток. И скоро, конечно, на темноту. Закрыл глаза, представил, как мимо проплывает тело Джеффа. Каждую ночь на неделе полиция вытаскивала кого-нибудь из воды, в основном – слишком поздно. Диапазон – все городское население. В воду бросались

Студенты

Пьяницы

Сумасшедшие

Одинокие

Девушки

Больные

Здоровые.

Так споем же песню каналов: отдайте ваших бедных и отверженных.

Ни одного священника.

Пока.

Зазвонил телефон, аж сердце в пятки ушло. Я взял трубку, услышал Коди, спросил:

– Что?

– Просто проверяю, босс.

Босс.

– Есть новости? – спросил я.

– Нет, сэр, но у меня все под контролем, ушки на макушке.

Похоже, ему это нравилось, и я удивленно спросил:

– Тебе это нравится?

– Блин, еще как.

Каждый раз, когда казалось, что я в нем разобрался, открыл очередную частичку, он поднимался на новые уровни клише.

– Не звони с отчетами каждый час, понял?

– Радиомолчание, пока не будет объявлен код «красный»?

– Вот именно.

Хотел уже отключиться, когда он спросил:

– А что думаешь о Мэри?

– О ком?

– Дочке хозяйки. Красотка, да?

Я отключился.

Он ее заслуживал.

Сказать по правде, я ревновал.

Утром субботы я позвонил Коди. Ждал целую вечность, наконец:

– Да…

Даже проснуться не успел. Я решил подзакрутить гайки. В смысле, когда ты начальник, это уже твой нравственный долг. Рявкнул:

– Дрыхнешь?

Не успел он ответить, как я услышал смех, женский, и он сказал:

– Эм-м, я перезвоню…

Не перезвонил.

Я шел по утреннему рынку. Был яркий день, вокруг толкучка, хотя ирландцев немного, тем более голуэйцев. Пара из Дании продавала жаренные на гриле колбаски – аромат обволакивал толпу. Я бы соблазнился, если бы не целая очередь. Вместо этого я разглядывал витражные изображения Кладдаха.

И продавец сказал:

– Отпущу по хорошей цене, гав.[27]27
  Guv – сокр. от governor, букв. «губернатор», британское обращение.


[Закрыть]

Гав!

Господи, Камден-Лок – и вдруг на западе Ирландии. Я заинтриговался, спросил:

– Лондонец?

– Джорди.[28]28
  Джорди – прозвище жителей городской агломерации Северо-Восточной Англии Тайнсайд.


[Закрыть]

– А, понял.

И, хоть убей, больше в голову не лезло ничего, кроме пастушьих пирогов и прочих стереотипов на тему джорди.

– Я здесь уже пять лет, – сказал он.

Привел меня в чувство, и я с огромной оригинальностью спросил:

– И как, нравится?

Он ответил взглядом, полным недоумения, сказал:

– А что тут может не нравиться? Пабы, craic.

Казалось, надо что-то ответить, но зазвонил телефон, и он сказал:

– Вовремя.

Я ответил, готовый устроить Коди разнос, услышал:

– Джек?

– Ридж…

Она плакала, насколько это для нее возможно, сказала:

– Моя машина, она скомпрометирована.

Вместо того чтобы спрашивать, что это значит, сказал:

– Ты где?

– На парковке у собора.

– Жди там, я от тебя в пяти минутах.

Пробиваясь на выход с рынка, заметил в продаже футболки с надписью:

Будет и на твоей улице праздник.

Но нескоро.

Аминь.

Торопясь по Маркет-стрит, заметил газетный заголовок:

И смех, и рейх

Арнольд-таки стал губернатором Калифорнии. В нижней части страницы говорилось, что английская футбольная команда угрожает забастовкой, а если они откажутся ехать в Турцию, вылетят из «Евро-2004». Ирландия через несколько дней играла решающий матч против Швейцарии. Я все это переварил, подумал: «Возвращаюсь к жизни», – какой бы причудливой она ни стала. Перешел мост Сэлмон Уэйр, как раз когда рыбак выловил большую рыбу. Было больно видеть, как такому прекрасному образцу размозжили голову камнем. Cловно дурной знак.

Ридж сидела на низкой ограде вокруг парковки. Кончилась служба, я видел, как люди макают пальцы в святую воду, крестятся, «In anim an Athair… Во имя Отца».

Английский перевод просто не подходил – не мне, не сердцу, где это действительно важно.

Ридж курила.

Я бы меньше удивился, если бы она размахивала обрезом или занюхивала кокс. Подумал: она теперь что, собирается перенимать мои зависимости одна за другой? На ней были белая толстовка, выцветшие джинсы и старые «рибоки». Лицо – измученное.

– Ты в порядке? – спросил я.

Вот можно ляпнуть что-нибудь глупее?

И получил по заслугам.

– А ты, блин, как думаешь?

Ткнула пальцем, сказала:

– Там.

Не глядя на машину, добавила:

– Двери открыты, и… эта хрень… на заднем сиденье.

Я опасливо подошел, с измочаленными нервами на пределе. К рулю была приколота записка:

Ты блудница вовилонская

Твой час близок.

Улика. Он безграмотный.

Зазвонили колокола. Господи, нашли время.

Не спрашивай, по ком…

Я и не спрашивал.

В голове, незваный и уж точно нежеланный, звенел Уоррен Зивон, Knocking On Heaven’s Door.

Особенно просьба снять нашивки.

О да.

На заднем сиденье лежали трусики. Я достал ручку, приподнял их, увидел все еще влажную сперму. Разум фиксируется на деталях, мелочах, чтобы закрыться от реальности. Спереди трусики были расшиты маленькими сердечками, и это меня обожгло, как кислота в кишках. На полу валялся пакет «Супермак». Я достал его, положил в него трусики, убрал в карман. Зазвонил телефон. Я ответил резким «Да?»

– Джек, это Коди. У меня отличные новости.

Неужели нам повезло?

– Говори.

Он словно не мог подобрать слов, а потом:

– Мы с Мэри стали встречаться.

Я даже отвел телефон от уха, словно тот меня дурит, потом процедил:

– Ты, сука, прикалываешься, что ли?

Он неправильно меня понял, с чего-то взял, что я рад, восторгался:

– Скажи, невероятно? Мне с ней так повезло.

Ридж таращилась на карман, куда я убрал мятый пакет, потом, словно назло, закурила снова, выпустила дым в мою сторону. Я бросил Коди:

– Я тебе скажу, что невероятно. Пока ты там обжимался со своей…

Слов не хватало. Потом я сосредоточился, чувствуя, что мозг накалился добела:

– …Красоткой. Пока ты там фигней маялся, сталкер влез в машину нашего объекта.

Я услышал резкий вдох, потом:

– Влез… что… Я?..

– Херня. Ты уволен.

И сбросил звонок.

Ридж изобразила нечто, что в других обстоятельствах сошло бы за улыбку, спросила:

– Ты кого-то увольняешь – я что-то пропустила? С каких пор ты начал нанимать людей, не говоря уже о том, чтоб увольнять?

Я отмахнулся, спросил:

– Давно здесь поставила машину?

Она затушила сигарету об ограду – короткими резкими ударами, отражавшими ее состояние, – сказала:

– Я ходила на службу.

Пауза.

Чего-то ожидала? Насмешки, удивления? Я промолчал – и сам когда-то посещал службы. Она продолжила:

– И когда вернулась, обнаружила… сообщение… и если ты не заметил, он разбил окно.

Да, это я упустил.

Она уставилась на мой карман, спросила:

– Собираешь улики для… чего, теста ДНК?

Хотелось влепить ей пощечину, кому угодно, сказал:

– Я тебя кое о чем попрошу.

Она подождала, барабаня пальцами по ограде. Хотелось сказать: «Сперва – давай все-таки, блин, повежливей».

Выбрал:

– Повспоминай, кого ты арестовала за последние годы. Особенно тех, кто тебе угрожал, кто готов отомстить.

Она встала.

– Будто это поможет. Что, думаешь, те, кого я закрывала, вежливо со мной общались? Боже, ты сам был копом – они все угрожают, или ты уже забыл?

Двинулась прочь, и я спросил:

– А как же машина?

Не сбиваясь с шага:

– В жопу машину.

Пожилой прихожанин, шагая мимо, взглянул на меня, бросил:

– Ну и леди нынче пошли, что за выражения.

– Поверьте, это не леди, – сказал я.

14

Вечное безмолвие этих бесконечных пространств меня пугает.

Паскаль, «Мысли», 206

1957. Голуэй, неделя перед Пасхой.

На десять шиллингов от священника мальчик купил себе гору шоколадок. Сидя на унитазе с разбросанными у ног фантиками, он чувствовал, как внутри все переворачивается, потом к горлу подступила рвота. Он чуть ли не радовался – хоть отвлекло от кровотечения в заднем проходе. С растущей тошнотой потянулся за новым батончиком, запихал себе в рот. Иногда это помогало не думать о воскресенье, о службе, о том, что будет потом. Шесть недель назад мать спросила, от чего он откажется на пост, он ответил «от шоколада» и начал неудержимо хихикать.

Потянулся за новым батончиком.

Я перечитал кучу детективов. Особенно люблю про частных сыщиков. Все алкоголики – обреченные романтики, а идея чужака-одиночки, который идет наперекор всему, – это прямо как в кино: «Как его не полюбить».

В таких книжках обожают слово «неотступный». С этим словом в уме я продолжал вести дело священника. Пришло время встретиться со вторым подозреваемым – инженером Майклом Клэром. Я неотступно прошерстил телефонный справочник, нашел его компанию, позвонил и наткнулся на секретаршу. Очень веселую – настолько, что я заподозрил сарказм. Примерно так:

– Офис Майкла Клэра, могу вам чем-то помочь?

Ее голос лучился позитивом, подразумевавшим, что помочь она была бы прямо-таки счастлива. Прикалывается? Единственный англицизм, который в Ирландии переняли охотно, – угрюмость. Обычно если звонишь в компанию, слышишь:

– Что?

Будто ты их от любовных ласк оторвал.

Поэтому я немного сбился с мысли, пробормотал, что я друг менеджера вышибал Тома Рида, он сказал, что мне сможет помочь мистер Клэр. Она сказала:

– Вы не могли бы немного подождать, я проверю его график?

Не мог бы?..

Затем:

– Мистер Клэр свободен в полдень. Можно записать ваше имя, пожалуйста?

– Джек Тейлор.

– Вам удобно в полдень, мистер Тейлор?

Я заверил, что удобно, и она закончила на:

– Будем вас ждать.

«Доброго дня» не добавила, но подразумевала.

Как же мы американизируемся.

Время еще было, и я снова попробовал послушать музыку. Нацепил наушники, поставил Джонни Кэша. Его гранитный голос – древний, как камни в Коннемаре. Потом песня Nine Inch Nails – Hurt.

Ох блин.

Убийственный текст, его истина резала по всему, что во мне осталось живого. Реабилитированным алкоголикам трудно слушать песню Кристофферсона One Day At A Time. Как нож по сердцу. Каждый раз, как слышишь, думаешь: «Господи Иисусе».

И не от почтения.

О Hurt нужно в обязательном порядке спрашивать на входе собраний АА:

– Имеет ли для вас значение эта песня, кромсает ли вас?

Нет – гуляй отсюда.

Она раскрывала целые коридоры боли – смерти Шона, владельца «У Грогана», Брендана Кросса, бывшего копа; жестянщиков, всех шестерых; моих родителей; Уоррена Зивона; и, о боже, Серены Мей.

И это еще не все. Поэтому когда Джонни едко завел об империи из грязи, пришлось сорвать наушники. Руки тряслись. Я пенял на никотиновые пластыри. Сижу весь в пластырях, трезвый и охреневший. Снова ходил в «Эйдж Консерн», выложил тридцать евро – целое состояние для благотворительной комиссионки, – и облачился в свой улов. Черный пиджак, белая футболка, черные джинсы, «тимберленды».

Посмотрелся в зеркало.

Сборная солянка.

Если нравится образ «гробовщик закупается в "Гэпе"», то нормально. И все-таки это на окраинах респектабельности, но с намеком, что я свой, крутой. Как мы себя только не обманываем каждый, сука, день. Альтернатива – не вставать с кровати, заряженный пистолет под подушкой. В порыве экстравагантности купил лосьон после бритья «Поло». Ну, продавщица была миленькая, а я дурак, все ради любви, почему нет? «Брют» у них кончился, а то иначе кто знает? Побрызгал – он жег, как сволочь. Я был готов к расследованию, пах если не как роза, то явно как человек, не оторванный от реальности.

Без понятной причины на ум пришла строчка: «Дитя есть отец человека».

Это еще что за херня?

И что важнее – чья? Теннисона, Браунинга – в общем, кто-то из британских тяжеловесов.[29]29
  Из эпиграфа My Heart Leaps Up (1802) Уильяма Вордсворта.


[Закрыть]

Офис Майкла Клэра заходился в здании «Дун-Энгус» в конце Лонг-Уок. Более престижного адреса не найти – прямо напротив моего стряпчего. Слыхали – только что из дома для помешанных, а туда же: мой стряпчий. Это здание говорило… деньги, деньги, деньги.

Куча денег.

Лонг-Уок – один из моих любимых маршрутов. Проходишь под Испанской аркой, потом вдоль воды, на другой стороне – Кладдах. Место отмечает Пирс Ниммо. Перед тобой лежит Голуэйская бухта, почти различимы Аранские острова. Если когда-нибудь повезет или всерьез разбогатею, туда и соберусь – хотя бы устроить базу. Крики чаек, запах океана, дышится большими глотками и хочется вознести молитву благодарности. Для артистов должно быть обязательным жить там – оазис души. А уж если день солнечный, то, Пресвятый Господи, ты словно избран.

И день был очень солнечный.

Здание оказалось сплошь стеклом и светом, так и колыхалось, словно мираж.

Девушка на стойке – молодая, красивая, – чирикнула:

– Доброе утро.

– Еще какое. Я Джек Тейлор, к мистеру Клэру.

Ее явно обрадовала моя цель, она сказала:

– Присаживайтесь, сэр, я ему позвоню. Не хотите ли чаю, кофе?

– Эм-м, нет, не надо.

Через пять минут меня провели в кабинет Клэра. Декор дзенский – никаких наворотов, все по-спартански. Очередная скульптура Джона Биэна – бронзовый бык. Меня он заворожил. Так и хотелось сказать: у моего стряпчего похожая штуковина.

Обычно я не разбираюсь, красив мужчина или нет – мужики это считывать не умеют.

Теперь разобрался.

Он был великолепен и сам это знал. Копия Майкла Лэндона из «Маленького домика в прерии». Который еще снимался в том тошнотворном сериале про ангела, как «Уолтоны», но с крыльями. Майкл Клэр был высоким, загорелым, в нешуточно дорогом костюме. Должно быть, уже пятьдесят, но на вид больше сорока не дашь.

Вот гад.

Он протянул руку:

– Нравится бык Биэна? Опишите одним словом.

– Эм-м, смелый?

Ему понравилось, он улыбнулся, не опуская руки, спросил:

– Мистер Тейлор, секретарша может вам что-нибудь принести?

Я взял его руку – и он чуть не раздавил мне пальцы. Привычка мачо, борьба за превосходство.

– Нет, спасибо, она уже предлагала, и, пожалуйста, зовите меня Джек, – сказал я.

Он был рад, по крайней мере с виду, освободил мою искалеченную руку, зашел за тяжелый стол, сел, улыбнулся, снова взглянул на быка:

– «Смелый» – интересное описание этого произведения, но ты здесь не для того, чтобы обсуждать искусство… Итак, Джек, – я в таком случае Майкл. Чем могу помочь?

С чего бы он так любезен? Должен же понимать, что я расследую убийство священника, а значит, он подозреваемый. Его акцент не был откровенно британским, но где-то в том районе. У ирландцев есть ворчливое название «отполированный».

– Я говорил о смерти отца Джойса с Томом Ридом, – сказал я.

Он качал головой с обреченным лицом, сказал:

– Бедняга Том, жаль его.

– Да? Почему?

Майкл улыбнулся – прекрасные зубы, белые, ровные, блестящие. У меня тоже прекрасные зубы, но не свои.

– Брось, Джек, этот человек – тяжелый случай, – сказал он.

Я удивился, выдал это, сказал:

– Мне показалось, он вполне держит себя в руках.

Майкл терпеливо улыбнулся – мое любимое выражение, сразу завожусь, – сказал:

– Как легко тебя задурить.

Задурить? Меня-то?

Не успел я ответить, завизжал мой телефон. Я скривился, как когда чуешь лошадиный навоз, пробормотал:

– Надо было выключить.

Он пожал плечами.

– Ответь, а я пока организую нам кофе.

Он вышел из офиса, и я сказал:

– Да?

– Джек, это Коди. Не бросай.

– Что тебе надо?

Я ответил с гранитом в голосе. Он заметил, выпалил:

– Я его нашел.

Возбужденно, ликующе, радостно. Я спросил:

– Кого нашел?

– Сталкера. Я его нашел.

Я был изумлен, но признался ли в этом?

Не-а.

Сказал:

– Ну и что, теперь все из тебя тисками вытягивать?

Его радость поостыла.

– Прости, я… эм-м… Его зовут Сэм Уайт, живет на Сент-Патрик-авеню…

Помолчал, подождал. Я рявкнул:

– Возраст, род занятий?

– А, да, двадцать восемь, безработный… и живет один.

– Уверен, что это он?

– На сто процентов.

– Ладно, сегодня вечером встречаемся в пабе «У Ричардсона» в семь. Сможешь найти?

Я слышал его обиду.

– Да, да, смогу, – сказал он.

Я сбросил звонок.

Жесткий до конца.

Майкл Клэр вернулся с двумя дымящимися чашками, вручил одну мне, сказал:

– Решил, ты не из тех, кому нужны блюдца.

Понимай как хочешь. Алкоголики страшатся блюдец, ложек – всего, что выдает дрожь в руках. Сами посмотрите, как ложка выделывает джигу, а блюдце – полное фанданго. Или он принял меня за невежду, непривычного к этикету? Или, блин, может, так действительно проще.

Он улыбнулся, словно читал мои мысли, спросил:

– Молоко, сливки, сахар?

– Черный – отлично.

Так и было.

Я попытался вернуться к теме, спросил:

– Ты говорил, Том не совсем… в себе?

Он разглаживал морщинку на брюках, сказал:

– А ты не отступаешь, да? Как говорится, сразу к делу? Я занятой человек, да и у тебя… – он показал на телефон, – …активная жизнь. Давай не будем ходить вокруг да около. Просто спрашивай.

И я спросил:

– Ты имеешь какое-то отношение к… к… кончине… отца Джойса?

Он словно распробовал слово «кончина», покатал в мыслях. Такой вопрос должен бы разжечь

Гнев

Возмущение.

По самой меньшей мере – желание выставить за порог.

Но он откинулся на спинку кресла, помассировал затылок, уставился в потолок. В помещении что-то возникло. Я не настолько вычурный, чтобы назвать это холодком, но температура точно упала. Он спросил:

– Никогда не занимался йогой, Джек?

Мое имя в его устах звучало как ругательство, а дружеский, почти шутливый тон пугал, застал меня врасплох. Я запнулся, потом:

– Нет, не хватает терпения.

Тогда он быстро распрямился – одним текучим движением, – сказал:

– А стоит. Ты очень напряженный – можно сказать, накрученный.

Как на такое ответить? Я не знал. Он окинул меня взглядом, сказал:

– Ответ на твой вопрос – да.

Дело раскрыто.

Если бы было так просто. Да, будто мне повезет. Послужишь в полиции – запомнишь правило: человек признается сходу – ловить нечего. После резонансного убийства копов заваливают признаниями. А я уже нутром понял, что Клэру нравится трахать мне мозг. По лицу видно. Кроме того, когда признаются легко, часто прикрывают настоящего преступника. Мать признается, чтобы спасти сына; ну или отец.

Перевод: легкое признание равно бред собачий.

Можно сворачиваться, звать полицию.

Он поднялся – сплошь деловая эффективность – спросил:

– Что-нибудь еще?

Я встал озадаченный и растерянный, выдавил:

– Так ты признаешься?

Он поднес палец к губам, произнес:

– Ш-ш… ш-ш…

Потом всмотрелся в меня, словно изучал некий образчик, причем не самый интересный, и сказал:

– Реалполитик.

Причем даже с немецкой гортанностью. Когда я уставился на него пустым взглядом, он добавил:

– Возможно, тебе ближе выражение «самый сок» в том смысле, как его употребляют американцы. Позволь кратко обрисовать, как все устроено, мальчик мой.

От снисходительности в «мальчике моем» я закипел, гнев нарастал градус за градусом. Он продолжал:

– Власть – вот топливо, на котором все работает, с которым все улаживают. Я играю в гольф с твоим старым другом суперинтендантом Кленси, а он, боюсь, от тебя не в восторге. Считай гольф нашей версией масонства: кто играет вместе, спасает друг другу шкуру. Теперь примени воображение – можешь? Можешь выйти за свои крошечные рамки? Вообрази порочную троицу – Церковь, полиция и я fein (сам): мы хотим видеть, как этот город растет, у нас на него большие планы, и ты думаешь, мелкая помеха вроде мертвого священника, в любом случае уже опозорившего Церковь, сумеет – как бы выразиться – раскачать лодку?

Он издал короткий смешок – скорее лай, причем бешеный, – затем:

– Во время крупных строек – и не заблуждайся, Тейлор, этот город еще станет культурной столицей Европы, – обязательно, если простишь меня за небольшой каламбур, катятся головы.

Он помолчал, влюбленный в собственную речь, в грядущие проекты великой важности, а потом подбавил в голос гранита, спросил:

– И ты думаешь, что недоделанный следователь, сыщик-алкаш, частный, сука, детектив, ищейка хренова, – Господи Всемогущий, ты думаешь, такое пустое место, как ты, остановит поток? И ведь тебе, если не ошибаюсь, одно предупреждение уже сделали.

Так называемое ограбление перед квартирой «Фёрбо», полицейская обувь – теперь все зловеще складывалось.

Я был зол как никогда. Даже не из-за оскорблений – а они мимо не прошли, уж не извольте волноваться, – но из-за того, что он правда верил, будто может просто идти по головам. Вот это действительно довело меня до кипения. А когда кипишь, ты в одном шаге от сердечного приступа. Я пробормотал:

– Сволочь, думаешь, меня так просто запугать?

И да, сам знаю, слабовато.

Завизжал его телефон – по крайней мере, так мне показалось, – и он сказал:

– Свободен. Будь хорошим мальчиком, иди упейся, это у тебя получается лучше всего.

Поднимая трубку, он достал из пиджака бумажник, бросил через стол двадцатку:

– Вот, угощаю.

Еще чуть-чуть – и я бы его заставил ее сожрать.

Встал, пошатываясь, словно только что закинулся «Джеймисоном», и вышел таким взбешенным, что аж слезы из глаз.

На улице пришлось глубоко продышаться, чтобы приглушить гнев. Думаю, только через десять минут я вернул подобие самообладания, а потом зачем-то оглянулся на здание.

Он стоял перед стеклянным окном с очередной скульптурой Биэна за спиной, «Эллис-Айленд», и смотрел глазами безжизненными, как стекло между нами. Потом развернулся на каблуке и пропал.