Текст книги "Священник (ЛП)"
Автор книги: Кен Бруен
Жанр:
Криминальные детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
22
Когда миссионеры прибыли в Африку, у них была Библия, а у нас была земля. Они сказали: «Вознесем молитву». Мы закрыли глаза. Когда мы открыли их, у нас была Библия, а у них – земля.
Это сказал архиепископ Туту о милой исторической иронии в своей стране.[34]34
На самом деле фраза принадлежит Джомо Кениате, президенту Кении (архиепископ Тут – из Южной Африки). Пер. В. Измайлов.
[Закрыть] Вспомнить бы это, когда Малачи обвинил меня в антиклерикализме.
Было время, когда я имел дело с девушками в прачечной Святой Магдалины. Тогда я почти регулярно посещал службы и, если не ошибаюсь, не пил и не курил… Господи, что со мной случилось? Служба дарила регулярный комфорт – такая чужеродная деятельность, что я обретал в ней почти что покой. В Ирландии, когда происходит событие поразительного масштаба, мы говорим: «Наверное, дьяволу ребро сломали».
Похоже, его ребра срослись. Монашка упомянула Библию – что ж, тьма действительно накрыла землю, в наш дом пришла чума.
От разговора с монашкой – и разговора жесткого, – я воспарил, но наступает и отходняк, когда я не мог не спросить себя:
– Ну поиздевался над старой монашкой, и какого черта это было?
Ответ был/есть… гнев.
Еще пара минут – и я бы уже набросился на нее с кулаками. Господь всемогущий, как низко я пал? Что дальше, грабить одиноких стариков у них дома? Надо было выпить, и срочно. Услышал свое имя – и появился Коди с большим бумажным пакетом с логотипом «Браун Томас». Это говорило о немалых деньгах.
Он чуть не пролепетал с застенчивым видом:
– Надеюсь, это не перебор, но в «БТ» была распродажа, а у меня завалялась пара фунтов. Купил вот для тебя.
Умирая от стыда, сунул мне пакет и сказал:
– Только не злись.
И смылся.
Это была коричная кожаная куртка, с кучей карманов, причем на переднем было написано… «Босс».
Никогда еще не был так близок к тому, чтобы разрыдаться на улице. Разрыдаешься на улице в Ирландии – подумают: «Что-то рановато начал».
К черту сраный график, это ЧП. Я двинул в «Койл», но отвлекся – встретил Бобби, человека, которому помог давным-давно. Не помню, чем именно, но выглядел он вечно благодарным, схватил за руку, сказал:
– Обязательно заходи на стаканчик.
Мы наткнулись на «О’Нотон» – не из моих обычных точек. Никаких претензий, вообще-то в его пользу говорит многое – старый, колоритный; беда в том, что я знаю слишком много завсегдатаев – не лучшая ситуация для пьяницы. Анонимность, даже в родном городе, нужно лелеять, есть возможность отвоевать свой уголок – хватайся обеими руками. Не успели войти, как уже поднялся чуть ли не хор «Здорово, Джек». Бобби взял две пинты стаута, по «Джеймисону», и я решил испортить день. Мы перешли в кабинку, подальше с глаз, и чокнулись. Я снова не притронулся к выпивке, только смотрел. Бобби, уже под мухой, да не под одной, не заметил. Сказал:
– Я выиграл в лотерею.
Он был моего возраста, подточенный потином, букмекерскими конторами и женой с пилой вместо языка. Из-за блеска в правом глазу казалось, будто он то и дело подмигивает, и это смущало даже в лучшие времена. Пара стаканов – и начинаешь подмигивать в ответ.
Я не знал, сколько Бобби выиграл, но предположил, что немало, судя по тому, как разные люди заглядывали за перегородку и спрашивали:
– Как поживаешь, Бобби? Не хочешь пинту, не хочешь картошки, орешков?
И от него пахло деньгами – той неуловимой аурой победителя: если подберешься поближе, зазнакомишься, кто знает, вдруг и к тебе прилипнет.
Он лучезарно улыбнулся с белой пеной на губе от «Гиннесса». Он знал, что я все понял, сказал:
– Говнюки, раньше бы в мою сторону и не взглянули.
– Лучше человека для такой удачи не найти, – сказал я.
И кажется, всерьез, но с удачей никогда не знаешь – вдруг все-таки злишься самую капельку, что она досталась не тебе. Он щедро отпил, отрыгнул, спросил:
– У самого как с деньгами, не сидишь на бобах?
Потом рассмеялся:
– О бобах от Бобби, шутка на миллион – упс, опять каламбур, два по цене одного.
Я вежливо посмеялся, намекая, что пора бы проехать эту очень несмешную заминку, сказал:
– Нет, все в порядке, спасибо, что спросил.
Он помрачнел, и я уж испугался, что обиделся. Он придвинулся:
– Не хочу, чтобы слышали эти клоуны, но тут один тип грозится с тобой расправиться.
Я скрыл тревогу, спросил:
– Кто, почему… а главное, где?
Почувствовал его дыхание – виски, стаут и… сыр? Он сказал:
– Какой-то дублинский гусь, говорит, найдет винтовку помощнее и прикончит тебя.
Так по-американски, что я рассмеялся и ответил:
– Да я его знаю, извращенец, который приставал к моей подруге. Он только лает, бояться нечего.
Бобби не согласился, озабоченное выражение не пропало.
– Господи, Джек, когда речь заходит о винтовках, лучше клювом не щелкать.
Меня это не на шутку развеселило.
– Пабная болтовня. Я переживаю только из-за тех, кто ничего не говорит, а винтовку находит. Вот тут стоит призадуматься.
Бармен незваным принес новый поднос с выпивкой. Так оно и бывает, когда срываешь большой куш, – люди знают, что ты не против. Бобби сменил тему, спросил:
– Тебе интересно, сколько я выиграл?
Интересно ли?
– Только если сам хочешь сказать.
– Три четверти лимона…
Я присвистнул. Он заслужил. Бобби из тех, у кого в кармане мышь повесилась, последний хрен без соли доедал, прятался от домохозяина, жил в долг, от получки до получки.
Я порадовался за него. Он спросил:
– Угадай, сколько человек сделала миллионерами Ирландская лотерея?
Я не представлял, но он ожидал ответа, попытки. Поляну накрывал он, так что я предположил:
– Эм-м… сто?
– Восемьсот пятьдесят. Ой, восемьсот пятьдесят и три четверти, если считать меня.
Что тут скажешь? Сказал очевидное:
– Ни хрена себе.
Он был в восторге, выхлебал чуть ли не половину новой пинты, сказал:
– Газета опросила победителей – и угадай, сколько из них рады, что победили?
Сложный вопрос.
– Да все рады, гондоны везучие.
Ему это понравилось, правильный ответ – в том смысле, что его он и ожидал. Воскликнул:
– Почти никто. Говорят, она им жизнь сломала. А знаешь, почему?
Это я уже знал.
– Родственники.
Он удивился, махнул «Джеймисона», чтобы перегруппироваться, потом:
– Ты прав. Начались трения.
И я не мог не спросить:
– А у тебя начались… трения?
Он понурился и чуть не расплакался, сказал:
– У жены через две недели случился сердечный приступ, вот же херня?
Это еще мягко сказано.
– Как она теперь? – спросил я.
– Схоронили.
Господи.
– В очень дорогом гробу, хотя какая, к черту, разница, – добавил он.
Тогда мы помолчали, глядя на нашу выпивку, размышляя о тяготах судьбы, несправедливости жизни. Потом он просветлел, сказал:
– А я на Багамы еду.
– Молодец.
– Хочешь со мной?
Еще бы. Сказал:
– Боже, я бы с удовольствием, но у меня тут дела. Впрочем, предложение отличное.
Он посмотрел в свой пустой стакан, потом:
– Так и не соберусь, наверное. Никогда нигде не был, что я там буду делать?.. Пить… Я и тут пить могу – и тут хотя бы знаю, что пинту не разбавят.
Мудрость веков.
Пришло мне время уходить. Разговор зашел на территорию серьезной сентиментальности и лучше уже не станет, так что я поднялся:
– Миллион благодарностей. Ой, точнее, три четверти.
Это ему очень понравилось, он даже пожал мне руку, сказал:
– Ты всегда мне нравился. Джек, даже когда был копом.
Я взглянул на свою нетронутую выпивку. Мне и впрямь пора лечиться.
Уходя, увидел, как завалилась веселая компания, присоединилась к нему, рассказывая, что он лучше всех на свете.
Переходя мост Сэлмон Уэйр, вспомнил его старое название – мост Вздохов, потому что находился на пути из суда в бывшую тюрьму. Я добавил и свой тихий вздох к предыдущим поколениям. В немалой степени помог маленький серебряный лебедь, чьи очертания я нащупывал в кармане.
На следующий день мне стало плохо. Нельзя быть ирландцем, выругаться на монашку и потом не страдать. К тому же никуда не делся вечногорящий гнев на Майкла Клэра и – как там это зовут американцы – его дизреспект.
Все еще надеясь найти Джеффа, я пристроился на скамейке на Эйр-сквер – кожа поскрипывала от новизны, справа шебуршалась пьянь, готовясь подскочить к какой-нибудь доброй душе.
Эйр-сквер: вся моя история и история города в одном месте. В 1963 году отец поднял меня повыше, чтобы увидеть Джона Ф. Кеннеди, когда они с Джекки проезжали в процессии. В той самой машине, в которой он в последний раз проедется в Далласе. Ирландцы его обожали. Он словно сиял – может, так и было, – и как бы теперь ни полоскали его имя, он навек в нашем пантеоне. Однажды слышал, как старушка из Кладдаха сказала:
– Его нимб до сих пор светится.
Лишь Биллу Клинтону достанется та же доля ирландского сердца.
В Средние века здесь был всего лишь лужок перед главной стеной. Площадь назвали в честь мэра, который в 1710 году передал землю городу. Теперь здесь находится Кеннеди-парк.
Я таращился на фонтан цвета ржавчины, построенный в честь пятисотлетия включения в город. Паруса на нем символизировали рыболовные гукеры, на которых выросла торговля города. Это всегда веселит американцев, которые говорят: «Хукерс!»[35]35
Hookers среди прочего означает «проститутки».
[Закрыть]
Прибавьте то, что мы зовем сигареты fags[36]36
Fag среди прочего означает «педик».
[Закрыть] – и для них это, с позволения сказать, все равно что хук справа. За мной находилась дверь Брауна, семнадцатый век, – напоминание о четырнадцати племенах, когда-то правивших городом.[37]37
Отдельно стоящий фасад дома 1607 года, принадлежавший семье Браунов, поселившихся в Ирландии в XII веке. Они были одной из 14 семей низких ирландских классов, которые разбогатели на торговле и позже получили прозвище «племена Голуэя».
[Закрыть]
Может, самая моя любимая достопримечательность – пушки времен Крымской войны. Торчат, как наблюдатели от ООН, бесполезные и очевидные, ничему не служат. Статую нашего поэта Патрика О’Коннэра, тоже любителя сборищ, собирались переносить. Округу планировали обновлять, а Патрика обрекали стоять на стройке восемнадцать месяцев, одинокого и забытого, как все приличные поэты. Он писал на ирландском, чтобы его точно никто не прочитал. Мимо прошла женщина с девочкой. Женщина взглянула на меня и улыбнулась. Девочка крикнула мне:
– Жене своей улыбайся!
Даже в таком возрасте ирландки бойкие, слова поперек не скажешь. Им смолоду приходится учиться, как справляться с мужской угрюмостью. Я потер пластырь на руке, удивляясь, что при своем бремени так ни разу и не закурил. Неприятно называть это чудом, но это и впрямь удивительно. Приблизился человек в очень потертой кожаной куртке. На безумный миг померещилось, что это та куртка, которую я привез из Лондона и которую украли давным-давно. Тряхнул головой, как из-за миража. Он меня узнал, остановился.
Торгаш. Владелец-бармен «Койла».
Будто встретить вампира в полдень. Его лицо было рябым, как у алкоголика. Черный галстук, белая рубашка, черные брюки – почти респектабельный вид, пока не встретишься взглядами и не увидишь угасшую жизнь.
– Как дела? – спросил я.
Напомнил сам себе Джои из «Друзей», а это сходство не очень рекомендуется, если ты ирландец. Он окинул меня взглядом. Если ему что-то и понравилось в увиденном, показать он этого не показал. Спросил:
– Присяду на минутку?
Я подвинулся, он сел. От него пахло хмелем и ячменем – как и положено в барном ремесле. Сунул руку в карман, извлек трубку, кожаный кисет с табаком и неторопливо раскурил, довольно вздохнул. Аромат был сладкий, но не приторный, и он пояснил:
– «Клан».
Марка.
Уставился на мою куртку:
– Немало фунтов отвалил.
– Евро.
Он был не из тех, кто любит, когда его поправляют, и я это запомнил. Он ответил:
– Евро, фунты, какая в жопу разница.
– Сын подарил? – сказал я.
Застал его врасплох, он задумался, потом:
– У меня семьи нет, не хотел расставаться со свободой. И чем он занят, твой парнишка?
«Мой парнишка».
Не моргнув глазом, ответил:
– Компьютерами увлекается.
Он пробормотал, что за ними, мол, будущее, но без особого убеждения.
Мы помолчали, оглядывая площадь, потом он сказал:
– А я с похорон.
Что объясняло костюм. Я откликнулся, как ирландец:
– Кто-то близкий?
Он был не из тех, кто отвечает быстро. Словно поискал скрытый смысл, потом:
– А кто – близкий?
Я пожалел, что не курю, спросил:
– Друг?
А сам думал – чего я не заткнусь? Он не отвечал целых пять минут. Я знаю, считал каждую неловкую минуту. Потом:
– Клиент.
Я удивился и понимающе буркнул. Он повернулся ко мне:
– А ты его знал.
– Да?
– Священник, Джеральд.
И я вспомнил, как Джеральд говорил: «Правая рука дьявола».
Охватило жуткое ощущение – хотя, может, и просто желание выпить.
– Сочувствую, – сказал я.
Он кивнул, словно ничего другого и не ожидал, потом:
– Гады не хотели его хоронить, пришлось мне раскошелиться.
Я догадался, что он говорит о церкви, сказал:
– Это ты молодец.
Он встал, вытряхнул пепел из трубки, постучал ею о скамейку, сказал:
– Иди ты.
Мы оценили этот перл со всех сторон. Потом он смерил меня взглядом, сказал:
– А ты, конечно, квэр.
Не в смысле «гей», а скорее в биэновском[38]38
The Quare Fellow («Странный малый») – пьеса крупного ирландского драматурга Брендана Биэна (1923–1964).
[Закрыть] смысле «странный». Не успел я, так сказать, ответить на вызов, как он спросил:
– Что за человек ходит в паб, отваливает хорошие деньги за виски, а потом не пьет ни капли?
Хотелось мне объяснять ему свои терки с Богом?
Нет.
Когда он понял, что ответа не дождется, пожал плечами:
– Мне-то что.
И ушел.
Хотелось крикнуть вслед: «Спасибо, что поделился».
Но я боялся, что он вернется. Просидел еще двадцать минут. Тот священник мне очень понравился. Одна встреча – и уже казалось, я давно его знаю. Попытался подыскать молитву. Подошел алкаш, я дал ему десять евро, решил, что это самая лучшая молитва из всех.
На следующее утро встал спозаранку, достал телефонный справочник и позвонил Майклу Клэру. Ответила женщина.
– Майкл Клэр, инженеры, чем могу помочь?
– Я бы хотел поговорить с Майклом, пожалуйста.
Манеры – так манеры.
– Можно передать, кто звонит?
– Отец Джойс.
Если она и узнала имя убитого, то скрыла, сказала:
– Секундочку, пожалуйста.
Потом, словно спохватившись:
– Святой отец.
Заговорил он с опаской в голосе:
– Алло?
– Майк, это Джек Тейлор.
Секунда, потом:
– А, частный сыщик… Вот это про отца Джойса – это что было? Ирония?
– Я не по части иронии.
Он с облегчением выдохнул
– Так что там, Тейлор?
– А как же «Джек»?
– Слушай, Тейлор, я человек занятой, а ты, очевидно, дурачок. Либо к делу, либо…
– Хочу угостить тебя обедом.
– Что?
– Как, не прочь пообедать?
Он изможденно спросил:
– С какого черта мне с тобой обедать?
Пора спустить старину Майкла с небес на землю:
– Встречался тут с твоей сестрой.
Шумный вдох, потом ощутимая ярость.
– Не суйся, сука, к моей сестре.
Это я пропустил мимо ушей, продолжил:
– И вот главный прикол. Если не придешь, я сделаю пару звонков, скажу твоей вежливой секретарше, что ее начальник отхватил священнику голову, и еще знаешь, что? Поговорил тут с монашкой, и она навела на мысль: может, священника на самом деле убила твоя сестра?
Он затих, потом согласился выпить тем вечером в «Складе Бреннана», в полседьмого, и грохнул трубкой. Телефон почти сразу зазвонил. Винни из книжного магазина Чарли Бирнса.
– Джек, мой старый segotia[39]39
Друг (ирл.)
[Закрыть], это Винни.
– Как поживаешь, Винни?
– Хорошо. Почему звоню: пришла партия новых книжек, куча всего о преступлениях, и среди них – Дэвид Гудис, Дэн Симмонс и другие шедевры.
Я был изумлен.
– Я думал, Гудиса достать невозможно?
– Еще бы, но ты же нас знаешь, мы любим сложности.
– Прекрасно, скоро буду.
– Не торопись, я для тебя отложу.
Мрачное совпадение, что эти книжки прибыли в такое время теней. Из-за напряжения я не мог читать – или прочитать особый смысл в этом событии. Жизнь стала такой непредсказуемой, что странное стало нормой.
В 1953 году в возрасте тридцати трех лет, после плодотворной карьеры автора палпа, Дэвид Гудис вернулся в Филадельфию, жить с родителями. Практически стал затворником.
Его образ жизни – необычнее не бывает. В Калифорнии снимал диван в доме друга за четыре доллара в месяц и периодически ночевал там, когда выходил на поиски. Искал он толстых черных проституток, которым платил, чтобы они его унижали. Снашивал костюмы до дыр, потом красил их в синий и носил дальше. Опередил ресайклинг на годы.
Была у него привычка: снимать красный целлофан с упаковок сигарет, запихивать в нос и прикидываться, будто у него идет кровь. Что, блин, не странно, скажете? И потом еще выл от боли. Короче говоря, в «Койле» его бы приняли как родного.
И это писатель с шестилетним контрактом с «Уорнер Бразерс», первый роман издал в двадцать один год, а в двадцать восемь лет его самую знаменитую книгу, «Черная полоса», купили для экранизации с Богартом и Бэколл.
После смерти отца Гудис начал сходить с ума по-крупному. Когда умерла и мать, он уже был безнадежен, потерян. Судился с продюсерами «Беглеца», решив, что они украли его произведение. Закончил дни в лечебнице и скончался в сорок девять.
23
Удивительная вещь христианство: оно требует от человека признать свою низость и даже мерзость.
Паскаль, «Мысли», 537
Я каждый день старался слушать новости, держаться за реальность: если я еще знаю, что происходит, значит, не совсем пропал.
Ирландия гордилась своими
Уверенностью
Осознанностью
Современностью.
За границей у нас был имидж крутой прогрессивности. Мы, выражаясь терминами культуры, стали тусовым местом. Пока мы воображали, что далеко ушли от провинциального, закрытого, местнического общества темных лет, события напоминали, что уходили мы вовсе не так быстро, как думали.
То, что произошло в тот день, поражало воображение.
Санинспекторы, осматривая дом, обнаружили женщину, скончавшуюся в постели. Мало того что она умерла год назад, но и ее сестра спала в той же кровати! Сказала, что ничего не заметила, решила, ее сестра просто приболела. Брат, проживавший в том же крохотном домишке, заявил: «Я думал, она притворяется».
На фотографии бедняжки во всех газетах можно было видеть выражение древнего недоумения – как у тех орд, что отплыли в Америку на «плавучих гробах» во время голода.
Не знаю насчет моего корабля, но моя борода продвигалась. Седая и клочковатая. Я сказал себе, что похож на художника, пробормотал:
– От слова «худо».
На встречу с Майклом Клэром надел новую куртку от Коди, белую рубашку с галстуком – слабо завязанным, чтобы показать небрежность, – и почти чистые белые штаны. Только еще яхты не хватало – и вот вам настоящий мудак, разве что бокал «Пимма» в руку для полного сходства. Штаны были слегка коротковаты, так что я надел ботинки побольше, надеясь компенсировать.
Не вышло.
Побрызгался лосьоном «Поло» – если не презентабельным, то хотя бы душистым. Спросил себя, зачем встречаюсь с ним второй раз. Он и так уже сознался, но только мне одному. Хотелось, чтобы он сознался публично. Тогда бы я плюнул в глаза всей их порочной троице, показал бы и Кленси, и Церкви, и Малачи. Моим оружием стала Кейт. Если он решит, что я разглашу подозрения насчет его сестры, он примчится ее спасать. Менеджер вышибал сказал, он ради нее пойдет на все. Я ни разу не верил, будто монашка публично заявит, что женщина способна на обезглавливание. Но убедить требовалось только Клэра.
По дороге я встретил румына Чаза. У нас были неровные отношения. В редкие встречи я давал ему пару евро, пока, по его словам, он не встанет на ноги. Он обожал эту фразочку и лепил ее куда ни попадя. Я столкнулся с ним рядом с «Причалами», откуда доносилась громкая музыка. На слух – будто панк-версия Galway Bay, то есть на шаг за территорию членораздельности. Он энергично меня приветствовал.
– Джек, рад тебя видеть!
Так и не скажешь, входит он или выходит. Он прожил в Голуэе пять лет и уже освоил ту форму ирландо-английского, который не всегда просто разобрать.
– Чаз, – сказал я.
На страшный миг показалось, что он меня обнимет, обозначив, что все-таки выходит из паба – или просто европеец. Так что я быстренько сунул ему пару банкнот. Пряча их, он сказал:
– Ах, Джек, ты хорош, ты же знаешь, я сочтусь.
Да уж.
Потом он наклонился ближе:
– Я тут слышал, ты в запое.
Перед тем как я расстался с деньгами, он бы об этом и слова не сказал, а теперь терять или приобретать ему было уже нечего. Я спросил:
– Хоть кто-нибудь видел, как я подношу стакан к губам?
Это уже слишком тяжело, слишком интеллектуальный вопрос, так что он его проигнорировал. Как я уже говорил, он провел в Ирландии пять лет и наловчился играть в словесные пикировки. Он оглянулся на «Причалы», спросил:
– Не хочешь пропустить сейчас по одной, угощаю?
И ведь не врал. Он бы угостил, а потом ушел в туалет, чтобы расплачивался я.
– С удовольствием, но меня ждут, – ответил я.
Он не поверил ни слову, взглянул в сторону Испанской арки, сказал:
– Говорят, ты бухаешь в «Койле».
Я не отрицал и не подтверждал. Он взял меня за плечо:
– Осторожней, друг мой, это скверное место.
Притих, потом:
– А откуда у тебя вдруг сын?
Я пожал плечами:
– Чего только народ не придумает.
Он это переварил, потом спросил, знаю ли я, что скоро депортируют восемьдесят восемь приезжих и останавливаться на этом не собираются.
Я сказал, что не слышал, спросил:
– А ты – ты есть в списке?
Он пожал плечами:
– Все мы в списке.
Это для меня уже было малость глубоко, и я попробовал по-другому:
– Ты здесь законно?
Он разозлился, чуть не взвился, ответил:
– Я встаю на ноги.
Мне нравился «Склад Бреннана». Атмосфера высшего класса, но без претензий, и место всегда найдется. Раньше здесь буквально был склад. По необъяснимым причинам, построив отель, сохранили и название. Сперва люди путались, но теперь название встроилось в городскую жизнь.
Майкл Клэр сидел за столиком у двери – в очередном внушительном костюме и, если это вообще возможно, еще красивее. Я почесал свою куцую бороденку и почувствовал себя охламоном. Он сидел, вытянув ноги, с виду – спокойный как удав. Я подошел, спросил:
– Давно ждешь?
Он показал на стакан с какой-то розовой жидкостью, сказал:
– Еще не успел добраться до «Кампари» с содовой.
Видимо, пинта «Гиннесса» к его костюму не идет. Я взял диетическую «колу» и присоединился к нему. Окружение было полной противоположностью «Койла», но не я. Он изучил меня, мою бороду, мои усталые глаза, сказал:
– Поздно ложимся, а?
И что мне теперь, покаяться? Я промолчал, он спросил:
– Как там новая квартирка?
Туше.
Не успел я сформулировать ответ, как пришла семья, заняла столик прямо перед нами. Молодые родители с двумя мальчишками лет десяти. Майкл отпил свою жидкость для полоскания, не отрывая глаз от семьи. Я растерялся. И с чего мне начать?
В мыслях план казался хорошим. Всего-то надо пригрозить тем, что я продолжу донимать его с сестрой, и вуаля – он согласится признаться, сообщить миру, что он – убийца священников. Теперь это казалось вершиной глупости.
Рядом с этим уверенным в себе светским львом моя решительность пошатнулась. Один мальчишка достал шоколадку, начал пихать кусками в рот. Клэр вперился в него взглядом, словно загипнотизированный. На лбу возникла испарина, кровь буквально отлила от лица.
– Ты как? – спросил я.
Он издал слабый всхлип – этот звук я никогда не забуду. Потом у него закатились глаза. Так внезапно, драматично, что я так и сидел, пока не понял, что он упал в обморок. Я придвинулся. ослабил его галстук. похлопал по лицу. Он простонал и детским голоском пролепетал:
– У меня попа болит.
– Сиди тут, – сказал я.
Пошел и попросил бренди, вернулся, поднял его голову, поднес к его посиневшим губам, с хлюпаньем залил. Семья таращилась с распахнутыми ртами. Женщина что-то прошептала мужу, они встали и свалили к черту. Из-за бренди к его лицу начала понемногу возвращаться краска, он выпрямился.
– Может, посидишь с опущенной головой, – предложил я.
Он отмахнулся:
– Прихожу в себя. Через минуту буду в порядке. Не смей втягивать мою сестру, я на все пойду, чтобы ее защитить.
Приходил в себя.
Я не на шутку смутился. Если у него бывает такая реакция на людях, что он переживает в одиночестве? Совесть умоляла: «Он уже настрадался – и сейчас страдает. Оставь ты его, блин, в покое».
Какое бы справедливое возмездие я для него ни замышлял, как оно сравнится с той ценой, что он уже заплатил? Он уже почти стал обычного цвета. Спросил:
– Ну, Джек, о чем ты хотел со мной поговорить?
Я покачал головой:
– Уже неважно.
Он поднял бровь.
– Странный ты человек, Джек. Я-то думал, начнешь давить, попытаешься вынудить… как бы выразиться… выйти на публику? Ради нее я бы согласился на все. За ее безопасность я жизнь отдам.
Мой стакан был пуст, как и сердце. Я тешил себя мыслью пойти взять еще. Он улыбнулся, и я спросил:
– Откуда знаешь, где я живу?
Он коротко улыбнулся, без тепла, сказал:
– Ты проверял меня, приперся, сука, к моей сестре – думаешь, я ничего не предприму?
В голове звенели слова монашки. Пожилые в таких случаях говорят: «Как бес вселился», – а мой единственный знакомый экзорцист скончался, так что я выпалил:
– А сестра убьет за тебя?
Он протяжно вздохнул, покачал головой, потом сказал:
– Думаю, да, – но не она убила священника. Она сильная, но это ты и так знаешь, видел ее руки. Она могла бы отомстить монашке. Я всегда думал, что и отомстит, но только со своим любимым ружьем… А вот я, если бы что-то замышлял против бессердечной суки, утопил бы ее на хрен.
Эти тихие слова леденили кровь.
Я затосковал по «Койлу». «Склад Бреннана» – не мой мир. Он спросил:
– Ты пришел нагруженный, Джек? С прослушкой?
Мой черед улыбаться, пусть и горько:
– Так только в кино бывает. Но да, я нагруженный, просто не в том смысле.
Уже хотел встать, взять еще «колу», когда он сказал:
– Та монашка?
Я притворился, что не расслышал, потянул время:
– Что?
– Священник, Джойс, он был главный, но она… она всем занималась, следила за ризницей, знала, как все устроено. Черт, да и сама устраивала.
Я не сразу понял, к чему он клонит, потом спросил:
– Она знала, что происходит?
Он кивнул – картина обреченного смирения, – сказал:
– Сестра Мэри Джозеф – она обожала мороженое. Я обращался к ней за помощью, представляешь?
Он не ожидал ответа, я не стал и стараться. Он продолжал:
– Будто она согласилась бы предать своего кумира. Уши мне надрала. А мороженое – она жить без него не могла. Видимо, если отказаться от всех удовольствий, накал концентрируется в том немногом, что остается.
Кто я такой, чтобы об этом спорить? Он спросил:
– Помнишь, ты сказал «смелый»… когда был у меня в кабинете и описывал бронзового быка?
Я кивнул, вспомнив красивую работу Джона Биэна. Он спросил:
– Думаешь, есть еще в мире смелость?
Я так не думал, но, чтобы что-то сказать, ответил:
– Ну, наверное. Когда делаешь то, что не хочешь, что должен был сделать давным-давно.
Он над чем-то раздумывал. Потом:
– У меня была мечта: великий город на Коррибе, город племен, равный любому другому на земле. Отец мной бы гордился – но знаешь, что, Джек?
Я не знал, так что ничего и не сказал. Он продолжил:
– Каждая великая мечта требует великих жертв, и чтобы исполнить ее, гореть ради ее воплощения, – для этого может понадобиться человеческая жизнь. Думаешь, это возможно? А если при этом спасешь и свою сестру – это же стоит жизни, как думаешь? Если монашка выступит с заявлением, сестре конец. Отец никогда меня не любил, но на смертном одре заставил пообещать, что я любой ценой буду следить за ней.
Хотелось бы, чтобы я сказал что угодно другое, но, о боже ты мой, вот что я сказал:
– Твой отец умер.
Он мог бы ответить:
– Не для меня.
Но это уже, пожалуй, фантазия. Только знаю, что его речь еще обожжет мою душу.
Я поднялся – пора убираться, – и он уставился на меня, а потом:
– Как думаешь, Джек, в других обстоятельствах мы бы могли стать друзьями?
Ну на хрен, я ответил правду:
– Нет.
Он протянул руку – скорее в надежде, чем в ожидании, – сказал:
– Удачи, Джек.
Потом:
– Куртка хорошая. «Хуго Босс», да?
Я принял его руку, почувствовал сырость от волнения, сказал:
– И тебе удачи.
Его лицо расплылось в широкой улыбке.
– Для меня уже, кажется, поздно, но спасибо, ценю.
