Текст книги "Священник (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Он выдохнул. Его лицо посерело – объяснение потребовало немалых усилий. Я спросил:

– Бренди не налить?

Надеясь, что он согласится и я к нему присоединюсь. Он покачал головой, потом ядовито хмыкнул:

– Тебе, похоже, самому бы не помешало.

Допрос – или как, блин, назвать то, чем мы занимались, – окончен. Я ответил:

– Ну, есть такое, тяжелое выдалось время.

И проклинал себя за то, что вообще пытался оправдаться, особенно перед таким, как Том. Он проводил меня до двери и, когда я прощался, долго смерял взглядом. Я уж думал, предложит АА или как-нибудь посочувствует. Он сказал:

– Иди через Кладдах-Бейзин, так быстрее.

Раздерганней, чем хотелось бы признать, я направился на свою полуденную остановку – в «Койл». Торгаш кивнул, не сказал ни слова, просто налил большой виски, пододвинул по стойке. Я положил деньги рядом со стаканом и сел за столик, подальше от бармена. В тот день мне желчи уже хватало, а если на что-то и можно рассчитывать, так это что Торгаш нальет желчи с горкой.

Обнаружил, что сел рядом с бывшим священником, подумал: «Вот черт», хотел уже уйти, когда он зашевелился:

– Не пнете меня по правой ноге?

Я думал, что ослышался. Переспросил:

– Пнуть по правой ноге?

– Да, пожалуйста, она затекла, ничего не чувствую.

Он говорил как задушенный – то ли из-за операции, то ли из-за курева, то ли из-за всего сразу. Я несильно пнул, и он покачал головой. Я понимал, насколько безумной стала моя жизнь. Сижу в пабе, пинаю священника – и хуже того: потому, что он сам так попросил. Ударил посильнее, и он кивнул, сказал:

– Да, начинаю чувствовать.

Лицо, изуродованное временем: торчащие скулы, запавшие глаза, серая бледность, как после смерти. Его глаза, под красным, когда-то были голубыми, теперь – затравленными.

– Позвольте купить вам освежиться? – спросил он.

Господи, мы где, на карнавале, что ли? Я сказал, что мне не надо, и он протянул дрожащую руку, вся кожа в пятнах, сказал:

– Я Джеральд.

Я взял руку. Кожа на ощупь была тонкая, как пергамент. Аккуратно ее пожал, ответил:

– Я Джек.

Перед ним были полный стакан домашнего и пачка «Плеерс». Он хрипло закашлялся, сказал:

– Тебе уже говорили, что я священник.

Я с трудом его слышал и наклонился поближе – от него исходили запахи древесного дыма и одеколона, не без перегара, конечно. Я признал, что да, говорили, и он добавил:

– Всем новеньким рассказывают. Кажется, мной тут хвастаются.

Он чуть улыбнулся, словно его это весьма забавляет. Потянулся за сигаретами, но не дотянулся, и я ему помог, закурил одну за него. Он спросил, не буду ли я. Я сказал, что все еще с пластырями, и пошутил за свой счет:

– Только поглядите, я тут в конце дороги, а туда же – бросаю курить.

Он всерьез задумался – или заснул, – потом спросил:

– Ты веришь в зло, Джек?

Я огляделся, не слышат ли нас, но никто не обращал внимания, так что я сказал:

– Я его видел лично.

Он обернулся ко мне, сказал:

– Да, в самом деле видел. И обжегся?

Я ответил правду:

– Обжегся, до сих пор больно.

– Один раз я присутствовал на экзорцизме, – сказал он.

Я сомневался, что мне хочется это выслушивать. Хватало своих демонов без того, чтобы выслушивать истории о личной встрече с ними. Он помолчал, потом сказал:

– Ты меня удивляешь, Джек. Большинство людей забросало бы меня вопросами.

Я взвесил слова, затем:

– Вот в чем штука: если я что-нибудь спрошу, смогу ли потом жить с ответом?

Его лицо сморщилось в улыбке искренней радости:

– Как славно. Из тебя бы вышел метафизик.

Он сделал маленький глоток, и я рискнул:

– Экзорцизм прошел успешно?

Это его словно встревожило, затем:

– Мальчик говорил, его подчинили голоса. После он сказал, что подчинил их сам. Ты бы назвал это успехом?

Так сразу это не переваришь, но потом я сказал:

– Ну, это явно прогресс, только для кого? – а сам, отвечая, понял, что есть только три места, способствующие подобному разговору:

Пабы,

Психлечебницы,

Религиозные места.

Джеральд поднял правую руку, подержал, и тут я понял, что он сигналит Торгашу.

– Эй, я сам принесу, – сказал я.

Он покачал головой:

– Незачем, я единственный клиент, которого он обслуживает за столиком, потому что мучается от страха. Считает, что если вырастит личного священника, пусть и убогого, то будет спасен, грешный олух.

И точно, Торгаш подскочил в мгновение ока, спрашивая голосом, которого я никогда не слышал:

– Что будешь, Джеральд?

– Два стакана твоего лучшего – один для моего товарища.

Торгаш странно посмотрел на меня, словно оценил заново, пошел за выпивкой. Мой первый стакан так и стоял, как первородный грех. Джеральд сказал:

– На том экзорцизме со мной заговорил демон. Хочешь знать, что он мне сказал?

Я решил, что выдержу:

– Да.

– Он сказал, что убьет меня.

Я не впервые сделал неверный вывод, спросил:

– Поэтому ты оказался здесь?

Он ответил смехом, скатившимся в мокротный вопль, потом:

– Господи Боже, нет. Демон – отец лжи. Я здесь из-за выпивки.

Торгаш вернулся с двумя смертельными дозами. Джеральд достал пачку, и Торгаш забрал три банкноты, сказал:

– Спасибо, святой отец.

Я чуть сдвинул свой стакан, сказал:

– Будем.

Он кивнул:

– Средство от зла простое, но такое тяжелое.

Я надеялся уже пойти, и, чтобы ускориться, спросил:

– И какое же?

– Любовь

Бред какой. Видимо, он почувствовал мое разочарование, сказал:

– Я ни разу за весь свой срок здесь, ни разу не спрашивал, как сюда занесло человека, но тебя, Джек, хотел бы спросить, если ты не против.

Против ли я? Ну, может, чуть-чуть, но что мне терять? Сказал:

– Я убил ребенка.

Он простонал в настоящей боли, его лицо исказилось, и я уж думал, что вызвал инсульт, но он взял себя в руки, сказал:

– Какое страшное бремя.

Мы недолго посидели в молчании. Довольно неловком, но нагруженном смыслом, и наконец он произнес:

– Есть ответ.

Я твердо возразил:

– Нет, Джеральд, ответа нет.

Он словно этого ожидал, сказал:

– Простить себя, вот в чем спасение.

Разочаровал. Какое унылое бородатое клише. Я ожидал чего-то получше, но, что ни говори, он всего лишь священник.

– Я тебя разочаровал, да? – спросил он.

– Есть немного.

– Мне действительно жаль, больше мне сказать нечего. Тебе наверняка известны слова «Придите ко Мне, и Я успокою вас»<sup>[32]32
  Парафраз Матф. 11:28.


[Закрыть]</sup>. Увы, это ложь.

Я встал, сказал:

– Мне пора. Может, еще увидимся.

Его глаза закрывались, и я понял, что он вот-вот уснет. Он пробормотал:

– Правая рука дьявола.

Я чуть не фыркнул:

– Откровение Иоанна?

– Нет, Стив Эрл.

20

Священник – волк в овечьей шкуре.

Старая поговорка

Поэты и демоны, отцы и дети. История моей жизни, и не знаю, верил ли я в тех или других. Я шел по Доминик-стрит, когда пошла убогая слабосильная морось и не могла определиться, то ли еле капать, то ли влить. Было время, когда я читал Луиса Макниса и знал «Осенний дневник» наизусть… строчки возвращались, как… пули с забытой войны. Что-то там о загнанных лицах и прилагательное surly – «смуро».

Долгое время я путал рифму surly с «херлинг»… в свете моей недавней деятельности – совсем другое оружие. Хромая по улице, я бормотал строчки под нос… другие взрывались в уме… гнилые кишки… Знаю, там были эти слова.

Потом со стороны канала появился Коди. Прямо у воды была большая табличка с надписью

Самаритяне, мы здесь для вас

то есть если они не помогут, то следующая остановка – река?

Он нервничал, спросил:

– Можем поговорить?

Я посмотрел на него, позволил себе расслабиться, потом протянул руку:

– Я был не прав и хочу… извиниться.

Он просиял и начал возражать, что мне не за что извиняться, разве мы не друзья и напарники? Я уже начал жалеть. Он сказал:

– Джек, она вернулась.

Сделал глубокий вдох, потом затараторил:

– Мужик, которого ты просил найти, Джефф? Алкоголик… в смысле… эм-м… твой друг. Его жена – Кэти? – вернулась из Лондона, в основном ночует в Розин. Постоянно напивается, говорит, что приехала пристрелить тебя, и еще говорит, теперь, когда у тебя есть сын, она даже может поквитаться. Что это значит? У тебя есть сын?

Я уклонился от вопроса о сыне и, чтобы отвлечь, рассмеялся, сказал:

– Скажи ей, пусть встает в очередь. Я с ней уже сталкивался, и… не сказать, что мы помирились.

Зазвонил его телефон, он тут же оробел. Я сказал:

– Давай, я потом позвоню.

Я услышал: «Мэри a gra (любовь)» – и позавидовал.

От радости, что он вернулся в мою жизнь, я чуть не сказал: «Счастливо, сынок».

Когда поворачиваешь на мост О’Брайена, на углу есть турагент. Я заглянул в витрину: особые предложения на Канары, Барбадос, куда угодно. Пришлось побороть желание ворваться, взять первый попавшийся рейс в теплые страны и свалить на хрен. Поклялся двинуть в Америку, как только вся эта ситуация закончится. Деньги были, теперь осталось только найти силы.

Уставший, с обволакивающим свирепым утомлением, направился к себе в квартиру – завалиться на боковую, попытаться на миг забыть священников, убийц, монашек и мороженое. Хохотнул вслух, снова себя до ужаса напугав, когда осознал, что у меня складывается неплохая кантри-песня – на мелодию «Цыгане, бродяги и воры»…

Дома принял душ, сделал сэндвич с жареным беконом, помидором и майонезом, намазал жирно и густо, как в деревне, и получил столько же удовольствия, сколько страна получала от многочисленных судов.

Перед тем, как упасть в постель, позвонил Малачи. Гудки шли целую вечность, и вот наконец-то:

– Что?

Ворчливо, неприветливо, враждебно. Я спросил:

– Разве так разговаривают с прихожанами?

– Кто это?

– Джек Тейлор.

Не рад меня слышать. Каков сюрприз.

– Что надо?

С ним-то я справляться умел.

– Когда запахло жареным и понадобилось раскрыть дело, ты пел по-другому.

Он поворчал, потом обвинил:

– Ты не пришел на службу.

– Чего?

– Я говорил, что проведу службу по бедняге, напавшему на отца Джойса.

Я ушам своим не верил:

– Напавшему? Да он ему башку на хрен отчекрыжил.

Услышал вдох, потом:

– Не ругайся по телефону.

Как об стенку горох. Его можно весь день забрасывать оскорблениями – он и бровью не поведет. Священников этому учат, теологией называется. Я решил перейти к делу, сказал:

– Мне нужно одолжение.

Его интонация тут же отяжелела от злорадства, сарказма.

– Святые небеса, великий Джек Тейлор просит об одолжении. Я думал, ты никогда и никого ни о чем не просишь?

Ох, обязательно быть таким козлом? Я взял себя в руки, спросил:

– Можешь организовать встречу с монашкой?

Он рассмеялся:

– Монашка тебя не спасет, парень.

Вот попадись он мне… Тогда так:

– Сестра Мэри Джозеф, знаешь такую?

– Конечно знаю, я же священник. У нас что, очень большой город? Это еще не Нью-Йорк, мы своих знаем.

– Устроишь с ней встречу?

Я слышал подозрение во вдохе. Он рявкнул:

– Зачем?

– Я мало что знаю об отце Джойсе, хочу увидеть всю картину.

Он фыркнул. Не шучу. Я думал, это просто выражение, что фыркают только лошади, но нет, он правда изобразил это отвратительное «фр-р-р»… А потом сказал:

– Ты же заявил, что дело закрыто. Убийца признался, все кончено. Зачем снова мутишь воду?

Я досчитал до десяти, потом:

– Не устроишь встречу, я замучу такую бурю, что все газеты узнают, будто ты знаешь убийцу и… что бы им сказать?.. Да, что ты отслужил по нему службу. Посмотрим, как епископу понравится читать про тебя за яичницей утром.

Я слышал, как он закурил. Его гнев так и чувствовался. Он сказал:

– Завтра утром, после десятичасовой службы, я отведу тебя к ней. И послушай-ка, следи за собой. Если узнаю, что ты ее огорчил…

Теперь уже я рассмеялся:

– Ты как две капли воды напоминаешь Кленси, главаря копов.

Малачи сменил интонацию:

– Замечательный человек. Жаль, ты не хочешь на него равняться.

– Ох, и почему я не удивлен, что вы с ним друзья-приятели?

Он это переварил, потом нанес свой удар:

– Попроси своих приятелей алкоголиков держаться подальше от моей церкви. Это вам не притон.

Зацепил. Я не имел ни малейшего понятия, о чем он, но что-то подсказывало – мне это не понравится. Спросил:

– Ты это о чем?

– Ха, да тот малый с хвостом, с которым ты общался, – он еще женился на девице из Англии, – ночевал на пороге церкви.

Джефф.

Меня словно ураганом накрыло. Слыша дрожь в своем голосе, я спросил:

– Куда он ушел?

Теперь Малачи торжествовал:

– А мне почем знать? Я вышвырнул его отсюда к дьяволу, сказал, что в Фэйр-Грин есть совершенно приличная богадельня.

Щелк.

Бросил трубку. Я нашел номер общества «Симон» в Фэйр-Грин, дозвонился, спросил, у них ли Джефф. Они были очень любезны, но через них проходит столько народу, что точно ответить не могли, а когда я его описал, сказали, что нет, никого похожего в последнее время не видели. Я обзвонил больницы, другие ночлежки – один хрен. Заполз в постель в черном отчаянии.

Рано поутру залил в себя кофе – разжег огонек, раскочегарил топку, державшуюся на последнем издыхании. Ненавижу сладости, но сахар придал энергии. Принял душ и оценил скорость роста бороды, не глядя себе в глаза и на большую часть лица. Вынужденные извращения безумного рода. У бороды имелся прогресс, чего обо мне не скажешь.

Одеваться на выход для монашки? Я знал, что главное – не запугать, выглядеть почти что священником с примесью бухгалтера. Значит, черный пиджак, беловатая рубашка, слабо завязанный галстук. Не хотелось показаться, будто я пришел собирать для чего-нибудь деньги. Это уже по их части. Черные туфли было бы неплохо отлакировать, я обошелся плевком да полотенцем. С виду ничего. Не великолепно, но сойдет.

Начал действовать кофеин. У меня шел всего второй день, когда я мог пить настоящий кофе; привкус кофе без кофеина – ад на колесиках. И я вышел за дверь – это тоже физические упражнения. Дошел до «Рош», блуждал по проходам, пока не нашел мороженое. Черт, ну и ассортимент. Ненавижу выбор, я в нем путаюсь. В детстве мороженного было шиш да маленько. Может, разве что на первое причастие. На выбор – ванильное или ванильное. Когда к рожку добавили шоколадную крошку, в городе только об этом и говорили. В «Вулворте» их выставили на особую витрину, назвав «99». Я спросил отца, почему они так называются, и он ответил, что из-за шоколадной крошки это уже не стопроцентное мороженое. Объяснение ничем не хуже других.

Это было все, что есть на земле от рая. Помню, как дал себе клятву: когда вырасту, буду жить только на картошке фри и «99». Мы звали фри «чипсами» – да и до сих пор зовем. Все остальное скатилось к чертям.

Пока я бился над дилеммой, подошла Лиз Хэккет – завсегдатайница «Рош». Родом из Вудки, она воплощала в себе все самое лучшее от Голуэя: дружелюбная, теплая, любопытная, но без навязчивости. Она сказала:

– Джек Тейлор, ты ли это?

Не бывает более ирландских или приветливых вопросов. Я согласился, что это я, и она сказала:

– Я и не принимала тебя за любителя мороженого.

Это с чего бы?

Я кивнул, потом объяснился:

– Это не для меня, а для монашки.

Для нее это прозвучало так же странно, как и для меня, но она это умело скрыла, и я спросил:

– Какой вкус понравится монашке?

Лиз взглянула на витрину и спросила:

– А из какого она ордена?

Сперва решил, она шутит. Не шутила, и я спросил:

– А в чем разница?

Она заговорила терпеливо, будто я не виноват в своем невежестве:

– Сестры милосердия любят пломбир. Сестры Введения – они любят шоколадное, а закрытые ордена непривередливые.

Я был потрясен:

– И откуда ты столько знаешь?

Она смиренно улыбнулась:

– Когда ты в закрытом ордене, мороженое – это очень серьезное дело.

Поскольку я не представлял, из какого ордена сестра Мэри Джозеф, отталкиваться было не от чего. Глянул на американский бренд «Бен энд Джерри», сказал:

– Что-нибудь поярче.

Лиз засомневалась:

– Ты уверен?

Нет, но фиг с ним, что она – пожалуется? И что мне с того, понравится ей или нет? Приди в себя, Джек.

После недолгой дискуссии Лиз заявил, что, если бы брала для себя, угостилась бы «Хаген-Дас», вкус «клубничный пирог», и не успел я спросить, как она добавила:

– Производители искали какое-нибудь экзотичное название и в итоге выбрали «Хаген-Дас». Это ничего не означает.

Теперь я знал об этом слишком много. Поблагодарил Лиз, и она добавила:

– Береги себя, хорошо?

Сохрани ее Господь, добрую душу.

21

Я только знаю

Сердце существует

Благодаря тому

Что не смеет потерять.

«Страх», КБ

По Сент-Патрик-авеню, мимо дома сталкера, я шел с неким трепетом, чуть ли не ожидая, что он сейчас выскочит. Но все было спокойно, если не в Багдаде, то хотя бы на улице. Перед церковью глянул на часы – десять двадцать пять, – и заметил человека, сидевшего у стены. Малачи бы это не понравилось. Светило солнце, но в воздухе разлилась прохлада. Парень в джинсе, с красным платком на шее, обозначавшим, что он француз или юродивый, оторвался от книжки, когда увидел, как я подхожу, и сказал:

– День добрый, приятель.

Австралиец.

Я кивнул, и он поднял книжку – «Артемис Фаул» Оуина Колфера:

– Чертовская книжка.

– Тебе тут не холодно? – спросил я.

Не то чтобы меня это волновало. Он потянулся, сказал:

– Мне? Не чувствую. В Ирландии разве бывает холодно?

Я отработал для совета по туризму, сказал:

– Специально – нет.

Он убрал книжку:

– Надо заморить червячка. Порекомендуешь место?

– «Пакен», на Форстер-стрит, там большие порции с жареным мясом.

Он облизал губы, потер ладони:

– Красота, вот это по мне. До встречи, приятель.

И ушел с платком, развевающимся на ветру, напомнив мне о слухе, что следующим летом в Голуэй приедет Боб Дилан. Вот за его концерт я бы отвалил немалые деньги. Он мне нравится, потому что старше меня. Пока Боб обгоняет по возрасту, мне еще рановато на погост. Служба закончилась, наружу побежал ручеек, в основном – старики не в самом приподнятом расположении духа. Видать, Малачи – не самый харизматичный проповедник. Прошло десять минут, и я уже начал переживать, что мороженое растает. Малачи появился в туче дыма и ворчания, прошел мимо и, когда я не последовал за ним, развернулся и гаркнул:

– Идешь или нет?

– А мы больше не здороваемся, не прикидываемся приличными людьми?

Он выкинул сигарету и тут же закурил новую, сказал:

– Мне сегодня не до приличий.

– Ну вы подумайте.

Я пошел рядом, и мы направились к Колледж-роуд. Он бросил взгляд на пакет из «Рош», сказал:

– Надеюсь, там не алкоголь.

– Там мороженое – и это не твое дело.

Он уставился на меня:

– Пол-одиннадцатого, кто ест в такой час?

Хотелось отодрать его за уши. Сказал:

– Я слышал, она любит полакомиться.

Он не ответил. Мы остановились у дома на полпути по холму, и он спросил:

– Может, бросишь уже это дело?

Я ответил правду. Как говорил Шон Коннери, дальше – уже их проблемы.

– Не могу.

Он вставил ключ в дверь, сказал:

– Что ж, я буду присутствовать… во время… допроса. Помни, ей уже за семьдесят.

Я схватил его за руку, не стал разбавлять гнев в голосе:

– А ты помни, что священнику отрубили голову, а она о нем все знала. И нет, присутствовать ты не будешь. Опять тебе газетчиками пригрозить?

Мы вошли в маленькую комнату с большим изображением Пресвятого Сердца на стене. На деревянном полу – ни пятнышка, аж сияет. Он крикнул:

– Сестра, мы пришли!

Предупредил меня:

– Помни о манерах.

Я услышал тихие шаги – и вошла монашка. Настолько монашковая, что прям карикатура. В тяжелой рясе, с большим серебряным распятьем, фигура на кресте – в лютых мучениях. Ряса спадала до самых туфель – крошечных, черных и кожаных, почти как у танцоров риверданса. Лицо – без морщин, прекрасная кожа и беспокойные голубые глаза. Слегка сутулая, с крошечной улыбкой, в которой явно ощущался страх.

– Доброе утро, сестра, – сказал Малачи. – Это Джек Тейлор, он займет пару минут вашего времени.

Меня поразил его голос: не просящий, а добрый, словно он разговаривает с отсталым стеснительным ребенком. Она посмотрела на нас, потом спросила:

– Не желаете чаю? У меня стоит чайник и есть содовый хлеб, с пылу с жару.

Чтобы позлить Малачи, чуть не попросил большой «Джеймисон», но он сказал:

– Я буду в другой комнате. Позовите, сестра, когда закончите.

Как только она поняла, что останется наедине со мной, на ее лице вспыхнула тревога. Он пронзил меня взглядом, пригладил ее по руке и ушел. Я выждал еще секунду, потом предложил ей промокший пакет, сказал:

– Мне сказали, вы такое любите.

Она взяла пакет, не заглянула:

– Не стоило волноваться, но благослови вас боже. Присаживайтесь, пожалуйста.

Я присел. Она осталась на ногах, готовая бежать.

– Вы знали отца Джойса? Хорошо знали? – спросил я.

К чему ходить вокруг да около: времени в обрез, Малачи мог в любой момент передумать. Она поморщилась, подтвердила. Прятала от меня глаза, чем очень раздражала, так что я решил быстро поставить ее на место, прошелестел:

– И вы знали, что он делает с мальчиками, служками?

Монашки врут? Почему бы и нет, но вот возможность им наверняка представляется не часто. Она глубоко вздохнула, кивнула. Я ожидал оправданий. Очевидно, она тоже следовала правилу Шону Коннери. Я подбавил в голос стали:

– И ничего не сделали. Позволяли ему ломать жизнь молодым людям и – что, просто смотрели?

Грубее, чем хотелось. Ее чуть не перекосило, я увидел слезы в уголках глаз, но на мне это не сработает. Я добавил:

– По кому плачете, по себе или по отбросу, который звал себя священником?

Теперь она взглянула на меня с намеком на гнев в голубых глазах, сказала:

– Тогда все было иначе, поймите…

Я отрезал:

– Ну-ка, сестра, не надо мне говорить, что делать. Поздно вы опомнились поучать.

Она отпрянула, словно от моей злости нужно было отодвинуться физически. Знает Бог, я слишком часто подчинялся гневу, и последствия были жестокими. Горящий гнев вел меня почти всю жизнь, но раскаленная добела враждебность к этой старухе показалась чем-то новеньким, и ее обуздать не получалось. Хотелось пробить ее духовную броню, заставить признаться в своем соучастии.

Я нарочно понизил голос, чтобы не ворвался Малачи. Я еще не закончил с божьим одуванчиком, ни в коем случае. Чуть не сплюнул ей:

– Когда полиция расследовала убийство, не почувствовали желания к ним обратиться?

Она перекрестилась, словно это ее защитит, пробормотала на ирландском: «Mathair an Iosa…» Мать Иисуса. Ответила:

– Я была не вправе.

Я во всей красе показал ей отвращение на лице, спросил:

– А когда мальчики, уже взрослые, пожаловались на священника, когда заявили о растлении, тогда вы не подумали заговорить – или тоже были не вправе?

Она мучилась. Мне было все равно, я продолжал:

– Один мальчик, который любил кормить лебедей, – не могли утешить хотя бы его?

Ее глаза рыдали, тело беззвучно содрогалась, она сказала:

– Бедняжка, такой маленький. Я предлагала ему шоколадку.

Я взорвался.

– Шоколадку! Господь всемогущий, вот так великодушие! И ведь помогло, да? Я бы сказал, сразу все и исправило. Когда священник насиловал его снова, он мог думать о шоколадке, верно?

Слово «насиловать» чуть не изничтожило ее на месте, на лице возник чистейший ужас, словно она заново переживает то мгновение, словно по-прежнему его видит. Может, так и было.

– Он так отреагировал, словно упадет в обморок, – сказала она. – Трясся всем телом, глаза запали…

Я перебил:

– Но вы-то смогли об этом забыть, просто жить дальше, как обычно, полы натирать, цветочки на алтаре расставлять – заниматься действительно важной хренью?

Я услышал шаги отца Малачи – время вышло. Она сказала:

– Я вижу этого мальчика каждый день своей жизни.

Затем, словно в нее вошел Святой дух, у нее закатились глаза, как у пророков или у ольстерских политиков в раже, произнесла:

– Обезглавливание… посмотрите в Библии… Саломея, женщина… вы ищете женщину.

Я отвернулся, пробормотал:

– Гореть вам в аду.

Она сидела, понурив голову, показала на уже подтекающий пакет «Рош»:

– Спасибо за это.

Когда Малачи переступил порог, я сказал тихо – для нее, только для нее:

– Да подавитесь.

На улице Малачи спросил:

– Ну, получил, что хотел?

Я чувствовал себя грязным. Сострил:

– Кажется, все прошло неплохо.

Он закурил, уставился на меня, потом:

– Никогда не был о тебе высокого мнения, но и никогда не считал тебя антицерковником.

На такое ответа у меня не было, спросил сам:

– Не знаком с отцом Джеральдом? – и описал его.

Он пренебрежительно отмахнулся:

– А, пропойца, забулдыга, синяк – как ты, одним словом.

Когда я не повелся на провокацию, добавил:

– А ведь был просто блестящим. Служил в Ватикане, мог бы далеко пойти – даже до красной шапки. Но что-то случилось. Поговаривали об экзорцизме, но я в это не верю. Как и ты, он сам все просрал. Пьянь – их не спасти, они уже в руках Дьявола.

Я слишком устал, чтобы воевать до конца, только спросил:

– Никогда не слушал Стива Эрла?