Текст книги "Священник (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

7

Och ocon… это по-ирландски и в грубом приближении означает «Горе мне». Песня моей жизни.

КБ

Служка спрятал десять шиллингов от священника под матрас. Мать нашла, обвинила в краже. Он объяснял, пытался объяснить, что с ним сделал священник. Она взяла розгу и безжалостно его выпорола с криком:

– Если еще раз такое скажешь, голову тебе оторву, понял?

Теренс Браун, стряпчий.

Он смахивал на хорька с анорексией.

Причем будто это знал и ждал, когда об этом скажешь ты.

Я не сказал.

Его контора находилась на Лонг-Уок, с Атлантическим океаном за окном. Отчетливо доносился вопль чаек – меня от него всегда тянет плакать, пуститься в дорогу или все сразу. Он сидел напротив за большим столом, и я огляделся, остановив взгляд на чу́дной статуе бронзовой армии. Повергающей в трепет своими суровостью и величием.

– Джон Биэн, – пояснил он.

Я кивнул. Сам-то никогда не гнался за материальными благами. Будешь пить всю жизнь – единственной целью и истинным лечением похмелья станет наличка. Он пошуршал бумажками на столе. сказал:

– Мы уже подумали, вы и вовсе не покажетесь.

Я улыбнулся как умел – на собеседовании вот помогло.

– Я был занят.

Он откинулся на спинку, кожаное кресло скрипнуло. По крайней мере, показалось, что кресло, – если это его спина, хана мужику. Он сложил пальцами шалаш и прибавил к жесту «м-м-м-м». Я заинтриговался – так в юридических школах учат? А то это популярно у

Банкиров

Психиатров

Суперинтендантов полиции.

В двух случаях наблюдал то же самое у психопатов. Прочистив горло, он сказал:

– Что ж, хотите ознакомиться с своей ситуацией?

– Было бы здорово.

Не этого ответа он ожидал, но его желания невысоко стояли в моем списке приоритетов. Он начал:

– Миссис Бейли была чрезвычайно практичной женщиной. Как ни странно, живых родственников у нее нет.

Позволил себе улыбочку, показав желтые зубы и скоростную рецессию десен. Не сказать, чтобы прям усилил харизму. Затем:

– Полагаю, она их всех пережила. Если не брать небольшие пожертвования в благотворительность, она не могла передать состояние родным. Возможно, поэтому заверить завещание не составило труда.

Я ждал – если не терпеливо, то хотя бы с терпеливым видом.

– Вдобавок к значительной сумме денег она завещала вам небольшую квартиру на Мерчантс-роуд. Верхний этаж, очень простая – но, надо ли говорить, очень востребованная в плане расположения. Если захотите продать, могу порекомендовать хорошую фирму.

Я вперился на него глазами, сказал:

– Продавать не собираюсь.

Стряпчие – не любители скоропалительных решений: с ними на комиссии не заработаешь. Он терпеливо и величественно улыбнулся, сказал:

– Вы ее еще не видели.

Мне нравилось над ним издеваться:

– Давайте ключи, я это быстренько скорректирую.

Я думал, ему понравится «скорректирую». Не угадал. Он вздохнул, передал ключи с адресом на большой бирке, сказал:

– Если сообщите банковские реквизиты, я договорюсь о переводе средств.

Пауза.

– У вас же, разумеется, есть банковский счет?

Как тут не восхититься этим самодовольным гадом. Я назвал ему реквизиты. Он сказал:

– Жилье зарегистрируют на ваше имя. Если позволяет график, загляните на следующей неделе, я подготовлю документы вам на подпись.

И все.

Я знал, что он смотрел на меня свысока, но, черт, не он один. При расставании мы не пожали руки. Я направился в «Моча Бинс», решил отметить большим капучино. Может, вишневый маффин, да и вообще ни в чем не буду себе не отказывать. Пришел – и да, все занято. Пришлось делить столик с женщиной средних лет, уткнувшейся в «Айриш Таймс». Заголовок вопил об очередном скандале в Церкви. В Дублине на пятерых священников завели дело из-за обвинений в растлении. Что ни день, новые открытия. Подошла официантка, спросила с американским акцентом:

– Как сегодня ваши дела, сэр?

Господи, так и обдала позитивом. У нее был бейджик – Дебби. Я решил, что мне не пригодится, пренебрег маффином, сказал:

– Большой капучино, пожалуйста, без шоколадной крошки.

Мой выбор словно привел ее в восторг, она спросила:

– Что-нибудь поесть? Булочку только что из печи?

Женщина с газетой улыбнулась, я ответил:

– Нет, но спасибо за предложение.

Я задумался о Малачи, о цене, которую платил за прошлые расследования. Смогу ли расплатиться на этот раз? Я не знал. В организме разрасталось какое-то чувство, и я наконец узнал в нем шок.

Шок от возвращения в игру. Адреналин бил ключом.

Женщина отложила газету, спросила:

– Вы в отпуске?

– Нет, я родом из Голуэя.

Она задумалась, потом:

– Настоящий местный. Практически вымирающий вид.

Мы и правда стали городом, где поди еще найди местного. Принесли мой кофе, я отпил, гадая, будет ли такой дружелюбной эта незнакомка, если я ни с того ни с сего заявлю, что только что из дурки. Она встала, сказала:

– Хорошего вам дня.

И была такова.

Стоило ли подкатить? Древний вопрос, а ответ – слишком поздно.

Позже я отправился на Мерчантс-роуд, посмотреть новый дом. Здание понравилось сразу. Гранитный фасад, окна выходят на маленькие балкончики. Зашел, поднялся по лестнице и нашел свою дверь – свою квартиру! Спальня, гостиная, кухня, хоть и все небольшие. Высокий потолок, создававший иллюзию пространства. Мебель – старая, но долговечная, – кровать, а в сундуках – посуда. Квартира казалась необжитой, будто только дожидалась. Я открыл окна и молча благословил миссис Бейли.

Я сходил в кино на «Прощай, Берлин», по дороге домой купил кебаб и свернул в переулок, ведущий к «Гранари». Мой разум мотался между радостью от волшебного фильма и одиночеством от покупки одного билета. Мало что подчеркивает одиночество, как кинотеатр. Они созданы для компании – там даже есть места для поцелуев… блин.

Кассир спросил:

– Сколько?

Печальный рефрен:

– Один.

Мой ответ словно отдался эхом в фойе, отскочил от постеров и подсветил компании в оживленных разговорах. В соседнем окошке билеты разлетались как горячие пирожки. «Терминатор 3»… может, популярности фильму прибавило заявление Арни, что он будет баллотироваться в губернаторы Калифорнии. Киоск с закусками стоял забитый под завязку – мега-ведра попкорна, большие «колы». Я прошел мимо.

В общем, когда из темного подъезда моей квартиры вышел мужик, я чуть кебаб не уронил.

– Давай деньги, – сказал он.

– Хорошо, – пробормотал я.

Переложил кебаб в левую руку, врезал правой. Второй легко бы со мной справился – я о двоих нападающих и не подумал. Но не успел он замахнуться, как кто-то выскочил из переулка, протаранил его плечом. Я обернулся, пытаясь понять, что вообще происходит. Над вырубленным мужиком стоял парень лет двадцати, в спортивном костюме.

– Пнуть для добавки? – спросил он.

– Я бы пнул.

Он и пнул.

– Ты еще, блин, кто такой? – спросил я.

Несостоявшиеся грабители стонали, и я вдруг заметил их обувь – тяжелую и черную. Такие носит только одна банда на свете. Полиция.

– Я Коди, – сказал парень.

Я потряс головой. И что, это что-то значит?

– Хочешь кебаб? – спросил я.

Он продемонстрировал в улыбке блестящие белые зубы:

– С удовольствием.

И все это время я себя спрашивал:

«На фига на меня нападать полиции, если только не для предупреждения?»

Когда мы зашли, он одобрительно присвистнул, сказал:

– Ну и хата.

Он говорил с американским акцентом, но я-то ирландец, я различил перелив. Хороший акцент, но фальшивый. Я принес тарелки, разрезал кебаб напополам, спросил:

– Что будешь пить?

Он стоял у окна, глазея на виды, ответил:

– Бурбон, лед, стакан пива.

Я улыбнулся – так натурально у него получалось.

– Есть чай, вода, кофе, – сказал я.

– Чай пойдет.

Пока заваривался чайник, я оценивал гостя. Высокий, спортивное сложение. Когда он повернулся ко мне, лицо оказалось что надо: карие глаза, прямой нос – только рот портил картину. Тонкие губы словно добавили наспех. Светлые волосы, уложенные в подражании стилю восьмидесятых, известному как маллет. Очевидно, он не слышал о нем приколов и насмешек, а может, слышал, но не смущался. Я поставил тарелки, он сел, сказал:

– Ты неплохо справляешься для старика.

Я пропустил это мимо ушей. А что, спорить с щенком, что ли? Но он, кроме того, что вогнал меня в депрессию, еще и напомнил о хромоте. Наверное, решил, что я ходячая развалина, – но все-таки спас мою задницу, тут спору нет; о втором грабителе я и не подумал. Он бы меня прижал. Теперь за мной был должок, и я сказал:

– За мной должок.

Он схватил свою порцию кебаба, отхватил немалый кусман, прожевал с открытым ртом – не самый милый вид, но, опять же, я ему был обязан. Он отмахнулся, ответил:

– Ерунда, чувак.

Чувак… Господи.

Я сел напротив, почувствовал, как по спине пробежала дрожь, понял, что будут трястись руки. Он заметил, сказал:

– Шуганули, да?

Я не думал, что нужно отвечать. Он кивнул, сказал:

– Выпей чего-нибудь, придешь в себя.

Для меня это скорее верный способ оказаться не в себе. Да я бы и сам продал душу за «Бушмиллс», «Джеймисон», фальшивое тепло, чтобы озарить кишки.

– Не можешь, а? – добавил он.

Вспыхнул старый гнев.

– Это что еще значит? – спросил я.

Он сидел как ни в чем не бывало, жевал, поднял левую руку в жесте, будто пьет, потом закатил глаза, сказал:

– Одной всегда мало, да… так оно бывает?

Чистое безумие алкоголизма. Будь в квартире бутылка, я бы выпил целый стакан, а потом вышвырнул его в окно. Но взял себя в руки, попробовал заново:

– Мне повезло, что ты проходил мимо.

Он поднял брови, переспросил:

– Повезло? Везение тут не при чем.

Я не понял, сказал:

– Я не понял.

– Я за тобой следил, Джек.

Имя. Я представлялся? Нет, точно нет. Он показал на мою половину кебаба, спросил:

– Будешь?.. А то лежит такой одинокий.

Я встал, пододвинул к нему тарелку, спросил:

– Завтрак пропустил, что ли?

Затем, стараясь успокоиться, тихо произнес:

– Зачем ты за мной следил?

Он потянулся к еде, и я, напугав нас обоих, гаркнул:

– Оставь ты жрачку в покое!

Он шутливо вскинул руки:

– Эй! Полегче, здоровяк, выдохни. А то еще инфаркт схватишь. Блин, можно чуток потише?

Пока он говорил, я подумывал о том, чтобы броситься через стол и забить хренов кебаб ему в глотку. Оперся на край стола, сказал:

– Коди или как там тебя, слушай сюда. Кто ты, сука, такой, зачем за мной следил и откуда знаешь, как меня зовут? Как думаешь, получится ответить?

Мои сигареты лежали на столе. Он открыл пачку, достал «Зиппо», закурил, сказал:

– Пытаюсь бросить, но как после хавчика без никотинового кайфа?

Увидел мое выражение, ухмыльнулся:

– Оки-доки, пора колоться. Чувак, я твой главный фанат, много о тебе читал, – он помолчал, словно подыскивая слова. – Как там бишь… «Мне нравится твой стиль»? Другими словами, Джек, я хочу стать частным сыщиком. Хочу быть твоим напарником. Что скажешь, хочешь объединиться?

Я молча смотрел на него, потом расхохотался. Коди не понравилось, что над ним смеются, он возмутился:

– Я серьезно, чувак. Я следил за твоей карьерой. Будем работать вдвоем, порядок наведем.

Четкий слоган, хоть на футболке пиши. Я ответил:

– Говори, кто ты, и живо.

Интонация намекала на насилие, которое чуть ли не каждый божий день крылось под самой поверхностью.

Он заметил.

Выпрямился, вытер рот, начал:

– Окей. Я – как ты, Джек. Молодая версия, но в остальном – копия. Я вырос в паре улиц от тебя, в той же поганой нищете. Лучшая посуда – единственная посуда, знакомо?

Я все еще переваривал «молодая версия». Когда стукнет пятьдесят, – и стукнет с силой, – и кто-нибудь скажет о твоем возрасте, готовься к бою. Нутром чуешь, что дальше комплиментов не жди.

Он продолжал:

– И, понимаешь, я, как и ты, люблю книжки. Все время читаю – о преступлениях, да? У меня двести книжек о преступности – и я прочитаю их все. И – а, да, я еще лебедей кормлю. Хотел даже устроиться в полицию, но меня не взяли.

Его охватило уныние. Я рявкнул:

– Почему?

– Почему лебедей кормлю?

Блин, я словно зубы вытягивал, причем очень упрямые. Вздохнул, сказал:

– Нет, почему тебя не взяли в полицию?

У него снова загорелось лицо.

– У меня нога больная, левая, на футболе травмировал, и разве не странно, что у тебя… эм-м…

– Хромота.

– Эм-м… правая нога, твоя… травма от клюшки. Скажешь, это не судьба?

Херня это какая-то, думал я. Он все говорил:

– В школе я учился так себе. Не люблю власть, а твой папа – он знал моего, они были в одной церковной общине.

Тут я его подловил. Сказал:

– Мимо, приятель. Мой отец никогда не состоял в комитетах, особенно церковных. Если б ты еще сказал – мать, был бы ближе: она там практически прописалась, чуть ли не монашка.

Я почувствовал старую горечь, старую обиду на нее, как подступившую к горлу желчь. Он это переварил, продолжил:

– Ну, по-моему, они были знакомы. Короче, у нас столько общего, что нам надо работать вместе.

– И как именно?

Он уже вскочил, мерил шагами комнату, весь гудя от возбуждения.

– Я буду работать на улицах, а ты будешь, типа…

Он поискал нужное слово, и я подсказал:

– Кумекать?

– А?

– Сопоставлять улики.

Он решил, что я издеваюсь, но все-таки продолжил, с неуверенностью в глазах.

– Эм-м, ну да, стратегия и все такое. Я-то, как ты уже видел, больше по практике.

Он так размечтался, что я решил его не обламывать, сказал:

– Почему бы и нет?

Он не поверил своим ушам, буквально лишился дара речи. Я сказал:

– Я переезжаю в новую… хату… на Мерчантс-роуд – можешь приходить отчитываться туда. А пока – вот твое первое… эм-м… задание.

Он огляделся, спросил:

– Ты переезжаешь отсюда?

– Слишком броско. Нельзя же привлекать к нам внимание.

Он оценил «к нам», сказал:

– Понял.

Потом, будто репетировал, выпалил:

– Мне деньги не нужны. Я, как бы, готов работать…

– Безвозмездно.

– Безвоз… чего?

Нога ныла, хотелось прилечь.

– Вот что ты должен сделать.

Он стал весь внимание, наморщил лоб.

– На площади сидит компания алкоголиков, кучкуются рядом с туалетами…

– Я их знаю, – встрял он. – Хочешь, чтобы я работал под прикрытием, внедрился к ним. Не буду бриться и…

– Заткнись.

Как щеночка пнуть. У него было такое обиженное выражение, что я сказал:

– Первым делом тебе надо научиться слушать. Ты слушаешь?

Он кивнул с несчастным видом. И где я этого набрался? Продолжил:

– Там есть мужик – длинные седые волосы в хвосте, зовут Джефф, – он сидит на отшибе от остальных. Я хочу, чтобы ты узнал, чем он занят, и – вот что самое сложное – как спасти его с улицы.

У него накопилась куча вопросов, но я опередил, спросил:

– Как думаешь, справишься?

– Да, шеф.

– Ладно, телефон есть?

Он назвал мобильный и домашний номера. Предупредил, что домашний – его родителей. Я побоялся спрашивать, не с ними ли он живет. Хотя бы визитку не дал, но и это может быть вопросом времени. Перед уходом он вдруг меня обнял. Я и вправду терял хватку – такого уж никак не ожидал.

– Страшно представить, какая из нас получится команда, – сказал он.

Тут я был целиком солидарен.

Мои сны были аляповатыми – макабрическая смесь из кебабов, безголовых священников, церкви без свечей и кладбища с пинтами «Гиннесса» на могилах. Очнулся я задыхаясь, весь в поту, пробормотал:

– Господи.

И потащился в душ. Включил кипяток, словно пар может стирать воспоминания. Аппетита на было, но я затолкал в себя сухой тост, заварил кофе. Курить не хотелось, но все равно достал сигарету. Зависимость просыпается раньше человека, нетерпеливо ждет, говорит: «У меня тут мучения простаивают».

Надо было серьезно поразмыслить. От дела с Коди разило до небес. Пока я проигрывал события в голове, меня вдруг осенило: «А что, если… Господи, а что, если он сам прислал грабителей, спланировал всю историю, сговорился с полицией?»

В таком случае я бы из благодарности согласился почти на все, что он попросит, например на партнерство. Я никогда не работал в паре. Мое призвание – волк-одиночка. Как тут не спросить себя: с чего я согласился?.. Ну, не считая благодарности. От скуки? От пофигизма?.. Я и сам не знал.

Зато знал, что он не тот, кем кажется, роль наивного пацана ему не шла. Но решил ничего не делать, иначе как разоблачить его цель? Держи друзей близко, а врагов – еще ближе, так ведь говорят? Одно точно – он мне не друг. А враг ли, я уже скоро узнаю.

Потом подумал: почему нет? Как минимум будет интересно.

Такие-то мысли чуть и не доведут меня до смерти.

8

Отцы опасаются, как бы сыновняя любовь не изгладилась.

Паскаль, «Мысли», 93

Включил радио, к черту тишину. Новости. Техасский юрист обнаружил ватиканский документ. На латыни; он назвал его планом обмана и укрывательства. Шестьдесят девять страниц, с печатью Папы Иоанна XXII, в 1962-м его разослали всем епископам в мире.

Это ж сколько за марки отвалили.

В документе содержались указания, как негласно обращаться с жертвами домогательств. Ирландским епископам велели сохранять наивысшую секретность. За нарушение молчания грозило отлучение. Жертв, когда он пожалуются, надо было принудить к обету молчания.

Я оделся, вышел. Проявилась хромота: все-таки три лестничных пролета – это не шутки. Купил газету в магазине через улицу, женщина сказала:

– Хорошее утро.

Я не стал спрашивать, для чего хорошее, а то вдруг еще ответит. Поднялся обратно, сел у кона и начал читать. Ватиканские откровения попали на передовицу. Документ под названием Crimen sollicitationis[23]23
  Преступление домогательства (лат.)


[Закрыть] – инструкция на случай домогательств – касался развратных действий священника с членом его паствы в исповедальне.

Бросил читать, заварил кофе, вспоминая, что отца Джойса обезглавили как раз в исповедальне. Чтобы отрубить голову, нужна всепоглощающая ярость. Меня пробила дрожь.

Я с неохотой вернулся к газете.

Описывалось в документе и «самое худшее преступление», то есть непристойный акт священнослужителя с «детьми любого пола».

Читает ли это сейчас убийца?

От слова «дети» внутри все перевернулось, но дальше было хуже. От следующих слов меня замутило.

«…или животными (скотоложство)».

Епископам предписывалось расследовать дела «как можно деликатнее… хранить вечное молчание… И всем соблюдать строжайшую секретность, считая это тайной Святой палаты».

В мае 2001 года Ватикан разослал епископам письмо с четким указанием, что инструкции 1962 года все еще в силе.

Газету я отложил, окруженный тьмой. Зазвонил телефон, я аж подскочил. С сердцем не на месте схватил трубку:

– Да?

– Джек Тейлор, это Ни Иомаре.

– Ридж.

Не услышал ее обычного раздражения из-за английской версии имени. Спросил:

– Что случилось?

– Можем пересечься? Надо поговорить.

– Конечно. У тебя все в порядке?

– Не знаю.

Тут я распознал ее интонацию, какой еще никогда не слышал – страх. Спросил:

– Что-то случилось?

– Я буду в «Южном» в полдень. Придешь?

– Конечно, я…

Щелк.

Отель «Большой южный» внизу Эйр-сквер полгода стоял закрытым на ремонт. Я знал швейцара дольше, чем мы оба были готовы признать. У него было красное лицо, расширенные вены человека, который пьет ежедневно. Но он умудрялся не вылететь с работы, а это уже побольше, чем получалось у меня. Он приветствовал меня по-голуэйски:

– Как оно, Джек?

За все наши годы мы так и не определили это ускользающее «оно». Возможно, оно всеохватно. Я исполнил свою роль, ответил:

– Вроде ничего.

Он раскинул руки, показывая на перемены, спросил:

– Что думаешь?

Я мало что думал, выглядело все примерно так же, но ответил:

– Хорошо постарались.

Он просиял, словно лично надзирал за работами. Мы в Ирландии никогда не упускаем незаслуженных похвал. Зовем это честностью. Швейцары, таксисты, бармены – все они лучшие источники информации. Я наклонился поближе, чтобы вызвать заговорщицкую атмосферу, сказал:

– Страшное дело, что случилось с отцом Джойсом.

У него загорелись глаза. Скандал… почти не хуже полбутылки «Джеймисона» в заначке.

– А ведь он сюда захаживал.

Я спросил с мрачным видом:

– Значит, ты его знал?

Глупее наблюдения не придумаешь, зато в правильном направлении. Он возбужденно взял меня за руку, отвел от двери:

– Приходил каждую пятницу в пять, хоть часы сверяй.

Вскинул правую руку, ткнул пальцем в дальний угол.

– Всегда один и тот же столик, большой стакан ирландского, пинта «Гиннеса». Однажды там уселись какие-то американцы. Я их пересадил.

Он уставился на меня, ожидая вердикта по его поступку.

– Молодец, – сказал я.

Достал пару банкноту, сунул ему, спросив:

– А куда он ходил во время ремонта?

Он посмотрел на меня, как на ненормального:

– А я почем знаю?

И ушел.

Что я узнал? Хер да ни хера. Сам сел в углу, пожалел, что не могу взять ирландского с пивом. Заказал кофейник и стал следить за дверью. Через полчаса появилась Ридж. Пришла в белой футболке, коричневых джинсах, сандалиях, всем видом заявляя: «Эй, все круто, меня ничего не парит».

А вот ее лицо говорило совсем другое: тревожные морщины на лбу, губы угрюмо поджаты. Я встал навстречу, но ее это не впечатлило. Села, сказала:

– Задержалась в пробке.

Я показал на кофейник:

– Уже остыл, могу попросить еще…

Она покачала головой, поступила как все полицейские – зафиксировала все выходы, окна, количество людей. Это впитывается в подкорку, разучиться невозможно. Она начала:

– Я никогда тебе не рассказывала, что хотела стать медсестрой? Поступала в полицию, но, если бы меня не взяли, следующий вариант был – медсестра.

Так говорила – можно подумать, мы постоянно беседуем о личном. Конечно, мы многое прошли вместе, но не по своему выбору.

– Нет, не рассказывала, – ответил я.

Она ковыряла ремешок часов – единственный признак ее волнения.

– Для подготовки я устроилась соцработницей для престарелых. Одна старушка жила в Россавилле, очень обеспеченная, но такая сучка.

От ее слов так и полыхало ненавистью. Ридж словно вернулась в прошлое. к той тетке. Хотелось крикнуть: «Давай, так ей! Не держи в себе!»

Она продолжила:

– Как только меня приняли в полицию и назвали дату, когда явиться на учебу, я пошла сказать той старой жучке, что больше к ней не приду. Она и слышать не хотела. Знаешь, что ответила?

Я понятия не имел, покачал головой.

– Тебе платят, чтобы заботиться обо мне.

Ридж чуть не улыбнулась от воспоминаний, сказала:

– А я ей: еще такой чек не выписали, чтобы вы меня заботили.

Я гадал, как это связано с тем, что ее пугает. Она сказал, словно читая мои мысли:

– Это никак не связано с тем, о чем я хотела поговорить.

Видимо, я сидел с недоумевающим видом. Пытался изобразить сочувствующую аудиторию, и она добавила:

– Я хотела, чтобы ты понял: заботит меня только полиция. Иногда кажется, больше у меня ничего другого и нет.

Будто мне надо это объяснять. День, когда меня турнули из органов, – один из самых черных в моей жизни. То и дело слышно, как говорят: «Я не то, чем зарабатываю на жизнь». Сразу видно, что они не из полиции. Уровень самоубийств среди копов в отставке выше крыши, потому что нельзя просто перестать быть копом. Все, что во мне есть, выросло из времен службы. Я так и не оправился после увольнения. Все катастрофы, одна за другой, коренились в той утрате.

– Я понимаю, – сказал я.

Подождал, пока она дозреет сказать, что хотела. Затем:

– За мной следят.

Я не знал, чего ожидать, но это застало меня врасплох. Не сразу осмыслил, потом сказал:

– Рассказывай.

Она сморщилась, чуть не зажмурилась – ей требовались нечеловеческие усилия, чтобы об этом рассказать.

– В последние недели я чувствую слежку. Потом ночные звонки, никто не отвечает, а когда набираю 1471, вызов заблокирован. Моя квартира – в ней кто-то побывал. Ничего не взяли, просто кое-что передвинули по мелочи. А вчера пришло вот что.

Она достала из джинсов сложенный конверт. Я изучил – ее имя и адрес (на ирландском), отправлено в Голуэе предыдущим днем. Я достал единственный листок, прочитал

Молись

Сука

И все.

И первой мыслью было:

«Коди?»

Неужели он морочит голову и мне, и Ридж?