Текст книги "Священник (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

9

Атеизм свидетельствует о силе ума, но лишь до известной степени.

Паскаль, «Мысли», 225

Июль 1968, «Австралийский католический реестр», отец У. Данфи

Было бы чрезвычайно глупо отрицать, что многие священники – возможно, даже большинство, – стар и млад, весьма озабочены своим положением в Церкви. Священник считает, что больше не имеет власти. Его прежнее общественное положение в пастве потеряло немалую долю блеска.

Я пригляделся к конверту, но он больше ни о чем не говорил.

– Есть догадки, кто это может быть?

Она покачала головой. Подмывало сказать: «Я попрошу своего коллегу разузнать».

Но она была слишком потрясенной для шуток. Я не понимал, чего она хочет от бывшего алкоголика, только что из дурки. Впрочем, и этого не сказал, продолжил так:

– Может, я пару дней присмотрю за твоим домом, проверю, вдруг кто появится?

Она посмотрела на меня, спросила:

– А ты можешь? Это же как вернуться на прежнюю работу, а для тебя это большая травма.

Тут не поспоришь, и я ответил:

– Я буду только наблюдать. Будет наводка – скажу тебе, дальше действовать будешь ты.

– Еще как, сука, буду.

Ее напор ошеломил нас обоих. Ридж, не понаслышке знакомая со вспышками гнева, редко срывалась на мат и теперь зажала рот, словно сдерживала целый поток, потом сказала:

– Не люблю, когда страшно.

Я чуть не рассмеялся, но взял себя в руки, спросил:

– Брось, Ридж, а кто любит?

Она взяла кофейник, покачала, налила себе, покружила чашку и вернула на стол.

– Ты хоть представляешь, каково мне, женщине, в полиции? В их пиаре сплошной позитив о том, что мы неотъемлемая часть. А на самом деле мы с подозреваемым никогда не встречаемся с клюшкой наперевес в темном переулке, чтобы «порешать по старинке».

Побывав на обоих концах клюшки, как в переулках, так и вне их, я спросил:

– А ты этого хочешь? Поймать какого-нибудь гада в подворотне, преподать урок хоккея?

Она даже не стала отвечать, продолжила:

– А уж о гомосексуализме и говорить нечего. Борюсь с дискриминацией каждый божий день – бангарды еще хуже мужиков. Но я такая, какая есть; чем хочу заниматься. Если меня будут пугать еще и вне работы, я не смогу продолжать.

Я решил, что сейчас не время комментировать ее ориентацию, и спросил:

– А почему ты так уверена, что угрозы не связаны со службой?

Она с ужасом посмотрела на меня:

– О нет, тогда я вообще не выдержу. Он не может быть из полиции, понял? Не может быть гардом.

Я не стал придираться, сказал со всей уверенностью, которой у меня не было:

– Я разберусь.

Когда она оживилась в ответ, добавил:

– И вообще, к кому еще ты можешь обратиться?

Решив, что капелька взаимности не повредит, достал листок с тремя именами от отца Малачи, положил на стол, спросил:

– А можешь пробить для меня этих ребят?

Она с недоверием взяла список:

– Ты же не… ты над чем-то работаешь.

Я ничего не выдал на лице, возразил:

– Нет-нет, просто обещал другу их проверить, это по вопросу страховки.

Она не повелась, сказала:

– Ты для этого не готов.

Я потянулся за списком, огрызнулся:

– Ладно, забей.

Она сложила бумажку:

– Посмотрим, что найду.

Чтобы сменить тему, рассказал о миссис Бейли, наследстве, жилье на Мерчантс-роуд. Она позволила себе слабую улыбку, сказала:

– Заслуживаешь же ты чего-то хорошего в жизни.

Удивила – ничего теплее я от нее еще не слышал.

– Мне приятно, что ты рада.

Она уже вставала, готовая уходить, и я почувствовал, что наши отношения наконец начали понемногу куда-то продвигаться.

– Я не сказала, что рада, – ответила она. – Я сказала, что ты это заслужил. Но видит Бог, ты это не заработал.

Как я сказал… понемногу.

Ридж снимала дом в Пальмира-парке, по дороге в Солтхилл. Я не знал, сколько смогу наблюдать за домом незамеченным. Если сидеть в машине, рано или поздно кто-нибудь да вызовет полицию. Торчать прямо на улице – не вариант. Напротив был дом с табличкой «гостиница». Решил рискнуть, позвонил в дверь. Открыла старушка лет шестидесяти, приветливая и скромная. Я-то оделся на выход – блейзер, белая рубашка, галстук, – сказал ей, что пробуду в городе неделю, есть места?

– Вас послал Господь, – ответила она.

Явное преувеличение, но все же в мою пользу. Я спросил:

– Много клиентов?

Она воздела очи горе, ответила ирландским выражением:

– Когда кончаются скачки, мы на Квир-стрит.[24]24
  Идиома, означающая неприятности. Queer – среди прочего «странный», «гей».


[Закрыть]

Ирландцы произносят «квир» как «квэйр», и это никак не связано с геями – чисто ради звучания, чтобы придать округлость и полноту. Нам нравятся слова на вкус – покатать их во рту, дать им расцвести в полную силу.

Я поступил по-умному: достал кошелек, сунул ей деньги в руки, сказал:

– Подыщете комнату с видом на улицу?

Она уставилась на деньги, сказала:

– Берите какую хотите, у нас не было ни единого грешника с воскресенья.

Теперь каверзный момент. Я попробовал:

– Я часто буду сидеть у себя. Пишу путеводитель для совета по туризму, поэтому много бумажной работы. Иногда я буду в разъездах, тогда мое место займет ассистент, молодой человек, очень презентабельный.

Это ее не смутило, спросила насчет питания. Я ответил, что чайник закроет все потребности. Звали ее миссис Тайрелл, вдова, а ее дочь Мэри помогала с гостиницей и училась в колледже. Потом миссис Тайрелл закатила глаза, пояснила, что Мэри учится по специальности «искусство», воскликнула:

– Искусство… Я хотела, чтобы она пошла на естествознание, таких с руками открывают, но она и ухом не повела. Парни да пабы, вот и все, что ее волнует. Жаль, за это диплом не дают.

Я улыбнулся, она спросила:

– Когда вас ожидать?

– Понедельник – нормально?

Ее устраивало, она согласилась. Мы пожали руки, я вышел. Теперь я оказался в сюрреалистическом положении жизни на три дома – что может быть безумней? Выйти из психбольницы и жить в трех местах одновременно – есть в этом какая-то сумасшедшая логика, верно?

Я прошел до набережной, на ходу меньше чувствуя боль от хромоты. Замешкался, не поверив своим глазам. Двое полицейских на горных велосипедах! Шлемы, леггинсы, полный набор. Остановилась еще старушка, сказала:

– Вы только гляньте на них!

Ей, должно быть, было семьдесят – с перманентной завивкой, которую выдают вместе с пенсией, и широкими голубыми глазами, углубленными возрастом. Чистый голуэйский акцент – такой редко где теперь услышишь. Смесь здравого смысла и озорства, жесткость сглажена скоростью гласных – услышав ее, я затосковал по детству, которого у меня никогда не было. Спросил в местном духе:

– Когда начался этот крэк?

Она проводила их глазами до Граттан-Роуд, где они свернули к Кладдах, сказала:

– Несколько месяцев назад. Об этом писали в газетах – что велосипеды помогут бороться с преступностью

– И что, помогли?

Вопрос был несерьезный – просто ирландское масло, чтобы разговор не затух. Она посмотрела на меня как на дурачка:

– Представляете, чтобы они так гонялись за лихачами? Напьется подросток сидром, гонит на угнанной машине за сто, а они висят на хвосте… на велосипедах?

Та еще картина. Она добавила:

– Да они локтя от задницы не отличают.

Хуже оскорбления не бывает. Она присмотрелась ко мне, спросила:

– Мы не знакомы?

Я протянул руку:

– Джек Тейлор.

Она взяла мою руку обеими своими, спросила:

– У тебя же недавно мать умерла?

– Да.

– Ах, упокой Господь ее душу, она была святой.

Я постарался не выругаться. Ярлык «святой» обычно лепят, когда понятия не имеют о человеке. Она пробормотала что-то еще, я не расслышал. На жуткий миг показалось, будто она начала молитву по четкам, потом:

– Отмучилась.

Я кивнул, не зная, что ответить членораздельного.

– Весь город скатился в ад, – сказала старушка. – Тому бедному священнику вовсе голову отрубили.

Я сказал, что это и в самом деле ужасно, просто невероятно, и приплел клише про пути господни. Это ее как будто встряхнуло. Она повторила за мной:

– Неисповедимы… Ничего неисповедимого тут нет, я знаю, кто это сделал.

Может, я раскрою дело, не отходя от автобусной остановки. Поторопил:

– Правда?

– Да эти понаехавшие, привезли в приличную страну свое вуду и языческие ритуалы.

– А.

Подъезжал автобус, она ему помахала, сказала:

– Попомни мои слова, еще узнают, что это сделал черный.

Садясь, добавила:

– Я помолюсь за твою матушку, несчастное создание. Все в опасности даже в собственной постели …

Полицейские на велосипедах. В моем детстве Голуэй больше смахивал на деревню, чем на город. Как минимум по менталитету. Наш район патрулировал один гард, Хэннон, – на велосипеде, причем даже с корзинкой. Покупал себе продукты, потом катался по улицам, задерживался с кем-нибудь поболтать. Сидел на велике, встав одной ногой на землю, с застегнутыми концами штанин, чтобы не попали в цепь. Преступность была почти на нуле – убийство попадало в заголовки по всей стране на многие недели. Сейчас за цифрами не успевают.

У нашего священника тоже был велосипед, он на нем ездил за приходским сбором. Его слово было закон – побольше власти, чем у любого полицейского. Кто бы тогда предсказал, как низко они падут?

Я вышел на набережную Солтхилл, на усиливающийся солнцепек. Европа страдала от невозможно высокой температуры, кое-что перепало и нам. Прошел мимо девушки в шортах и майке. Красная, как рак, – я уже видел облезающую кожу. Хотел было посоветовать прикрыться, но она поймала мой взгляд, возмущенно уставилась. Я промолчал.

Солтхилл была забита людьми, мороженщики гребли деньги лопатой. Минздрав просил об осторожности, уже пошла эпидемия солнечных ударов. Просить ирландцев беречься солнца так же странно, как бекон без капусты. Многие соблюдали ирландскую моду для жары: мешковатые шорты, белые ноги и сандалии. Даже хуже, если это вообще возможно: сандалии – с толстыми шерстяными носками.

Стоя над пляжем, я видел многие акры кожи белой и еще белее, на которую словно никогда не падали лучи солнца. Охватил порыв выпить холодную пинту лагера, да чтобы за краешек стакана цеплялись капли влаги, вдоль стенки плясали пузырьки. Два, три стакана – и в следующие десять минут настало бы нечеловеческое облегчение. Я развернулся и направился в город, промо́кнув от пота насквозь.

Остаток дня провел за бурной деятельностью. Покупал с доставкой стулья, стол, книжный шкаф, электрический чайник, постельные принадлежности. Провел телефон и электричество. Встретил соседа, он спросил:

– Переезжаете?

Глядя на меня так, будто не верил своим глазам.

– Да, – ответил я.

Он сделал глубокий и – да – злой вздох, сказал:

– У нас тихий дом.

И скрылся раньше, чем я ему треснул. А что? Похоже, что я буду вечеринки закатывать? Да пошел он.

К девяти вечера я практически въехал. Телефон работал, я умудрился получить всю мебель и – лучше всего – не выпить ни глотка. Позвонил Коди, договорился встретиться на следующее утро. Я переночевал в «Гранари», держась подальше от окна – этот вид засел в самой моей душе, я бы не выдержал прощального взгляда. В постели в десять, видел сны о священниках на велосипедах, хлещущих лагер.

Проснувшись, собрал немногие пожитки, ступил за порог и, как настоящий мачо, не оглянулся – ни разу.

10

Противоречия, презрение к нашему существу, нелепая смерть, ненависть к нашему существу.

Паскаль, «Мысли», 157

– Джеффа нет.

Я встречался с Коди в новой кофейне в «Джурис». На виду стояло меню авторских коктейлей. Коди пришел в светло-коричневой кожаной куртке и футболке с надписью

Мы зажигаем.

Волосы залиты гелем, а начал он с реплики выше. Не успел я ответить, как он сказал:

– Его не видели пять дней. Хотя он был в их компании, на самом деле он там посторонний.

Хотел спросить, а кто нет, но Коди продолжил:

– Я искал в обществе «Саймон», в больницах, даже в морге, но его – ни следа. Его паб, «У Нестора», выставлен на продажу. Тот, кто там работал, не видел твоего друга много месяцев.

«Твоего друга» – это задело. Кто-кто, а друг из меня вышел не ахти. Коди добавил:

– Его жена, Кэти… в Голуэе…

Он помолчал, подождал моей реакции, а не дождавшись, продолжил:

– Я раздал денег алкашам, оставил свой номер, сказал, дам еще, если будут новости.

Подумал, потом:

– Но бомжи, пьянь, – у них не самая лучшая память.

Меня впечатлила его тщательность, что у него все схвачено.

– Хорошо поработал.

Он самоуверенно улыбнулся:

– Я прирожденный детектив.

Официантка спросила, что будем, и Коди ответил:

– Черный кофе, целый кофейник, – правильно, Джек?

– Почему нет?

Он достал из куртки визитку, вручил мне.

Примерно такую:

Тейлор и Коди

Расследования

По поводу разводов не обращаться.

И пять – я посчитал – телефонных номеров. В верхнем правом углу было что-то подозрительно напоминающее холмсовскую шляпу охотника за оленями. Я надеялся, что ошибаюсь. Он следил за моим выражением, не утерпел, выпалил:

– Тебя я поставил первым, раз ты старший, и видишь – строчка про разводы показывает, что мы мелочью не занимаемся, только крупняк.

Я не мог подобрать слова, чтобы передать свое изумление.

– У тебя… нас… пять номеров?

Он покачал головой, сказал:

– Не, у меня только мобильный, но выглядит неплохо, да и тебе тоже нужен мобильный.

Я протянул визитку ему. Он ответил:

– Не-не, у меня еще пятьсот таких же. Эта тебе, первая из-под пресса. Это – тот самый момент.

Я боялся, что он сейчас объяснит. Объяснил.

– Тот самый момент… Джек… когда ты вышел на удар, когда то, что ты звал розыском, стало профессиональным предприятием.

Принесли, слава богу, кофе, спасая меня от отзыва. Коди просиял девушке улыбкой. Хотя бы визитку не дал – пока, – сказал:

– То что надо.

Я протянул ему конверт, сказал:

– Ты заслужил.

Он взял, сунул в куртку, сказал:

– Я пока не ожидал зарплату.

Пока?

Он налил кофе, поднял чашку, произнес тост:

– За тебя, малыш.[25]25
  Here's looking at you, kid – классический тост из фильма «Касабланка» (Casablanca, 1942).


[Закрыть]

Я попытался притвориться, что он этого не говорил, перебил с:

– У нас новое дело.

Дело.

Ну вот, сказал; что, так уж плохо? О да. Пока меня не стошнило от очередного клише Коди, я расписал слежку за Ридж, гостевой дом, где мы поселимся на следующую неделю. Если до этого он сиял, то теперь прямо-таки горел.

– Работа под прикрытием, обожаю! Нам понадобятся камера и, конечно, фастфуд. Наружка – это просто ад, нужно поддерживать уровень сахара.

Как будто ему не впервой. Я побоялся поднимать этот вопрос, просто сказал, что сам беру понедельник и вторник, а он может пойти в следующие два дня и потом мы оценим ситуацию. Он снова наливал себе кофе – еще больше кофеина в и так уже бушующую топку, – и сказал:

– Так точно, капитан.

Я уставился на него.

– Коди, пообещай мне одно.

– Слушаю, капитан!

– Не смей называть меня капитаном и каким угодно синонимом.

Странное дело: той ночью мне приснилось, что Коди – мой сын, а я этому рад. Проснувшись, я помнил сон во всех подробностях. Тряхнул головой, спросил самого себя:

– Да что с тобой?

Замечтался?

Отсутствие детей – бремя, которого даже не замечаешь. Отмахиваешься, говоришь «Какой из меня родитель» или бормочешь о потере свободы. Но где-то в недрах предательской человеческой психики ноет утрата. Самая жуткая боль – скучать по тому, чего у тебя никогда не было и, хуже того, не будет. Сердце хочет того, чего никогда не получит. Хотя чтобы в этом признаться, мне надо выпить, и много, но я боялся закончить как консул из романа «У подножия вулкана» Лаури – красочного портрета алкоголизма в самой истинной и свирепой форме. Что, закинув меня в яму, за мной следом закинут дохлого пса. Этот воображаемый дохлый пес выл во многих моих худших кошмарах.

Раннее утро – время голых фактов, и я осознал, что да, вижу в Коди замену сына и только поэтому так грубо с ним обхожусь. Только поэтому никогда не посмею с ним сблизиться.

Все, с кем я сближаюсь, гибнут.

Вспомнилось, как Коди спросил:

– А эта женщина – Ридж, да? Твоя главная любовь?

О боже, я думал, лучше уже не будет, но он только разогревался. Я покачал головой:

– Вряд ли.

Он покивал.

– Я тебя понимаю, Джек. Мы с тобой одной крови, поем один гимн.

Ну все, хватит. Я сорвался:

– Это что еще значит?

Он поднял правую руку, сложил пистолет большим и указательным пальцами, спустил курок, сказал:

– Мы с тобой, Джек, не из тех, кто задерживается на одном месте. Не говорю, что у нас фобия привязанностей, но вокруг широкое море, нас тянет закидывать удочки.

Закидывать удочки.

Я его такими темпами пристрелю. Смесь Опры и Джерри Спрингера – есть ли гибрид страшнее? Я потянулся за счетом, уже не мог вытерпеть, но он оказался быстрей, перехватил его и подмигнул. Если мне хватит дурости вести вместе с ним наружку, я ему врежу. Я решил послушаться инстинкта, наклонился, спросил:

– А как относишься к сталкерам?

Если он и был виновен, то умело это скрыл. Впрочем, оторопел от вопроса, потом он прошипел:

– Отбросы общества.

Я ткнул ему пальцем в грудь, сказал:

– И не забывай об этом.

На улице я встряхнулся, чтобы избавиться от осадка встречи. Моим худшим страхом было, что это заразно и я сам заговорю в таком же стиле. Американское телевидение привило нашей молодежи извращенный язык Гомера Симпсона, Эминема и MTV. Одной из самых популярных передач в стране был «Фактор страха», не говоря уже о таких копиях, как «Джо Миллионер». Результат – от нового языка скулы сводит. Возможно, в этом и цель.

Остаток дня я наводил порядок дома. Периодически осознавал, что квартира действительно принадлежит мне. Наконец я попал в мир если не стабильности, то хотя бы обеспеченности. Хотелось позвонить стряпчему. уточнить, что это не ошибка, что ничего не случится. Позвонил я Ридж, спросил:

– На работе?

– Выходной.

Голос у нее был вялый, так что я спросил:

– Эй, не хочешь пообедать?

– Не голодная.

Потом, не успел я ответить:

– Те твои три имени?

– Да?

– Кое-что накопала.

– Прекрасно, ну и… не хочешь кофе или еще что?

Без ответа, потом:

– Я приеду в «Гранари».

Упс.

– Эм-м, я переехал.

Оживление в ее голосе – как и сарказм.

– Не угодило, что ли?

Фух. И трудно же ее полюбить. Когда говорят о бой-бабах, видимо, имеют в виду ее.

– Я же тебе говорил, что мне повезло, помнишь? – сказал я.

Услышал вздох, потом:

– Проехали.

Ну на фиг, подумал я, чуть не крикнул:

– Так мы встретимся или как?

– «Максуигган», восемь, без опозданий.

Щелк.

Квартира уже была на что-то похожа. Все главное на месте – не хватало только книг. Что бы я ни терял – а я, знает Бог, потерял очень многое, – свое подобие библиотеки пронес до сих пор. Как и всепогодная полицейская шинель, они были частью моей территории, частью меня.

Или нет?

Без книг в Голуэе.

Уже несколько месяцев не открывал ни одной. После смерти ребенка все потеряло смысл. На миг меня охватило отчаяние как редко когда, мрачный леденящий голос окликнул:

– Зачем вообще стараться?

Я заставил себя сдвинуться, включил новый телевизор и – ну вы подумайте – реклама «Гиннеса»: почти идеальная в своей черноте пинта, кремовая шапка влечения и соблазна. Два мужика в баре треплются перед нетронутыми стаканами. Охренели, что ли? Болтают… когда могут пить. Я чуть не закричал:

– Пейте уже!

И одернулся, сказал себе:

– Блин, возьми себя в руки.

Принял душ с кипятком, чтобы сжечь свою одержимость. Будто это возможно.

Когда я приехал, Ридж уже сидела в «Максуиггане». Перед ней – миниатюрная бутылка красного вина. Таких хватает ровно на бокал с четвертью – я знаю, сам проверял. Алкаши лучше всех знают, сколько умещается в бутылке, – всегда мало. У них, как у хорошего бильярдиста, на уме всегда следующая. А то, что перед тобой, уже было и прошло. Я взял «колу», сел напротив Ридж, спросил:

– Давно ждешь?

– А тебе не все равно?

Вот же язва? Господи, уже пошло-поехало. Хотелось крикнуть: «Конечно все равно!», но решил отказаться от этого удовольствия, влил половину «колы» себе в стакан, рискнул:

– Сланжа.

– Да-да.

Она положила на стол листок. Два имени.

Том Рид,

4, Шанталла-плейс

Голуэй

и

Майкл Клэр

56, Лонг-Уок

Голуэй

– А третий где? – спросил я.

Она посмотрела на меня, сказала:

– Умер пять лет назад. Двое оставшихся – один подыскивает вышибал для ночных клубов, другой, Майкл Клэр, – инженер. Чем они тебя заинтересовали? Никакой уголовки, на вид – образцовые граждане. Хотя не знаю, совпадение или нет, что оба – холостяки чуть старше сорока?

Я не удержался:

– Это Ирландия, холостяки – местная особенность ландшафта.

Она скривилась, добавила:

– И обычно живут с матерями.

Она допила вино. Никогда не видел, чтобы она допивала. Обычно брала, только чтобы на столе что-то было. Я спросил:

– Будешь еще?

Она вскочила:

– Сама возьму.

И взяла. Вернувшись, тут же налила, сделала увесистый глоток. Не успел я опомниться, как с языка сорвалось:

– Ты бы поосторожней.

Казалось, она меня ударит, но она взяла себя в руки, сказала:

– И это ты мне говоришь? Дожили. Мне до твоего уровня еще далеко.

Туше!

Но я решил это так просто не спускать, сказал:

– Я-то в этом плане – твой лучший знакомый. Не хочется в ад – осмотри территорию с заключенным.

Она подняла бокал, откровенно мне назло, сказала:

– Будем.

Я стерпел, сказал:

– Я кое-что организовал, чтобы поймать твоего сталкера.

Она в ярости бросила:

– Не зови его так.

– Сталкером? Чего? Да ладно, разве это не политкорректное название?

Она встала:

– Моим сталкером. Никогда – понял? – никогда не смей звать его моим…

И в ярости ушла. Хотелось крикнуть вслед:

– Пей сколько хочешь, лучше характер не станет!

Во второй бутылке еще оставалась капля вина, чтобы едва покрыть донышко бокала, придать мне чуточку сил, которых я жаждал всем своим существом. Подошла барменша, протирая столы, спросила:

– Допили?

– О да.