Текст книги "Священник (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

11

И всегда ему противоречу.

До тех пор, пока он не постигнет,

Что он есть непостижимое чудовище.

Паскаль, «Мысли», 420

Я решил сперва проведать Тома Рида – это он находил вышибал для ночных клубов. Еще один признак, как изменилась Ирландия. В моей молодости вряд ли на всю страну нашелся бы хоть один вышибала. Теперь они были почти в каждом пабе, клубе, отеле. Для них даже школу открыли. Я не шучу. Звучит нелепо, но существовал годичный курс. Среди предметов – управление толпой и мастерство разрядки ситуаций. Видимо, если подведет все это, можно вернуться к основам и просто выбивать дурь. Чтобы не возникло заблуждений, будто это всего лишь направление охранного бизнеса, курс значился под названием «Развлекательная сфера». Когда грянет 1 января с запретом на курение в пабах, клубах, тюрьмах и больницах, вышибалам будет мало одних навыков общения.

Я направлялся по Мэри-стрит, когда рядом тормознул «даймлер». Я хромал себе, готовясь ко встрече с Ридом. Уже более-менее решил не начинать с «Давай сразу к сути, это ты отрубил голову отцу Джойсу?»

Передняя и задняя двери открылись, вышли двое очень крупных мужиков, перекрыли мне дорогу. Я подумал: «Ой-ой».

Их обувь… Полиция. Сразу видно. Тяжелые черные хреновины с толстыми подошвами. Мало что найдется лучше, чтобы отпинать кого-нибудь как надо. Искал, проверял, не нашел. Первый мужик сказал:

– Тейлор.

Явно не вопрос. Второй окинул меня взглядом, не оценил, сказал:

– В машину.

Я огляделся, не увидел никого, кто бы мог возмутиться. Первый добавил:

– К суперинтенданту на пару слов.

Что-то подмывало спросить: «Вряд ли ласковых?»

Все-таки выбрал:

– Мне сейчас не очень удобно.

Второй улыбнулся:

– Мы не отнимем у тебя много драгоценного времени.

Читай: садись в машину, сука.

Я сел.

Второй влез сзади меня, водитель поправил зеркало, вернулся в трафик. Сидевший рядом со мной пользовался лосьоном после бритья – ведрами. Я не сразу опознал бренд… потом… «Брют». Блин, я и не знал, что его еще выпускают. Может, он его хранил, скупив весь рынок. В начале семидесятых это был главный аромат. Продавался в характерном зеленом флаконе с серебряным медальоном, – мужики за него хватались, как за благословение. Женщинам всегда приходилось непросто, но та эпоха «Брюта» наверняка стала одним из самых черных пятен истории. Потом он взял и пропал.

Я взглянул на левую руку мужика. Обручальное кольцо. Может, жена решила, что с таким ароматом он точно не загуляет. Мы проехали Милл-стрит, я спросил:

– Мы не в участок едем?

И никто не ответил. Если меня собирались утопить в бухте, то после «Брюта» и это будет облегчением. Мы проехали через Солтхилл, мимо Блэкрока, свернули в гольф-клуб. Остановились, мужик впереди сказал:

– Выходи.

Я вышел, водитель бросил:

– Он ждет в баре.

Я посмотрел на мужика сзади, на водителя, спросил:

– Вам платят за вредность?

Проблеск улыбки, потом окно поднялось. В детстве я бывал здесь не раз – искал мячики для гольфа. Обычно меня отсюда гоняли. Мне здесь было не место – и никогда не будет. Я вошел мимо множества мужиков в ярких свитерах, которые громко говорили что-то вроде «бёрди… с четырех ударов… игл» так, будто это прям что-то значит. Нашел бар, и там за столиком у большого окна сидел Кленси. В свитере в ромбик и – я клянусь – кравате. Никто, абсолютно никто не носит краваты, кроме Роджера Мура и редких масонов. Даже Эдвард Хит умудрился от них отучиться. Джон Мейджор хотел носить, но духу не хватило.

На Кленси были штаны для гольфа – такие блестящие, которые натирают бедра и скрипят на ходу. Слипоны из кордовской кожи. Лицо багровое, плотное, откормленное. На голове, когда-то полной волос, зачес привлекал внимание к растущей лысине. Перед ним – кофейник, одна чашка.

Я подошел, чувствуя себя бедным родственником, чья единственная задача – клянчить. Он уставился на меня, сказал:

– Садись.

Я сел.

Мы побуравили друг друга взглядами, как полагается мачо. Не сказать, что в мои времена в полиции мы были большими друзьями. Я вылетел, его повысили. В голове заиграла перевернутая версия гимна «О, благодать». «Был жив и чудом стал мертв».

О да.

– Нога так и хромает, нормально не встает, – сказал он.

Я улыбнулся, подумал: «Игра началась».

Ответил:

– У меня это хотя бы видно.

Появился официант, спросил, нужно ли суперу подлить кофе, потом посмотрел на меня. Кленси сказал:

– Он не член клуба.

Это их обоих весьма повеселило. Я подождал, и он достал из кармана визитку, метнул на стол. Я увидел:

Тейлор и Коди

Расследования

По поводу разводов не обращаться.

– Это прикол? – спросил он.

– Для Коди – нет.

– Открываешь бизнес – лучше обзаведись лицензией.

– Так точно.

Он взял кофейник, налил себе чашку, добавил сливок, сахар, отпил, сказал:

– Ах… замечательно.

Потом:

– Я удивился, когда тебя выпустили из психушки. Уж думал, мы от тебя избавились.

Это я оставил без ответа. Хочет играть грязно – пусть хоть весь изваляется. Из коридора его позвали на игру. Я сказал:

– Ты уж не опаздывай из-за меня.

Он приготовился подняться, сказал:

– Убитый священник – даже не думай в это соваться.

Я поднял руки, сказал:

– С какой стати?

Он мощно отрыгнул, сказал:

– Послушай, Тейлор, и послушай внимательно. Я знаю о тебе все. Говорят, этот ненормальный отец Малачи, который наверняка жарил твою старушку, попросит тебя о помощи.

Хотелось сбить эту наглую улыбку с его рожи, спросить, правда ли, что его мама была общегородским аттракционом. Сказал:

– Если так много знаешь, почему упустил, что у нас с Малачи терки? Не такие, как у нас с тобой, но суть ты понял.

Он наклонился, обдав запахом мяты изо рта:

– А насчет работы охранником можешь забыть. Я им сказал, что с тобой связываться не стоит.

Наблюдая, как меня это тряхнет, он произвел контрольный выстрел, который придерживал до конца.

– А если твоя фирма хочет что-то расследовать, испытать твои навыки дедукции, то у меня кое-что есть.

Ничего хорошего я не ждал, но спросил:

– Да? И что же?

Он выпрямился во весь рост, расправил плечи – перед зеркалом репетировал, – сказал:

– Из канала выловили алкаша. Мы только поняли, что ему было лет пятьдесят. Тебе ничего не говорит? Может, раскроешь для нас, упростишь нам жизнь?

У меня заколотилось сердце. «Джефф», – подумал я.

Стараясь ничего не выдать в голосе, спросил:

– Как ты тогда понял, что это алкаш?

Он выждал, потом:

– По вони.

Как бы сказали американцы, моя тачка уже свалила. Я прошел вдоль подъездной дороги клуба с гудящей головой, думая только одно: «О Боже, если Бог вообще есть, пусть это будет не Джефф».

Остаток утра выяснял, где тело. Утомительно, раздражающе, но главным образом – мучительно. В полпятого был в городском морге, наконец получив разрешение увидеть труп. Я стоял перед металлическим столом с телом, накрытым простыней, в окружении стен казенно-зеленого цвета, не в себе от запахов, настоящих и воображаемых. Санитар нетерпеливо спросил:

– Готовы уже?

Нотка жалобы, но, как бы ни хотелось, избить его было нельзя. Я кивнул, и он, словно какой-то третьеразрядный художник, театрально сдернул простыню – его главный трюк для вечеринок.

Я крепко зажмурился и взмолился, по старинке торгуясь по-католически, прошептал:

– Боже, если это не Джефф, больше никогда не буду курить. Даю слово.

А что у меня еще оставалось? Да и это предложение даже в лучшие времена жалкое, подозрительное. В детстве, если чего-то хочешь – чего-то невозможного, например, нормального отношения матери, – идешь в аббатство, ставишь свечу и торгуешься. Говоришь Пресвятому Сердцу: «Если мама не будет ругаться, я не стану ненавидеть людей».

И тому подобная фигня.

Никогда не помогало. Презирала меня до последнего злобного вдоха – тоже достижение. Я вспомнил Джеффа, его любовь к той девочке, как его глаза загорались от ее улыбки. Вспомнил и его лицо, когда он понял, что переломанное тельце на дорожке – его дочь. И лежала она там – с вывернутой головой, лужицей крови под ухом, – потому, что его лучший друг, я, не уследил.

В нашу самую первую встречу таблички его паба гласили: «"БАД ЛАЙТ" НЕ НАЛИВАЕМ». Он был моего возраста и всегда носил жилет, черные джинсы 501, как Спрингстин, и завязывал длинные седые волосы хвостом. Я был полицейским – меня учили выбивать дурь из мужиков с хвостами. Так и писали в руководстве, раздел № 791: «Мочите хиппи, студентов, леваков».

Ему легко давался крутой вид – настоящий, никакой показухи. Я познакомил его с Кэти Беллингем, бывшей панкухой из Лондона, которую занесло в Голуэй, когда она завязала с героином. Таким уж космополитским стал наш город. Кто бы мог предвидеть. Она вышла за него, словно в каком-то романе Джейн Остин от Хантера С. Томпсона.

И, вопреки всему, у них все получилось, и родилась маленькая девочка. Я любил их и завидовал всей душой. У них было то, что я мог только смутно представить, – и я же разбил это вдребезги. Джефф был не просто моим лучшим другом, но, возможно, и единственным.

Кулаки крепко сжались. Я впился ногтями до крови и радовался слабому сигналу боли. Санитар вышел из себя, бросил:

– Так знаете его?

Он жевал «Джуси Фрут», обдавая тошнотворным запахом. Я опустил взгляд, сделал неровный вдох, помолчал, должно быть, минут пять, приходя в себя, затем:

– Нет. Нет, не знаю.

Он стиснул жвачку передними зубами, сказал:

– Никто никогда не знает алкашей, настоящие отбросы.

– Что с ним будет?

Щелкнул жвачкой на длинном языке, ответил:

– Мы их сжигаем.

Господи.

– Раньше хоронили на кладбище для нищих, но в городе кончается место.

Я не на шутку обозлился:

– Надо же, люди только о себе и думают.

Он взглянул на меня со слабым интересом:

– В каком смысле?

– Умирают… занимают ценную землю.

Он хрипло сглотнул, сказал:

– Сарказм, да?

– Или что-то в этом роде.

– Да ничего, мне часто достается, люди так злость выпускают.

Я развернулся к нему, спросил:

– А ты что, психолог, что ли?

Он высокомерно ухмыльнулся:

– Я знаю людей.

– Ну, мертвых-то точно знаешь много.

Он пожал плечами:

– Работа такая.

Я двинулся на выход, бросил:

– Талант зарываешь. По таким, как ты, плачет соцработа.

Он крикнул мне вслед:

– Возьми и мне один!

– Что?

– Ну, ты же выпить идешь, да?

Не успел я ответить, как он добавил:

– Паб через дорогу? Самое унылое место во всей стране. Туда ходят родственники… Да уж, музыку там не послушаешь, ищи место повеселее.

– И зачем мне это?

Он уставился на меня – с безмолвным «дурак, что ли», – потом:

– Тебе же повезло. Жмурик – ты его не знал.

Жмурик.

Серьезно хотелось его отметелить; цитируя мою мамашу: «Таких бить не устанешь». Сказал:

– И это, по-твоему, «повезло»?

Он пожал плечами. Никогда не попадаюсь на этот жест – верю, что его репетируют, подыскивают точную высоту.

– Странный ты, – сказал он.

Я не удержался:

– Ты бы в хороший день меня видел.

На улице я обмяк всем телом. И не замечал, в каком напряжении держался. Тот паб находился почти через дорогу. Я надеялся, никогда не узнаю, что для меня настанет раньше, паб или морг. В ответе – целый пласт ирландской психики. Теперь я заключил сделку с Господом – и Он откликнулся, так что пить мне было нельзя, не сейчас… Боже, только не сейчас.

Я сдвинулся с места, стараясь не оглядываться через плечо. Проходил магазин «Эйдж Концерн» и, чтобы отвлечься, заглянул. Чуть ли не в трансе взял «Дискман». Для дисков я опоздал, «Айподы» навсегда останутся для меня загадкой. Купил – и девушка за кассой сказала:

– Не забудьте наушники.

– А, точно.

Ей и двадцати не было, и все же чувствовалось у нее природное сострадание, ранившая в самое сердце открытость. Затем, к еще большему моему смятению, она продолжила:

– У вас наверняка и батареек нет. Придете домой – и ни одной, обидно-то как.

Она бросила взгляд на покупателей, потом пододвинула по стойке две батарейки. Я был готов поклясться, что она мне подмигнула, но, наверное, это я уже размечтался. Сказал:

– Вы замечательный человек.

Она не приняла это всерьез, ответила:

– Идите вы. Вы бы видели меня дома – я ходячий кошмар.

Разве такие короткие встречи не уравновешивают ежедневную отвратность жизни? Может, в точности измерить трудно, но всего один мимолетный миг дает силы продолжать.

Я не слушал музыку уже очень, очень давно. Для этого нужна душа. Моя усохла, когда ребенок вышел в окно. У Джеффа, похоже, тоже. Я добрался до Шоп-стрит, зашел в «Живаго». Диклэн Макэнти все еще был на месте, встретил меня с:

– Господи Боже, воскрес.

Будто я был в настроении. Он правильно понял мое выражение лица, сказал:

– Тебе Джонни Дьюхана, как обычно?

– Все, что есть его.

Я огляделся, увидел новые альбомы, в том числе… Эммилу Харрис, Уоррен Зивон. Взял обоих.

– Умер две недели назад, – сказал Диклэн, постукивая Зивоном по стойке.

– Что?

– Да, записывал этот альбом, уже зная, что ему недолго осталось. Слушать больно.

Заворачивая, добавил:

– Джонни Кэш тоже умер.

Господи, а я отстал от жизни, пора газеты читать или новости смотреть, что ли.

Диклэн выдал сдачу, спросил:

– Ты как? Что-то ты очень тихий.

И я ответил:

– Дома я просто ходячий кошмар.

На следующий день скончался Роберт Палмер – все мерли как мухи. У него новый альбом не вышел. Если бы хотелось всерьез обжечься, всегда можно было послушать Джонни Кэша и Hurt.

Я выгорал.

12

Мы беззаботно мчимся к пропасти, держа перед собой какой-нибудь экран, чтобы ее не видеть.

Паскаль, «Мысли», 183

27 июля 2003 года, газета «Айрленд он Сандей»

«Если бы он выпустил тысячу пуль где-то по пятьдесят центов каждая, это все равно слишком малая цена за человека, который вложил столько сил в полицию».

Коллега бывшего комиссара полиции Пэта Бирна, отметившего свой уход на пенсию в ти́ре «Феникс-Парк».

Сестра Мэри Джозеф наконец расслабилась. Никто не арестовал ее в связи с убийством отца Джойса и никто не задавал вопросов… она посмела надеяться, что ее молитвы услышаны. Похоже, тот, кто убил беднягу, за ней уже не придет. И в любом случае, твердила она себе вновь и вновь, она ничего плохого не сделала – хотя в глубине души знала, что допустила страдания мальчиков. Сколько молитв она ни читала и сколько доводов ни придумывала, голос в голове не прекращал свой рефрен… «Ты знала, ты знала, что несчастных созданий жестоко растлевают – и ничего не сделала. Это грех неисполнения долга, ты так же грешна, как и отец Джойс».

Но в основном она пристыженно утешалась тем, что ее не разоблачили, ни в чем не обвиняли. Один мальчик в слезах умолял ее о помощи. Сперва она пыталась подкупить его шоколадкой, но он при виде сладости смертельно побледнел, чуть не упал в обморок, и тогда она сделала ему выговор и, прости ее Боже, надрала уши. До сих пор так и видела его личико, слышала ужасные слова: «У меня из попы идет кровь».

Она произнесла вслух: «О, пресвятая Богоматерь, избавь меня от этой муки». Мальчик поселился в ее снах, только плакал теперь кровью.

У нее начали выпадать волосы, и она понадеялась, этого наказания будет достаточно. Главной любовью ее жизни, не считая Иисуса, был отец – и ей было страшно от мысли, что ему за нее стыдно. Она пала на колени, начала «Ar nathair»… («Отче наш…»)

Я позвонил Джо Райану – знакомому со времен в полиции. Он работал журналистом и, хотя общались мы приветливо, друзьями не были, даже не близко. Он ответил на втором гудке, и я приступил к обычным полуприветливым формальностям, пока он не перешел к делу:

– Ну, хотел-то чего?

Я изобразил обиду, а он добавил:

– Кончай уже, что надо?

Я вздохнул, спросил:

– Ты не знаешь парня по имени Коди? Лет двадцать, недоделанный американский акцент и…

Он перебил. Если ты какое-то время живешь в Голуэе, Джо тебя знает.

– Сейчас у всех пацанов такой акцент, но да, этого знаю, сын Лиама Фаррахера. А что?

Он был журналистом, так что я решил запутать его правдой:

– Он хочет стать моим напарником – готов? – по частному сыску.

Я услышал его смех, потом он сказал:

– Ну точно пацан Лиама. Он парень неплохой, но – как сейчас модно говорить? – ищет себя.

Я дал повисеть очевидному каламбуру насчет сыска, потом спросил:

– Что он за человек? Ну кроме того, что странный.

Новый смешок, потом:

– Он увлекался компьютерами и, как я слышал, неплохо справлялся, но, очевидно, ищет себе приключений, вот и прицепился к тебе.

Я пропустил это мимо ушей и наконец спросил:

– Значит, на его счет можно не волноваться, он не псих, ничего такого?

Джо выждал, потом:

– Как мне кажется, в двадцать они все сумасшедшие.

На самом деле я хотел спросить: «Можно ли ему доверять?» И спросил:

– Можно ли ему доверять?

Он снова рассмеялся:

– Господи, Джек, ну у тебя и вопросы, ты в курсе? Ты бы хоть огляделся. Это новая Ирландия – никто не верит ни в правительство, ни в церковь, о банках даже говорить нечего – они нас грабят среди бела дня и не скрывают. Единственное, чему сейчас доверяют люди, – это деньги. Жадность – новая духовность. Хочешь кому-то доверять – найди щеночка и колоти каждый день. Любить он тебя не будет, но доверять ты ему хоть обдоверяйся.

При всем цинизме, всех лжи и коварстве, что я повидал, этот натиск застал меня врасплох. Обыденная злость, такое простое пренебрежение к целому народу – эй, это же моя фишка, это я тут обиженный на жизнь.

– Это уже как-то слишком, не думаешь? – возмутился я.

Джо теперь смеялся вовсю.

– Нам хана, Джек. Мы говорим как недоделанные американцы, отъедаемся до ожирения, пьем до слепоты и растлеваем детей направо и налево. Теперь единственная религия – «своя рубашка ближе к телу», и если ты всерьез спрашиваешь, можно ли доверять какому-то пацану, скажу так: поручи ему черную работу, не потянет – увольняй к чертовой бабушке. Это новая динамика, и давай я тоже скажу по-американски… Играй или вали, чувак.

Он сделал глубокий вдох и наконец выпустил последний залп по моему самому слабому месту.

– Чего ты вообще забиваешь голову? Он же тебе не сын.

И повесил трубку – ни тебе «до свидания», ни «счастливо», ни старого ирландизма «смотри под ноги».

Видать, это и есть новая динамика.

Я не понял, помогло это или нет. А? Решил выбрать цинизм. Пусть Коди еще побегает. Уволить его к чертовой бабушке я всегда успею – или, как теперь скажут, уволить на хер?

Очередная ошибка с моей стороны.

В понедельник я начал наблюдение за домом Ридж. Дни оглушающей скуки. Сперва домохозяйка меня проведывала. Стук в дверь, ничего ли не нужно – чай, кофе, газету?

На третий раз я ответил резким «Что?»

Оставила в покое. Дочку, студентку Мэри, представила во вторник. Есть на что посмотреть: с длинными рыжеватыми волосами, со всей уверенностью новой Ирландии – 100-процентной наглостью и околонулевыми навыками.

– А чем конкретно вы занимаетесь? – уточнила она.

Могла бы сделать неплохую карьеру в полиции. Я выдал ей свою хлипкую байку. Не поверила ни слову, сказала:

– По-моему, это очень странно.

Но вмешалась ее мать, памятуя об авансе за неделю:

– Ну все, Мэри, оставь мистера Тейлора в покое.

Она нехотя оставила, но взглянула напоследок так, словно предупреждала: «Я буду наблюдать за тобой».

Хотелось сказать, что это цитата из Стинга, но промолчал. Я ходил к Чарли Бирнсу, воссоединился с Винни и накупил шесть книжек. Они стояли нечитанными на столе, свет из окна отбрасывал тень на обложки. Можно подумать, на слежке будет куча времени для чтения. Ни одного тома не открыл. В больнице я довел чуть ли не до совершенства искусство сидеть смирно. После морга и облегчения от того, что нашел там не Джеффа, мне казалось, что у меня должок перед Богом. Молитва услышана, а значит, отныне заработала система торга. Заречься пить я не мог, потому что уже несколько месяцев не брал в рот ни капли. Так что пошел в аптеку, за пачкой никотиновых пластырей. Шел уже третий день, и, хоть начался синдром отмены, он оказался не таким сильным, как я ожидал. Пачку с оставшимися сигаретами я убрал под матрас. Если совсем припрет, под рукой найдется мятое скомканное решение. Послушал Уоррена Зивона – ну, один трек. Он знал, что умирал, помнил это и я, услышал Knocking On Heaven’s Door как никогда раньше. Песня порвала меня в клочья, и я понял, что уже не смогу ее слушать.

Попробовал Эммилу. Название альбома Stumbling Into Grace – «Ввалиться в благость» – казалось уместным. Никак иначе я благость явно никак не обрету. Во втором треке, «Я буду мечтать», чувствовалась неслабая щепотка Ирландии, причем не только в тексте, – печаль веков. Четвертый, «Время в Вавилоне», звучал как диагноз современной американской психике, но это я, может, уже слишком вчитываюсь. Потом – «Сильная рука», посвящение Джун Картер, приторнее не бывает, и все же духоподъемно в меланхоличном стиле.

Может, сказались музыка, уединение, долгие пустые часы, но, как я ни старался, не мог выкинуть из головы Серену Мей, дочь Джеффа. Сильнее я уже никого полюбить не смогу. Я следил за ней, но отвлекся – и она выпала в окно. Три года от роду. Мой разум закрылся, отказывался показывать хаос, наставший после.

Я вспомнил миссис Бейли, наши разговоры. Никогда, ни разу она не теряла в меня веру. Знает Бог, сам я ее терял то и дело – когда тонул в бутылке, получал по шее, разрушал все, к чему прикасался. Так ни разу и не назвала меня по имени. Я скорбел по ней.

С ужасом осознал, что больше переживаю за людей на кладбище, чем за живых, а это обычно значит, что либо ты зажился на этом свете, либо Господь ведет нешуточную вендетту и не собирается прекращать. А переводилось все это в гнев – в ослепительную, всепоглощающую, белую боль ярости. Врезав тому мужику на мосту, на самом деле я испытал чуть ли не высвобождение. Лишь огромными усилиями заставил себя его не добивать, а ведь хотелось – до сих пор. Классическое определение депрессии – это ярость, обращенная внутрь, так что, судя по всему, я родился в депрессии. Но все, на этом, сука, хватит. Больше не уйду в эту сточную муть под названием депрессия, когда лучший момент любого дня – заползти в постель. А самый худший, конечно, – когда просыпаешься, а тебя поджидает черная туча, и ты говоришь: «Снова-здорово».

Я был котлом, который ждал спички. Просто, сука, молился о ней. В глубине души я знал, что сосредоточился на этом сталкере, радовался его появлению. Чем больше думал, как он достает Ридж, тем больше кипел. Хотелось его поймать – не ради нее, а чтобы освободить торнадо внутри. И запугивания я тоже ненавижу. Какой-то урод шныряет во тьме, следит невидимым за женщиной, – о боже, как же хотелось до него добраться.

Я отлично понимал, что отложил дело отца Малачи в долгий ящик, убеждал себя, что как раз направлялся к одной из жертв отца Джойса, когда копы утащили меня к Кленси. Решил продолжить, когда в середине недели меня подменит Коди.

А между тем время ползло, я сходил с ума.

Хотелось взять и вдарить, пробить кулаком окно. Ни следа сталкера. Я видел, как Ридж уходит на работу, потом возвращается в конце смены. Выглядела она при этом усталой и даже с похмелья – уж я-то разбираюсь.

Наконец настала среда, появился Коди с рюкзаком и беспечным настроем. Я познакомил его с хозяйкой, и он ее напрочь обаял. Приволок яблочный тарт из «Пекарни Гриффина» – такой свежий, что аромат наполнил весь дом. Хозяйка не могла нарадоваться.

– О, обожаю яблочный тарт.

Он произвел на свет пачку сливок – и покорил ее окончательно. Сказал:

– Как же без сливок, правильно я говорю?

Она – клянусь – залилась румянцем, ответила:

– Мне нельзя. Надо же следить за фигурой.

Когда я утащил Коди, она еще ворковала. Он тут же обратился в профессионала, сказал:

– Мы его поймаем, да?

– Уж я надеюсь.

– Джек, брось, что за негатив. Приучись говорить: «Я могу и я сделаю».

Он же это, сука, не всерьез? Я спросил:

– Ты это всерьез?

– Это аффирмация, Джек. Я это всегда по утрам повторяю: «Каждый день я во всем становлюсь лучше…»

Я поднял руку:

– Господи, хватит, понял я.

Обескуражил его, но ненадолго:

– Мне помогает.

Он оглядел комнату, увидел диски, спросил:

– Что слушаем?

– Эммилу Харрис, Уоррен Зивон.

– Кто?

У меня не было ни терпения, ни желания объяснять, так что я собрался на выход. Он достал коробочку в подарочной упаковке, вручил.

– Что это? – спросил я.

– Подарок в честь нашего партнерства.

Я снял бумагу и обнаружил мобильник.

– Заряжен, с деньгами, готов к рок-н-роллу, – сказал он.

Я пробормотал что-то вроде благодарности, он ответил:

– Не за что.

Я посмотрел на него – этого молокососа, полного идеалов и энтузиазма, – спросил:

– Как далеко ты готов зайти?

– Зайти?

– Если мы его поймаем, как далеко ты готов зайти, рискнуть?

Он засомневался, хотел ответить правильно, сказал:

– Мы, эм-м, сдадим его.

Мой голос сочился ядом.

– В смысле… полиции сдадим? Так ты думаешь?

– Эм-м, наверное.

Я покачал головой, и он спросил, уже с ноткой отчаяния:

– А ты как думаешь, Джек? Ты же профи.

Хотелось его помучить. Черт, кого угодно хотелось помучить, ответил:

– Подсказать, да?

Он подождал. Вся прыть, что он набрал после общения с домохозяйкой, сдувалась, и он кивнул с тревогой на лице.

– Я найду клюшку и надену на нее стальные ободья, чтобы у нее был правильный «вших». Улавливаешь?

Он уловил, но не поверил, сказал:

– В смысле – изобьем его?

Я выждал, потом ответил:

– Считай это аффирмацией.

Когда я уходил, в прихожую вышла хозяйка, проворковала:

– Какой замечательный мальчик, он ваш сын?

Я отрекся от него.

По дороге в город я чувствовал себя так, словно вышел из тюрьмы. Хромота не беспокоила – отчасти благодаря тому, что я разминал ногу, несколько дней меряя шагами комнату. Меня догнал потрепанный мужичок, спросил:

– Помнишь меня, Джек?

Все приличия у меня уже вышли, так что я ответил:

– Нет.

Он остановился, дал себя рассмотреть. Метр семьдесят, быстро лысеет, жидкие глазенки и красное лицо алкоголика. В сером кардигане, застегнутом до шеи, штанах, блестящих от постоянного ношения, слипонах с дыркой в боку левого. Сказал:

– Мятный… Мятный Грей.

Будто кто-то вылетевший из «Поп-идола», а потом я вспомнил – из школьных времен, а прозвище – из-за сладостей, которые он жевал на регулярной основе. Два его передних зуба почернели – не просто сгнили, а почернели, как уголь. Словно читая мои мысли, он сказал:

– Уже годами не ем леденцы.

– Рад видеть, – сказал я.

Не смог заставить себя назвать его по прозвищу. Годы приносят если не зрелость, то хотя бы повышенное чувство нелепого.

– Слыхал о клариссинках? – спросил он.

Я надеялся, их не сожгли или что похуже. Казалось, в эти дни можно ожидать уже чего угодно. Этот закрытый орден существовал на пожертвования. В черную годину пятидесятых они звенели в колокольчик, когда голодали, и тот звон передавал все страшное и стыдное, что есть в нищете. Кто бы тогда предсказал Кельтского тигра[26]26
  Кельтский тигр – термин, происходящий от названия «экономические тигры» (азиатские страны с резким скачком экономики) и относящийся к Ирландии 1996–2007 годов.


[Закрыть]? Прошли те дни, когда священники обивали пороги, просили приходской сбор, а люди выключали свет в напрасной надежде убедить священника, будто никого нет дома. А я еще удивляюсь, откуда во мне столько ярости.

– Они перешли в онлайн, – сказал он.

Я думал, ослышался. Он имел в виду «линейный танец»? Монашки уже водят машины, выступают по телевизору…

Потом он добавил:

– У них свой сайт.

– Да ты шутишь – у клариссинок?

– Вот тебе крест, в новостях рассказывали.

Я покачал головой, спросил:

– А как… в смысле… давать им милостыню?

Он выдал мега-ухмылку с черными зубами во всей красе:

– Они принимают все крупные кредитные карты.

Остановился у бара «Бэл», сказал:

– Я сюда.

Я полез за мелочью, но он ответил:

– Не надо, Джек, сегодня день пособия. Но спасибо.

Тут он совсем выбил меня из колеи, развеял немногие оставшиеся иллюзии. Он рассмеялся, сказал:

– Будь у меня сайт, ты бы мне скинул пару фунтов с карты.

Я неубедительно хихикнул, признался:

– У меня ее и нет.

Он показал большие пальцы, сказал:

– Зато сердце у тебя золотое, это лучше любой карты.

Такое дорогого стоит.

Я вдруг, подчиняясь порыву, направился в Шанталлу, проверить Тома Рида, который занимался вышибалами. Задумался, бывает ли такое призвание: просыпаешься однажды утром и со всей уверенностью знаешь, что твоя миссия – поставлять вышибал миру. Дом нашел без труда – двухэтажка с ухоженным садом. Сделал глубокий вдох, постучался.

Время шоу.

Момент, который я всегда любил и ненавидел, не зная до конца, как поднять тему – прямо спросить: «Ты убийца?»

Открыла девушка. Лет двадцати, растрепанная, спросила:

– Да?

– Том дома?

Она гаркнула через плечо:

– Том!

И удалилась.

Я слышал звонки телефонов – бизнес шел бойко. Появился коротышка – лысый, грудь колесом, спортивные штаны и, я не шучу, розовая футболка с логотипом «МЫ ЗАШИБАЕМ»:

– Да?

Я протянул руку.

– Я Джек Тейлор. Вы не могли бы уделить мне время?

– Что-то продаете?

Была не была. Я сказал:

– Это по поводу отца Джойса.

На его лице промелькнула чистая мука – кровоточащая голая боль, а за ней – усталость. Он вздохнул.

– Опять эта хрень.

Я попытался изобразить сочувствие – не самая моя сильная сторона, я сразу смахиваю на мошенника, – сказал:

– Я понимаю, вам должно быть сложно.

Он пристально ко мне присмотрелся, спросил:

– Тоже жертва?

Я понял, что он о растлении, ответил:

– Нет.

Он склонил голову набок, сказал:

– Значит, ничего ты не понимаешь.

Пораздумал, затем:

– Ладно, выделю пять минут. Девушка – моя секретарша, она сейчас по уши в продажах.

Я зашел и прикрыл за собой дверь. Он провел меня на кухню, заваленную папками и бумажками. Я спросил:

– Дела, видимо, идут хорошо?

– Да, полный дурдом. Все планирую снять офис, но кто в Голуэе может его себе позволить? Кофе будешь? Есть только быстрорастворимый.

– Мой любимый.

Пока закипал чайник, он спросил:

– Пьешь?

Скорее утверждение, чем вопрос. Я попробовал изобразить негодование, и он сказал:

– По глазам вижу, по затравленному виду – мне это знакомо. И не только это, вспоминать не хочется.

Он всыпал порошок в чашки, влил воды, сказал:

– Молоко кончилось, вообще все кончилось, кроме спроса на персонал. То есть вышибал, если по-нашему.

Мне стало интересно:

– Как ты попал в такой бизнес?

Он предложил жестом сесть. Я сел, он устроился на стул напротив, сказал:

– А ты как думаешь? Сам был вышибалой, устал, что мне все в лицо плюют, если не чего похуже, решил подняться выше. Семь лет назад, когда город гулял вовсю. Будь ты помоложе, мог бы пристроить и тебя на этот вечер.

Вряд ли, если об этом прослышит Кленси.

– Почему? – спросил я.

Он отпил кофе, сказал:

– Выглядишь дуболомом.

Я решил не развивать тему, не спрашивать, что конкретно он имеет в виду. Явно ничего хорошего.

– Меня попросили расследовать смерть отца Джойса.

Снова та мимолетная боль. Он встал, подошел к раковине, с силой вымыл чашку, сказал:

– То есть обходишь тех немногих, кому хватило смелости заговорить. Трое набрались духу – из множества. Кто тебе платит? Церковь? Нам они точно ни хрена не платят. Но это пока. Правительство тоже пытается нас задвинуть – это, видимо, уже узаконенное жестокое обращение. Единственная сочувствующая судья, Ле Фой? Ее ушли.