Текст книги "Священник (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

3

Veri juris.[14]14
  «Об истинном праве…» (лат.) – начало цитаты из Цицерона («Об истинном праве и подлинном правосудии мы не имеем твердого и четкого представления; мы довольствуемся тенью и призраками»).


[Закрыть] – Его у нас больше нет; существуй оно, мы не считали бы мерилом справедливости нравы нашей собственной страны.

Паскаль, «Мысли», 297

Мы были на той дороге, что вела уже в Голуэй. Слева виднелся океан, как всегда, вызывавший у меня тоску – по чему, сам не знаю. Молчание в машине давило, и Ридж очень агрессивно включила радио.

Джимми Норман и Олли Дженнингс привычно разбирали на двоих

Спорт

Политику

Музыку

Craic.

Я возвращался домой.

– Вот моя любимая песня, – сказал Джимми.

И Шанья Твейн завела Forever And For Always. Мне нравилась строчка про «никогда не подведет». Не знаю ни единого человека, кто думал бы так обо мне.

Много лет назад, глядя на кассете концерт Брюса Спрингстина, я видел, как Патти Скалфа не отрывает от него взгляда, полного восхищения и гордости, замешанного на любви. В ужасный момент ясности я понял, что на меня так не смотрел никто. И пробормотал: «Страшное знание о гневе Господнем». В пабе пришлось буквально встряхнуться, чтобы выгнать демонов из головы. Должно быть, это отразилось на лице – глаза Ридж смягчились, редкое дело. Она спросила:

– Джек, ты как?

Джек! Не иначе как дьяволу ребро сломали.

Я не ответил, и на один безумный миг казалось, что она протянет руку и коснется меня. Потом она сказала:

– Джек, в Голуэе многое изменилось.

Я вырвался из сентиментальных размышлений:

– Да?

Будто мне не насрать.

Она сделала вдох, затем:

– Твои друзья, Джефф и Кэти – она вернулась в Лондон, а он… Ну… он запил.

Родители погибшего ребенка. Мои друзья. У Джеффа были проблемы с алкоголем, как и у меня. Я мог бы расспросить подробнее, узнать голые факты, но раз он запил, ответ тут может быть только один. И это я отложил, спросил:

– А как миссис Бейли?

Хозяйка отеля, где я проживал. Старше восьмидесяти, истинная леди.

Ридж помолчала, потом:

– Отель продали… А она… умерла месяц назад.

Прямо под дых.

Как нож под ребро. Когда-то, давным-давно, отходя от белой горячки, я бормотал: «Все мертвы – по крайней мере, о ком вообще стоит говорить».

Ридж сменила тему:

– Моя подруга сняла квартиру в «Гранари», знаешь, где это?

Конечно. Я же голуэец, как не знать. Старый зерновой завод «Бридж Миллс», переделанный, как и все вокруг. Под люксовые квартиры. Выходящие на Кладдах-Бейзин, на бухту. Главным образом я знал, что они сто́ят, как нога и рука. Я спросил:

– И чем это интересно?

Не смог скрыть горечь: все-таки миссис Бейли была моей опорой в жизни. А Ридж рассказывала чуть ли не с увлечением.

– Она прожила там всего неделю, как тут у нее заболела мать и пришлось уехать в Дублин.

Я закурил новую сигарету, выпустил дым из ноздрей, сказал:

– Как это ни увлекательно, меня бы зацепило больше, если б я ее хотя бы знал. Суть-то в чем?

На лице Ридж мелькнул гнев. Она не стала его подавлять, ответила:

– Невыносимый, как всегда.

Не знаю, кто это сказал, но сейчас это точно подходило.

«Если человека часто ставят на место, он становится этим местом».

Я потянулся и приготовился подняться, и она сказала:

– Погоди… ладно?

Я погодил.

– Я же помочь тебе хочу, – продолжила она.

Не смог удержаться, огрызнулся:

– А я просил?

Старик за стойкой опасливо к нам присмотрелся. Очевидно, докатилась волна враждебности. Ридж встала, мы вышли. На улице она вручила мне связку с двумя латунными ключами и серебряным медальоном святой Терезы. Я улыбнулся – не мог удержаться. Другие народы хватаются за оружие, мы – за святыни. Она тоже улыбнулась.

– Купила в «Новене».

Я позвенел ключами:

– Видать, от Царства небесного.

– Не совсем… От квартиры «Фёрбо» в «Гранари», где живет моя подруга. У тебя есть три недели, придешь в себя.

– Я несколько месяцев провел в психушке. Куда уж больше приходить в себя?

У нее ответа не было.

Страх накрыл, как только мы доехали до Боэрмора, с кладбищем слева от меня. Я отвернулся. В голове начал разворачиваться Tom Traubert’s Blues Тома Уэйтса… «пьяный и раненый».

Господи.

Когда-то я был женат на немке, хоть и недолго. На стене ее лондонской квартиры висел Рильке.

Не ходи назад.

Будь между мертвых. Мертвые не праздны.[15]15
  Пер. Б. Пастернак.


[Закрыть]

Я не раз с горечью думал: да уж, не праздны – заняты тем, что меня преследуют.

Стихотворение называлось «По мертвой подруге реквием».

– Голуэй изменился даже за короткое время твоего отсутствия, – сказала Ридж.

Выглядел он как обычно – негостеприимно.

– «Изменился» – не значит к «лучшему», – сказал я.

Словно мне наперекор, когда мы доехали до Эйр-сквер, вышло солнце. Озарило всю округу, людей в парке, даже пьянь – и та повеселела. Пока мы стояли на пешеходном переходе, текли потоки рюкзачников. Ридж это не впечатлило.

– Нас только что признали по голосованию самым грязным городом в Ирландии.

Я, как местный, не удивился – редкие урны, кажется, служили только унитазами, – но мне не понравилось, что об этом знает вся страна. Может, исторически моему городу пришлось непросто, но это мой единственный город. Лучше всего эти противоречия передавала песня Джонни Дьюхана Just Another Town. Я ответил:

– Самый грязный? Причем они вряд ли о мусоре.

Это она пропустила мимо ушей.

– Обезглавили священника.

Я не удержался, продолжил:

– Странно, что только сейчас.

Несколько лет назад студенты обезглавили статую Патрика О’Коннэра[16]16
  Патрик О’Коннэр (1882–1928) – ирландский писатель и журналист, в основном писавший на ирландском.


[Закрыть]. Может, это заразно. Мы проехали свежеотремонтированный отель «Большой южный», повернули направо, мимо «Скеффингтон-Армс» – им тоже устроили подтяжку лица. Старые лица остались только у местных. Мое пренебрежение задело ее, и она притормозила, сказала:

– Я его знала.

Что тут остается? Пробормотал глупое извинение, но без толку. Она отрезала:

– «Извини»! Господи, вечно ты извиняешься, но сам хотя бы раскаиваешься?

Раскаиваюсь ли?

Я подумал о сигарете, но Ридж и так была на взводе. На юг мимо «Мунс», затем длинный крюк мимо университета – и снова я отвернулся. Опять тяжелое прошлое. Пора, как Боно, постоянно носить темные очки. Увы, они ослабляют только свет, а не память. Мы приехали на Доминик-стрит, она показала на переулок за «Аран Трэвел»:

– Идешь туда, «Гранари» будет слева. «Фёрбо», твоя квартира, – на верхнем этаже. Боюсь, лифта нет.

Мне не раз доставалось, в том числе клюшкой от хоккея по колену. Осталась хромота – пусть теперь не такая яркая, но все-таки заметная. Я повернулся к ней.

– Я очень благодарен, но не могу не спросить: почему? Почему ты мне помогаешь?

Она закусила нижнюю губу.

– Мне может понадобиться одолжение, и скоро. А квартира пустует. И подруге на пользу, и тебе нужно место – тут нет ничего сложного.

Если я в чем-то и был уверен, так это что сложно обязательно будет. И спросил:

– Что еще за одолжение?

Она уже заводила машину, бросила:

– Не сейчас.

Я остался на улице, покинутый, как всегда, с наплечной сумкой у ног, глядя, как она разворачивается у канала, исчезает на западе. Так и не оглянулась.

Да и зачем?

Квартира «Фёрбо» меня изумила. Верный себе, я твердо решил не изумляться. В конце концов, что это? Очередное временное пристанище.

Тут я ошибся.

Квартира была великолепная. Отделка сосной, высокие потолки, истинный люкс. Крышу поддерживали балки, придавая домашнее ощущение. Своя лестница. Я-то, конечно, ожидал всего один этаж. На первом этаже находились спальни – да, во множественном числе, – потом по лестнице в широкую гостиную, окруженную огромными окнами. Я охнул, сказал:

– Твою ж мать.

Лучше всего оказался вид. Через Кладдах, на лебедей и Голуэйскую бухту во всем его великолепии. Я влюбился. И было все, что надо: полотенца, утюг, видак, посуда и записка о том, что мусор забирают ежедневно. Открыл холодильник: молоко, масло, курица, два стейка, мясо на кости.

Это уже, видимо, Ридж.

Я заварил кофе и опустился в тяжелое дубовое кресло перед самым большим окном, расслабился и глазел на виды. Почувствовал подступающее расслабление и медленно выдохнул. Я и не замечал, что все это время задерживал дыхание. Под рукой на столике – телефон, и я бы позвонил, если бы было, кому.

4

Ведь никому не придет в голову ставить капитаном судна знатнейшего из пассажиров!

Паскаль, «Мысли», 320

Священникам приказано избегать детей

Священников оскандалившейся епархии предупредили, чтобы они избегали контакта с детьми на публике. В правилах поведения епархии Ферса говорится, что духовенство и добровольцы не должны находиться наедине с детьми в машине, здании или закрытой комнате.

«Дейли Миррор», 26 июня 2003

Дело священника не отпускало, и я спросил себя:

– А мне-то что?

У меня со священниками не лучшее прошлое, но если растешь католиком, то деваться от них некуда. Спорь сколько хочешь, но они тебя держат крепко, и, может, мой интерес к убийству возник из-за отца. Он всегда уважал духовенство. Не любил – кто его любит-то? Но говорил:

– У них непростая работа, а наша работа – поддерживать их.

Я теперь в это не верил, но все еще верил в него и поэтому решил ознакомиться с делом. Как знать, вдруг добьюсь хоть чего-то, чем бы он гордился.

Самообман? А то. Но в этом я лучший, да и чем черт не шутит, вдруг еще верну какую-никакую долю самоуважения.

Я прочесал библиотеки, собрал всю предысторию, какую мог. Читал, пока глаза не заболели, и узнал то, что узнала полиция.

Ничего.

Остановило это меня?

Хрена с два.

Будь все просто, я бы и не забивал голову. А теперь решил держаться до конца. Знай я тогда, куда меня заведет это решение – в самую глубину ирландской души, – остановился бы?

Скорее всего, нет.

Раньше же не останавливался.

Та задолбавшая присказка о тех, кто забывает прошлое и вынужден его повторять, – это про меня придумали. Знай я о мучениях прошлого, утраченной любви, унижении, стыде и самой странной дружбе на всем божьем свете, что ожидали меня впереди, поступил бы иначе?

Сказал бы, заглянув в будущее:

– Нет, я пас, спасибо, но лучше уж приберегу ту каплю здравого смысла, что у меня еще осталась.

Увы, я бы все равно встал на путь к несчастной участи.

Почему?

Да потому что я дурак, и что хуже – упрямый.

Сестра Мэри Джозеф переживала. Настал ее день рождения, семьдесят лет, и, хоть она никогда и никому об этом не говорила – ради душ в Чистилище, – каждый год все же позволяла себе одну слабость – «Хаген-Дас», вкус «клубничный пирог», большое ведро, которое съедала в один присест. В этом году она слишком нервничала, чтобы лакомиться. Она знала о маленьких искушениях отца Джойса и видела, как плачут служки, в очевидном ужасе, но не говорила ни одной живой душе. Она же монашка, это не ее дело.

Когда маленькие искушения отца Джойса стали страшнее и непристойнее, пришлось закусить язык и молиться о наставлении. Она не могла выступить против священника, это неслыханно, и потому боролась с совестью, закрывала глаза на состояние служек. Теперь, после убийства отца Джойса, задумалась, не придет ли безумец и за ней. Она брала тяжелые четки и часами стояла на коленях, но страх и трепет все равно только росли. Той ночью в постели она плакала по мальчикам и заодно по напрасной трате мороженого, медленно таявшего у нее под кроватью. Так и слышала, как оно журчит.

Я стоял на мосту Сэлмон Уэйр, в семь вечера. Вечернее солнце отбрасывало лучи над водой. Вид пробуждал тоску – по чему, я никогда не знал и, видимо, не узнаю.

Может, покою.

Стоишь на этом мосту и чувствуешь энергию города. В моей юности он еще был деревней – ты знал всех и, что важнее, все знали тебя. А значит, как говорят в Ирландии, знали все твое. Если у тебя брат в тюрьме – знали. Если сестра – монашка в Англии, знали. Настоящая провинция со всеми вытекающими, и дурным, и хорошим. Не поссышь без того, чтобы об этом не прослышали соседи. Но это прививало и заботу. Когда семья в беде, соседи собирали помощь. Тогда не было домов престарелых, куда можно сослать больных и престарелых родственников. Сейчас-то эта индустрия на подъеме.

Теперь я могу пройти по главной улице и не узнать ни единого человека. Первым делом замечаешь море приезжих. В детстве я ни разу не видел черного лица вне страниц «Нэйшнл Джиогрэфик».

Еще более многообещающим было то, что в городскую управу избиралась черная женщина из Нигерии. Надеяться ей было не на что, но вы только дайте срок. Мне это поднимало дух.

Я увидел человека в черном, который ковылял, как подбитая ворона, с развевающимся позади него дымом. На миг решил, что мне мерещится – в больнице я сидел на сильной дури, побочные эффекты неизбежны, и ни одного – хорошего.

Протер глаза и понял, что это священник. Да не какой-нибудь, а мой заклятый враг отец Малачи. Мало кого я ненавидел так же.

Католику, чтобы ненавидеть священника, нужен особый повод. Говорят, в аду для их ненавистников уготовано особое местечко. Тот, кто отхватил голову священнику, не просто поджарится. Из него сделают шашлык.

У меня с матерью всегда были мучительные отношения – она мучила меня. И в ее паршивой жизни всегда присутствовал отец Малачи – ворковал и умасливал, подталкивая к новым высотам набожности. Читай – ко вмешательству в чужие жизни. То, что я пьяница и неудавшийся полицейский, подпитывало ее ежедневное мученичество. А он разжигал в ней веру, так что у нас с ним было немало эпических столкновений. Обычно последнее слово оставалось за ним, и почти всегда: «Прости тебя Господь, потому что только он может».

Мило, а?

Выглядел он как обычно – словно его мариновали в никотине. Последний из истинных курильщиков, запаливал одну за другой и даже не замечал, что курит. Это для него стало так же естественно или противоестественно, как моргать. Его лицо покрывали глубокие морщины, а глаза были воспаленные. Его окружала аура отчаяния – а может, это мне бы так хотелось.

– Надо же, это наш отважный Тейлор.

И понеслось.

«Кому это надо?» – подумал я. Ответил:

– Иди в жопу.

Скажешь такое священнику – и ты уже проклят, но в моем случае куда уж больше? Дьявол и так зацепил меня крюком за задницу. Я немножко разбирался в философии – сказать по правде, я в чем угодно немножко разбирался. Ускользала от меня, как говорят янки, общая картина.

Так вот Серен Кьеркегор говорил, что бытие человека на земле – это находиться меж неразрешимыми конфликтами.

Этот гад как знал про меня.

Малачи уставился на меня, и я рявкнул:

– Что?

– Мне нужна твоя помощь.

Я рассмеялся вслух – не тем смехом, у которого есть хотя бы отдаленная связь с юмором или теплотой, а тем, который слышишь в психбольнице, рожденным из чистейшего отчаяния.

– Что, поймали за разграблением ящика с благотворительностью? – спросил я.

Он оперся на поручни моста, словно ноги подкосились, сказал:

– Я серьезно. Тот бедняга, которого обезглавили?.. – и замолчал.

Я покачал головой:

– Даже не начинай, это не мое дело. Как по мне, мало вас обезглавливают.

Он подобрался, двинулся было прочь:

– Поговорим, когда протрезвеешь.

– А я не пью, – расхохотался я.

А жаль.

Он помолчал, потом:

– Почему ты никогда не обращаешься ко мне как положено?

– Чего?

– Я священник, ты должен звать меня святым отцом.

– Ты мне не отец. Боже упаси, чтобы ты хоть кому-то приходился отцом. Какой крест на шею.

Если б он назвал меня «сын мой», я бы там же на месте скормил его лососю под мостом. Я и не знал, что скоро вся моя жизнь будет связана с динамикой отношений «отец и сын» – или лучше сказать, с их неблагополучностью?

Помните Кэта Стивенса, очень успешного автора песен и исполнителя, который вернулся к исламским корням и сменил имя? Заново выпустили его классическую песню, «Отец и сын». Можно сказать, надо мной издевалась сама судьба, но разве я к ней прислушался? Хрена лысого.

Слева от меня виднелся собор. Какая ирония – раньше там находилась городская тюрьма. Дальше стоял университет, и случайный ветер доносил оттуда выходки студентов. Если смотреть вниз, в воде виднелся лосось, плывущий против течения, прямо как я. Новое процветание нашей страны принесло и обязательное загрязнение, так что рыбу протравило насквозь, прямо как мою душу. У меня обязательно хотя бы немножко повышается настроение при виде красивого лосося, который чуть ли не волнуется против течения. Так и хочется стать поэтом.

Прохожий сострил:

– Не делай этого, завтра будет новый день.

Я подумал, что неплохо бы получить об этом расписку.

Все прям такие шутники, а в Голуэе их больше чем обычно. Я вздохнул. Закурил сигарету от коробка с безопасными списками, бросил спичку с моста и смотрел, как она летит к воде. Видел трех славных лососей, как они легко шевелят жабрами. Загрязнение убивало их все больше и больше.

Подошли, слегка мотыляя, двое. Я узнал их по пабу Джеффа. Обычно я киваю, здороваюсь – не слишком сближаясь. Правила поведения в пабах: видишь человека двадцать лет, но за все время и парой слов не перекинешься.

Теперь правил не было.

Потому что они шли под мухой. По ту сторону «Гиннеса» с «Джеймисоном» вдогон, как раньше пил я сам. Первый – в чумазом аранском свитере, добродушный пьяница: пара пинт – и ему каждый друг. Второй – дело другое. В футболке команды Мэйо, злой и на взводе. Бухло лишь оправдывало гнев, который он испытывал всегда.

– Тейлор! Я уж думал, ты из страны уехал, – сказал Аран. Другой обжег меня взглядом.

– Залег на дно, – ответил я.

Мэйо как будто хотел сплюнуть, набрал полный рот харчи, прополоскал, потом сказал:

– Скорее, зашкерился.

Я знал, к чему все идет, повернулся к нему, спросил:

– Это что значит?

Он сплюнул рядом с моим ботинком, посмотрел на Арана, решил, что в безопасности, сказал:

– Ты убил ребенка и зассал появляться перед людьми.

Я врезал ему в грудину, повыше сердца. Этому приемчику меня научили на улицах Армы, активист «Шинн Фейн»[17]17
  «Шинн Фейн» («мы сами», ирл.) – название разных ирландских организаций, в прошлом – радикальных и военных, в настоящем название относится к левой политической партии.


[Закрыть]. Бей от ног, вкопавшись ступнями, и легко, чтобы удар летел почти лениво, с максимальной силой. Его рот приоткрылся в виде «О», и он повалился на колени с остекленевшими глазами. Я с трудом удержал ногу от встречи с его головой. Господи, так хотелось добить.

Аран был в шоке, пробормотал:

– Господи, Джек.

Теперь по имени? Насилие порождает уважение.

Я щелкнул сигарету с моста – крутой или как? Уложил мужика, не выпуская сигареты, должно же это хоть кого-то впечатлить? Развернулся и пошел себе. Насилие уже вытекало, сочилось из пор. На Эйр-сквер пришлось присесть, когда неизбежно накрыли трясучка и ощущение слабости. На другой стороне площади я видел «Скефф», словно маяк. Мог бы зайти, вдолбить большого ирландского, расслабиться. Я чуть не улыбнулся. Сам только что вдолбил маленькому ирландцу.

На следующее утро я проснулся в изумлении от того, что трезвый. О, выпить-то хотелось, и ужасно, – навсегда утонуть в «Джеймисоне». Поднялся и пытался понять, что еще за хренов шум меня окружает. И тут понял – вода, словно электричка в отдалении. Я вырос в Голуэе, между каналами, в упор к океану, но никогда его не замечал. Старое здание завода и близость усилили шум. Он утешал – как молитва, которая скоро обязательно будет отвечена. Я принял душ, побрился, надел чистую белую рубашку, более-менее новые джинсы, которые не помнил, чтобы покупал, и заварил кофе с дымком. Сел с чашкой за стол. Если бы пошел к окну, пропал бы на часы, глазея на бухту. У вида имелся снотворный, гипнотизирующий эффект, – практически целебный, визуальная терапия.

Вспомнил вчерашний инцидент и впредь решил поумерить гнев, по возможности. Иначе я только и буду что избивать людей. Как заново войти в жизни и вести себя так, будто мне этого правда хочется? Прошлые годы я был недоделанными частным сыщиком, искал людей, разгадки, в основном подпитываясь алкоголем. Раз за разом окунался в ужас, катастрофы, терял всех, кого любил. Список моих мертвецов занял бы всю стену. Потешил себя этой безумной затеей – взять красный фломастер, записать всех. Передернулся и тут же вскочил, отталкивая их.

Включил радио – как раз под новости. Главной был Джордж Бест. И пары месяцев не прошло после пересадки печени, а он снова пил. Операция продлилась тринадцать часов, потребовалось сорок пинт[18]18
  1 британская пинта ≈ 0,568 литра.


[Закрыть] крови. Уже давно началось бурное возмущение из-за того, что алкоголику делают пересадку. «Столько людей заслуживает ее намного больше». Старые споры, всегда взрывные… «Зачем помогать алкашу, если он просто снова будет пить?»

Разные эксперты делились своими взглядами/мнениями, почему он ведет себя так безумно. Весь репортаж излучал недоумение из-за его поступка. Я прокричал:

– Да вы что, охренели? Он алкоголик, нашли, блин, тайну!

Осознал, что опасно впадаю в ярость. В больнице проходили обязательные собрания АА. Меня, хоть я и был без пяти минут паралитиком, туда прикатывали. Вспомнился их наказ: не будьте слишком злым, слишком одиноким, слишком усталым.

Выключил радио, сделал пару глубоких вдохов, потом взял ручку с бумагой и расписал свои финансы. Решил, что хватает на несколько недель, если не есть, отсюда вывод:

Работать.

Потом добавил:

Жить.

Представил себе рекламу в газете, типа:

Пьяница

Возраст – полтинник

Недавно выписался из психбольницы

Ищу оплачиваемую работу

Да, покатит.

Взял предмет 8234 – всепогодную полицейскую шинель, – и направился на выход. У меня не было плана, а это само по себе целая новая страна. Начинало моросить, и я задрал воротник; колено не ныло, так что хромота не бросалась в глаза. И все же я не торопился, перешел канал, вышел на Ки-стрит с дикого конца. «Дикого» в том смысле, что здесь валилась с ног большая часть гуляк. Перед «Джурис» узнал жестянщика, который недавно остепенился. Переехал из трейлера в дом. Нацепил блестящую черную куртку, черные волосы сочились гелем. Эти куртки встречались на каждом шагу – их провезла в страну семья румын. Его лицо было темно-смуглым, морщинистым от стихий и курева. Он пошел рядом со мной, пробормотав ирландское благословение:

– Сочувствую горю.

Тут что угодно на выбор. Смерть матери, трагедия Джеффа и Кэти или мое собственное жалкое существование. Я решил не уточнять, сказал:

– Спасибо, Мик.

Он сунул руки глубоко в карманы, сказал:

– Просто хур[19]19
  Hoor (ирл.) – проститутка, ругательство в целом.


[Закрыть], скажи?

Этого было маловато для выводов, и я спросил:

– Что именно?

– Опять нас обошли, всего на одно жалкое очко.

Херлинг.

Я даже и не знал, что Голуэй играет, вот ведь выпал из жизни? В лечебнице у спортивного канала аудитория маленькая – в основном там народ по мыльным операм. Сразу видно, что пациентов держат на слабых дозах. Я исполнил ирландский танец, спросил:

– Нормально держишься?

Это ловко охватывает

Семью

Работу

Здоровье.

Он похрипел, как на заказ, вынул правую руку из кармана, коснулся Чудесного медальона[20]20
  Чудесный медальон, он же медальон Непорочного Зачатия – медальон связи с воспоминанием видения Пресвятой Девы Марии католической святой Екатерине Лабуре в ночь на 18 июля 1830 года. По мнению католиков, дает заступничество Девы Марии.


[Закрыть] на шее, сказал:

– Легкие шалят, курево совсем меня добило.

– Пластыри не пробовал?

Он пожал плечами в ответ на такую глупость:

– Придумали бы пластырь от бухла.

Я подумал, что «Антабьюз» примерно для того и существует, но сказал:

– Тоже мысль.

Он остановился, наморщился, сказал:

– Блин, вот если б был пластырь, скажем, от виски, тогда просто прифигачил – и считай что выпил, и бутылку покупать не надо.

Я улыбнулся, а он сказал:

– На этом можно неплохо заработать.

Мне показалось, когда компании уже нацелились на подростков, предлагая воду с привкусом алкоголя и всяческие разновидности «привлекательной» выпивки, стране уже хватает методов нажраться, но вслух ничего не сказал. В Ирландии молчание считается согласием. Он спросил:

– Слыхал про отца Джойса?

– Да.

– Голову отрезали, бедолаге.

Тут прибавить было нечего, и я ответил дежурное:

– Земля ему пухом.

Мик не удержался:

– Или… стекловатой.

Потом, словно чтобы загладить, добавил:

– Прости меня Господи.

Мы дошли до «Книжного магазина Кенни» с ирландской литературой в витрине. Я не читал много месяцев – может, сейчас смогу.

– А мужик, который задушил старую монашку, помнишь, два года назад? – спросил Мик.

Такое забудешь. Я кивнул, и он продолжил:

– Дали пожизненное. Я видел его вчера по телику – ни капли не раскаивался.

Ирландия изменилась до неузнаваемости. В моей молодости духовенство считалось неприкасаемым. А теперь словно открылся сезон охоты. Я спросил:

– А тот синоптик с TV3… он еще на месте?

Синоптик, добившийся невозможного: у него ирландская погода выглядела вполне прилично.

Мик был в восторге. Я попал в цель; спросил:

– Нравится? Скажи, охренеть одаренный.

Главная ирландская похвала, редкая. Синоптик говорил с фарсовой американской подачей, очеловечивал прогноз. Да, лить будет, но не так уж плохо, не то что в Англии. Да и чем вам погода не угодила? Дождь так и так пойдет, это же Ирландия, он наш по праву рождения, от него трава зеленее, а нам всегда есть на что пожаловаться.

Я спросил, при деньгах ли он, и он заверил, что да, но потом серьезно добавил:

– Это не мое дело, но могила твоей несчастной матушки в шокирующем состоянии.

Мне туда не хотелось, я сказал просто:

– М-м.

Он подбирал слова как можно аккуратнее, но есть темы, которые не обойдешь, как ни старайся. Он продолжил:

– Я знаю, тебе… было… плохо… Но, знаешь, люди-то говорят.

Будто мне не насрать.

– Ценю твою заботу, – ответил я.

Соврал.

Он еще не закончил:

– У меня кузен Томас занимается могилами, золотые руки. Я бы мог поговорить.

Я согласился, потянулся за кошельком. Он отмахнулся, сказал:

– В другой раз сочтемся. Ты всегда был другом нашему брату.

Возможно, моя лучшая эпитафия.