Текст книги "Священник (ЛП)"

Автор книги: Кен Бруен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

5

Причина вещей. Нужно иметь понимание более тонкое и судить обо всем сообразно ему, но говорить надо так, как говорит народ.

Паскаль, «Мысли», 336

Через неделю я пошел на собеседование, на работу охранником. Сам знал, как это нелепо звучит: берусь присматривать за зданиями, когда за собой присмотреть не могу. Как любила говаривать моя мать, когда я стал полицейским:

– Он! Полицейский! Да он за мышью на перекрестке не уследит.

Должен признать, этот образ всегда вызывал у меня улыбку, – совсем не то, что она планировала. В Ирландии главный грех, пожалуй, – мыслить не по чину. Как говорится, «берега попутать». Она следила, чтобы я в него не впадал.

Охранное агентство находилось позади церкви святого Августина, рядом с единственным голуэйским секс-шопом. Так и подмывает сказать – держи пороки поближе. Да, был у нас и первый секс-универмаг. Они пришли вслед за большими мальчиками – «Макдональдсом», «Ривер-Айлендом», «Гэпом». Не знаю, о чем это говорит, кроме как о прибыльности, но все они любители легкой наживы.

Пекло так, что раскалывались камни. Европу накрыла аномальная жара, Англия изнемогала от температуры под сорок, Тони Блэр тоже чувствовал запах жареного, по-прежнему обещая «найти оружие массового уничтожения». У нас, в Ирландии, было свое оружие массового уничтожения.

Алкоголизм.

Я пришел в белой рубашке с короткими рукавами, темно-синем галстуке со слабым узлом – беззаботный штришок, – черных отутюженных штанах, приличных черных слипонах. Всё – из магазина «Винсент де Пол», обошлось в девять евро. Женщина за кассой подняла рубашку на просвет, оценивающе взглянула на меня, сказала:

– Вам очень пойдет.

Ну, как минимум впору.

Туфли малость жали, но в целом ежедневный уровень дискомфорта

Физического

Психического

И/или

Духовного

не хуже привычного.

Было время, когда мне повышал настроение Томас Мертон. Больше нет. Устарел из-за разъедающего отчаяния. Туфли преувеличивали мою хромоту. Может, меня возьмут из жалости, будто инвалида. Все, что я знал об охранных агентствах, я в основном почерпнул у покойного друга Брендана Кросса. Он однажды сказал:

– Если можешь стоять, можешь быть и сторожем.

Я спросил:

– И все?

– Неплохо, если тебе младше семидесяти.

Тому, кто меня собеседовал, явно было за шестьдесят. Очевидно, он насмотрелся плохих боевиков, потому что в уголке рта у него торчал обрубок сигары. Пока он говорил, медленно им крутил:

– Вижу по резюме, что вы служили в полиции.

Я кивнул, не вдаваясь в подробности. То, что меня оттуда погнали, говорит не в мою пользу.

Он покряхтел на разные лады – то ли в одобрении, то ли нет, я не понял. Сказать, что выглядели мои бумаги подозрительно, не сказать ничего. Он вздохнул, спросил:

– Когда можете приступать?

– Эм-м…

– Сегодня свободны?

Я был свободен каждый день, но, блин, еще не подготовился морально. Ответил:

– Я пока переезжаю, можно со следующей недели?

Наконец он посмотрел на меня. Я надеялся, что белая рубашка делает свое дело, и сказал:

– У вас будет время проверить рекомендации.

Моими рекомендателями значились Ридж и врач, который однажды починил мне сломанные пальцы. Он ответил:

– Да все равно.

Я понял, что собеседование окончено, встал, сказал:

– Благодарю за уделенное время.

– Да-да.

Я ушел с мыслью:

«Теперь у меня есть работа? Так просто?»

Решил заглянуть в церковь Августина, поставить свечку за всех своих мертвецов. Раньше ходил за этим в аббатство, но они больно задрали цены. Расценки за карточки службы[21]21
  Mass cards – карточки, после покупки которых в церкви служат молебен.


[Закрыть] заоблачные. В церкви я окунул пальцы в купель, перекрестился, произнес In ainm an Athair – «Отче наш» на ирландском. Как раз заканчивалась служба, народу было прилично. Я направился к святилищу святого Иуды в конце, положил денег в ящик. Жаль, что свечи электрифицировали. Нажимаешь кнопочку – и загорается огонек. Обидно. Сам процесс выбора свечи, зажигания, был целым ритуалом утешения, древним, как бедность. Что дальше? Интернет-доступ? Сидишь дома, зажигаешь свечку на сайте. Я выбрал место сверху справа, нажал на кнопку, не включилось. Ткнул еще в три кнопки. Никак. Надеялся, что это не дурной знак, встал на колени и произнес:

– За упокой душ безвременно усопших.

Почувствовал себя лицемером. Подошла старушка, бросила монеты в ящик, нажала на кнопку – вспыхнул весь верхний ряд. Она была в восторге. Я хотел возмещение. Может, я не ту сумму положил, должна быть конкретная, или у них специальное предложение, десять огоньков всего за 9,99 евро? Слишком сложно. Я ушел, не чувствуя никакого удовлетворения.

Встал на ступеньках с солнцем на лице, услышал:

– Мистер Тейлор? Матерь божья, вы ли это?

Джанет, горничная, повариха и на дуде игрец в отеле «Бейли». Она всегда выглядела не младше миссис Бейли – должно быть, под девяносто. Казалась такой хрупкой в своей шали из Коннемары. Эти шали шили вручную, передавали от матери к дочери, – живой лоскут истории.

– Джанет, – сказал я.

И она подошла, обняла со всей силы, сказала:

– Мы слышали, вы в психушке.

Осеклась, покраснела, исправилась:

– Святые угодники, то есть в больнице.

Я тоже ее обнял:

– Был, но теперь я в порядке.

Она отпустила меня, сказала слова, лучше всего подходящие на звание ирландского благословения:

– Дайте-ка на вас взглянуть.

Века заботы в паре слов. И они действительно просят лишь взглянуть – но с нежностью, теплотой.

– Совсем отощали, – сказала она.

Я улыбнулся, спросил:

– Как вы?

Ее лицо загорелось, прямо как верхний ряд свечек. С радостью в глазах она воскликнула:

– Разве не здорово?

Что?

Что-то я не понял, сказал:

– Что-то я не понял.

Она приблизилась, словно всюду подслушивают – а в Ирландии наверняка так и есть, – и чуть не прошептала:

– Я о нашем наследстве.

На моем лице отразилось непонимание, и она добавила:

– У миссис Бейли не было детей и близких. Поэтому она завещала деньги мне, а перед смертью, земля ей пухом, сказала, что оставляет вам маленькую квартиру и деньги.

Я оторопел, лишился дара речи. Джанет покопалась в новенькой кожаной сумочке – как я подозревал, плод наследства, – нашла визитку, вручила:

– Это стряпчий, ему не терпится с вами поговорить.

Я прочитал имя:

Теренс Браун

Семейный стряпчий

Сказал:

– Я позвоню.

Джанет улыбалась, но продолжила с печалью в глазах:

– Миссис Бейли сказала, вы ей очень помогали, и переживала о том, где вам жить.

– Где ее похоронили? – не мог не спросить я.

– Форт-Хилл, рядом с мужем.

В Голуэе три кладбища: Боэрмор, Рахун и Форт-Хилл. На первых двух у меня были друзья и родные. На третьем уже хоронят редко – нужно быть очень старым голуэйцем. Даже после смерти есть категории. Джанет посмотрела на новенькие золотые часы:

– Мне пора, мистер Тейлор, надо готовить ужин мужу.

Я никогда его не встречал, но спросил:

– Как он поживает?

Ее ответ хранил всю обыденную теплоту и ласку ушедшей эпохи – что чуть ли не брошенный вскользь в своей простоте.

– А что ему сделается? У нас есть «Скай Спортс», он не перетрудится.

Еще раз обнялись – и она пропала. Я не сказал, что мы еще увидимся: наши отношения не требовали обещаний. Встряхнулся, удивляясь своему дню. Еще не полдень, а у меня уже есть работа, возможно, дом и даже деньги в перспективе. В первую очередь захотелось это отметить, а я всегда знал только один способ.

Выпить.

Я вышел на Эйр-сквер, сел рядом с фонтаном, подставился солнышку, гадая, кого за все это благодарить.

Площадь бурлила.

Рюкзачники

Офисные работники

Дети

Будущие хулиганы

Алкоголики

Бомжи.

Было время, когда в плане выпивки пасть ниже «Бакфаста» было некуда. Он стоял ненамного выше мета, излюбленный выбор забулдыг… дешевый и действенный. В последнее время подростки обнаружили, что если мешать его с «Ред Буллом» и каплей сидра, то можно накидаться. Из-за новой популярности у него подскочила цена. Под своей скамейкой я насчитал сразу четыре пустые бутылки. Пил ли я его когда-нибудь сам?

Несомненно.

Рядом с платными туалетами собралась стайка пьющих. Мужчины и женщины, в обносках, грязные, подавленные. Время от времени они отправляли посланца – «клянчить». Правила стаи простые: с пустыми руками не возвращайся. Рядом на скамейке сидел один из их числа, понурив голову. Дрожь различалась даже на расстоянии. Он покачал головой, и от чего-то в его манере у меня похолодело сердце. Я встал, двинулся к нему. Стая, завидев меня, выслала навстречу разведчика.

– Не будет мелочи на чашку чая, сэр?

Я отмахнулся, и он вильнул от меня влево, к парочке немцев, уткнувшихся в карту.

Я встал над мужчиной, спросил:

– Джефф?

Без ответа, затем голова медленно поднялась – когда-то красивые длинные волосы теперь спутанные, немытые. Губы в язвах, у левого глаза – блекнущий фонарь. Обдало смесью мочи, сырости и тлена. Он сфокусировался, прохрипел:

– Джек?

Хотелось его обнять, отмыть, одеть в чистое.

– Чем тебе помочь, друг? – спросил я.

Не услышал ответа и наклонился. Изо рта у него несло, как от дохлой лошади. Он пробормотал:

– Иди в жопу, Джек Тейлор.

Я отшатнулся, и он попытался выпрямиться, потом сплюнул мне рядом с ногой, сказал:

– Убил мою золотую девочку.

6

Между нами и адом или небом – только жизнь, самая хрупкая вещь на свете.

Паскаль, «Мысли», 213

Странное дело. Вчера ночью мне снилась Ридж, причем, как ни больно признаваться, в – боже мой – романтическом сне. Охренеть, да?

Во сне она была в моих объятьях, и я сжимал ее крепко, как четки. Она подняла лицо для поцелуя, и потом… О боже, я проснулся виноватым, радостным, запутавшимся, злым – обычный утренний багаж. Хуже того – я по-прежнему чувствовал ее в руках, мне ее не хватало. Другого такого жалкого дурака еще поискать. Кажется, я даже покраснел, заметив, как счастлив.

Из всех возможных извращенных мыслей эта была среди худших. Я что? Влюблюсь в ту единственную, кто мне недоступна во всех отношениях? В эти недолгие мгновения я ненавидел себя больше обычного, а у меня и так заполнена квота ненависти к себе. Я твердо решил давить этот безумный порыв и тушить при каждой возможности. Так и представлял ее лицо в том случае, если мне хватит безумия поделиться с ней этим ненормальным сном: жалость и отвращение. Этот образ быстро развеял всю любовь.

В общем, перенервничал, вот и всех делов.

Я взял словарь, нашел нужное слово – и да, подходило.

Вооруженный, я произнес его вслух:

– Это не более чем аберрация.

Помогло?

Ну да, прям.

Есть одно средство от большинства болезней, верный метод сбить себя с небес на землю, и он такой ирландский, что похож на клише или хуже того – ирландский анекдот.

Это кладбище.

Форт-Хилл близко к докам. Глянешь на север – до «Рэдиссона» рукой подать. Перед входом на кладбище расстилается шоссе Лох-Аталия. Я принес цветов – красных и белых роз, – застенчиво сунув их в сумку. Стоял очередной чудесный день. Такими темпами, глядишь, у нас еще получится какое-никакое лето. Конечно, дождь всегда где-то рядом, но все-таки впадаешь в ложное чувство безопасности. Только купишь летние обновки – и нате, тут же зима посреди июня. У нас в Ирландии есть все времена года, просто разом в один день.

Я шел среди могил, пока не увидел маленькую табличку с надписью

Миссис Бейли

Камень можно поставить только через год, если его вообще поставят. В округе лежали увядшие венки. Я добавил свои мятые розы – хотя бы краски оживят. Никогда не знал, что делают у могил. Встают на колени или так и торчат с мрачным видом? Или что? Я пробормотал:

– Вы были настоящей леди настоящей породы.

Считается за молитву? Это хотя бы правда. Я увидел, как приближается фигура в черном, и сказал:

– Священник на девять часов.

Когда он подошел, я увидел, как он затянулся сигаретой и отправил окурок в скопление надгробий. Самому жуть как хотелось закурить, но казалось, что на кладбище это неприлично. Я узнал его – отец Малачи, постоянный спутник моей матери.

В Ирландии есть некоторые… хотя о чем это я? Вся страна под завязку набита странностями. Среди них – уникальный феномен «женщина/священник». Женщины определенного возраста – обычно старше пятидесяти – усыновляют священника, становятся его постоянной спутницей, и никого это не смущает. Попробуйте так взять к себе монашку. Предполагается, что между ними все совершенно прилично. Сказать по правде, отношения и правда редко выглядят романтическими, но мне почем знать? Я только знаю, что это общепринято.

Одни женщины заводят питомцев, другие предпочитают одомашненных священников. Малачи был с моей матерью не разлей вода. И они точно соглашались в одном: что я

Неудачник

Пьянь

Оболтус

Мерзавец.

Так более-менее расцвела дружба.

Не видел его с того вечера на мосту и, если честно, вряд ли хоть раз вспомнил. Этого здоровяка снова окружала никотиновая дымка. Никогда не видел настолько преданного своему делу курильщика. Причем не сказать, чтобы сигареты приносили ему удовольствие. Наоборот, они словно подливали масла на его и так короткий фитиль. Смотреть, как он закуривает, было жутко, глаз не оторвать. Он затягивался с яростью – скулы выпирали, глаза чуть не проваливались в голову. Антитабачное лобби могло бы ставить его на свои плакаты, всех бы отвадил.

– Тейлор, – сказал он.

Я решил обратиться по полному имени, произнес с каплей издевки:

– Отец Малачи.

Удивил его. Он был в обязательном черном, над тяжелым черным свитером торчал воротник. С него ручьем лился пот.

– Я и не знал, что здесь твоя территория, – сказал я.

Очевидно, мы собирались делать вид, будто встречи на мосту не было. Меня это устраивало – в чем-чем, а в отрицании я силен.

– Я видел, как ты пришел.

– И что, проследил? Слежка священника – не уверен, что это хорошо, не говоря уже о том, что малость необычно.

Что бы там с ним не творилось, он откровенно нервничал.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал он.

В точности как в прошлый раз.

Эти слова его чуть не задушили, пришлось цедить их меж зубов. Я не собирался упрощать процесс, промолчал. Оставил, как говорят психологи, черную дыру – пусть сам заполняет. Однажды полицейский в штатском мне сказал, что молчание – лучший инструмент допроса. Люди его терпеть не могут, им обязательно надо заполнить пустоту.

И он заполнил.

Нашарил сигареты, закурил, спросил:

– Можно тебя угостить?

И увидел мое лицо. Он – тот, кто годами порицал меня за выпивку, – попытался исправиться, сбился, добавил:

– Я имею в виду, чаем… или кофе. Можно сходить в «Рэдиссон», хороший отель.

А еще у них запрет на курение. Сфера обслуживания как раз вела тяжелую битву с правительством. С 1 января 2004 года курение запрещалось в пабах, ресторанах, общественных местах. Сфера обслуживания заявляла, что запрет в первых двух прикончит туризм, не говоря уже о местной индустрии. Курильщики не могли себе представить, чтобы пойти в паб без никотина, и зареклись выходить из дома.

Когда мы садились в девственно-чистом салоне, Малачи так и не выпустил сигарету из рук. Подошел официант, бросил на нее взгляд, не стал качать права. Осталась еще какая-то власть у священников. Мы попросили кофейник. Малачи добавил:

– Молодой человек, еще положите печенье на тарелку, чтобы голой не казалась.

Молодому человеку было по крайней мере тридцать пять.

Я никогда не присматривался к Малачи, никогда не задумывался о его возрасте или внешности. Поразительно осознавать, что из-за презрения игнорировал человека во всех отношениях. Теперь я предположил, что ему под шестьдесят лет, а судя по бледности, выражению глаз – лет тяжелых, без исключения. Пышные волосы, тронутые сединой, давно не мытые. Руки землекопа, как у персонажа из книги Патрика Макгилла[22]22
  Патрик Макгилл (1889–1963) – ирландский журналист, поэт и романист, известен как «поэт землекопов» – среди прочего потому, что и сам работал землекопом.


[Закрыть]. Голуэйские старожилы назвали бы его беконом с капустой, да еще с вагоном картошки, сочащейся маслом. А он бы прибавил к этому тарелку тушеных яблок, галлон густого заварного крема. Такие, как он, прокладывали дороги Англии.

Кофе принесли с тарелкой печенья «Рич Ти».

– Надеюсь, свежие, – рявкнул Малачи.

Официант кивнул, слишком ошалелый, чтобы отвечать. Малачи взял счет, изучил, произнес:

– Хосподи.

Я было полез за кошельком, но он не дал, достал смятую бумажку, вручил. Официант еще постоял, на что-то надеясь, но чаевых не дождался. Я разлил нам кофе – аромат был вкусный и крепкий.

– Молока? – спросил я.

Малачи закидывал печенье в рот, не гася сигарету. Так и хотелось спросить: «Не завтракал, что ли?»

Но у нас хватало трений. Он спросил:

– Слышал об отце Джойсе?

Обезглавленный священник. Я кивнул, он сказал:

– Жуткое дело.

Это еще мягко сказано. Он уставился в пустоту, потом вдруг зашел с другой стороны:

– Каково было в… эм-м… больнице?

Я знал, что у него на языке так и вертится «психушка». Ответил:

– Тихо. Там на удивление тихо.

Он рискнул взглянуть на меня, потом – взять еще печенье, сказал:

– Всегда их боялся, думал, там лютый крик.

Я подумал, ответил:

– Да не, крик был, но тихий. Чудеса медицины. А мне там дали то, чего я хотел больше всего, – полную отключку.

И тут я осознал, что, как теперь выражаются, «делюсь» – причем с тем, кого презираю. Не то что я бы стал делиться с кем-то другим. Прошлые годы уничтожили почти всех, кого я знал, друзей и родных. Чтобы об этом забыть, одной отключки мало. К своему удивлению, я спросил:

– Ну а каково быть священником?

Не знаю, политкорректно ли это, можно ли задавать такие вопросы, но мы теперь оба зашли на незнакомые территории. Он доел печенье, утерся рукавом, сказал:

– Это работа. И выбирал ее не я.

Тут уж остается спрашивать дальше, вытаскивать на свет все.

– А разве не наоборот должно быть? Это тебя должны… как ты сказал, выбрать?

Пошла вторая сигарета. Меня курить не тянуло с самой нашей встречи – Малачи действовал лучше пластыря. Его смех был полон злобы и гнева – не самая простая смесь.

– Моя матушка, упокой Господь ее душу, пылко мечтала, чтобы я стал священником. Думала, это благословение для семьи.

Выражение «почернел от гнева» всегда казалось, ну, просто выражением. А тут, клянусь, его лицо стало что твоя грифельная доска. Я попытался сменить тему, спросил:

– Чем я могу помочь?

Он вырвался из той бездны, которую видел перед глазами, коснулся опустевшей тарелки, как слепой, – в поисках крошек или надежды, уж не знаю. Я узнал этот огромный голод, жажду, что подчеркивает пустоту внутри. Свою я заполнял выпивкой – не помогло. Может, его метод – никотин. Он сказал:

– Архиепархия очень встревожена последствиями дела отца Джойса. Ходили слухи о… домогательствах.

Я вздохнул. Страна еще оправлялась после пяти лет ужаса из-за количества священников, обвиненных, арестованных и осужденных за потрясающе жестокое обращение с детьми. Дело за делом уровень детских страданий оказывался все невообразимей. Самый известный из них – отец Брендан Смит, осужденный и скончавшийся в тюрьме, – во время чтения приговора повернулся к телекамере с лицом без всяких признаков раскаяния. Его похоронили ночью, что само по себе уже вердикт. Другой священник, тоже осужденный, показал камерам, когда его упаковывали в полицейскую машину, два пальца. Не нужен эксперт, чтобы представить уровень народного возмущения.

Я все это вспомнил, спросил:

– И что, по-твоему, я-то могу?

Теперь он занервничал, заерзал на стуле.

– Ты уже добивался успеха, раскрывал дела. Находил… разгадки.

Я только что нашел работу, а то и настоящее жилье, непридуманное наследство. Чего мне еще не хватало? Я спросил:

– А что полиция?

Он покачал головой.

– Это должно оставаться в секрете. Не хватало еще громкого расследования.

– Но оно-то наверняка уже ведется.

Он обратился ко мне с мольбой:

– Джек, отца Джойса в прошлом … обвиняли… в растлении. Мы не хотим выносить этот сор из избы.

Надо же, как сказал. Церковь и раньше покрывала виновных, винила обвиняющих и переводила преступников в другой приход. Поручала потенциальному чудовищу новую и ничего не ведающую паству.

– У тебя есть имена обвинявших? – спросил я.

Он достал из кармана листок, положил на стол:

– Я знал, что ты поможешь, Джек.

– С чего ты взял, что помогу, – огрызнулся я.

Мне показалось, я заметил редкую улыбку, но она пропала раньше, чем я успел отреагировать. Я взял листок – три имени с адресами, – спросил:

– Допустим – только допустим, – я найду убийцу, даже докажу его вину. Что потом?

Малачи уже стоял.

– Мы передадим его властям.

Ничто в его глазах не убедило, что в этом есть хоть доля истины.

Мы вышли, солнце уже забралось высоко. Я обернулся к нему, сказал:

– Не умеешь ты врать.

– Что?

Его выражение уже подтверждало мою догадку:

– Не при чем тут архиепархия, да и с чего бы. Это все ты.

Он вперился взглядом в свои туфли, потом:

– Я боюсь.

– Чего?

Мне показалось, он вот-вот начнет задыхаться.

– Меня обвиняли… Два года назад… В той же гадости.

На лбу выступил пот, накопился, медленно побежал тонкими ручейками по лицу, словно бусины четок, только в два раза значительней. Его трясло.

– Быть священником – как быть распятым без креста, ты сам понимаешь: терзает столько желаний…

У слова «желания» чувствовались такие тяжелые сексуальные коннотации, что я отшагнул, пытаясь вместить в голову, что он… занимался этим с мальчиками.

Он отчаянно затараторил.

– И да, правда, иногда видишь мальчика… невинность, они же как ангелы… Но Богом клянусь, могилой покойной матушки, я ни разу к ним не прикоснулся, даже волосы не ерошил. Видишь отца с сыном, он ерошит ему волосы – и в этом нет ничего особенного, но если мы, хоть раз… протянем руку, пригладим хоть на миг – о Господи Иисусе, нельзя. Дашь слабину раз – и уже не остановишься.

Из него вырвался всхлип, и я спросил себя, вдруг и он хотя бы раз так и сделал. Я обвинил его со сталью в голосе.

– Тварь, ты это делал, да? Трогал мальчика, да?

Его перекосило от скорби. Сигарета выпала из губ, он обернулся ко мне с чистым адом в глазах, протянул руку. Я рявкнул:

– Даже не думай. Оторву по локоть – я-то тебе не служка.

Еще не видел такого чистейшего и тотального страдания, как в его лице, а знает Бог, я повидал его в самых разных обличьях. Он сказал – нет, даже взмолился:

– Джек, клянусь всем святым: может, я об этом и думал, но никогда – и гореть мне в аду вечно, если говорю хоть слово лжи, – я никогда этого не делал.

Теперь уже я закурил, не предложил ему, не убрал сталь из голоса, спросил:

– И?

– Меня оправдали. Мальчик забрал обвинения, но дурная слава остается. Если убийца охотится на священников, которые… понимаешь?

Это нужно было сказать – и я сказал.

– Если он охотится на педофилов.

Он отпрянул, словно получил пощечину, потом:

– Да.

Я двинулся прочь.

– Ты поможешь, Джек? – окликнул он.

Я не знал.

Я даже не знал, верю ли ему.