Текст книги "Право одной ночи (СИ)"

Автор книги: Кая Вереск

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 29

Я не спала почти до рассвета. Слёзы высохли, оставив после себя странное, незнакомое спокойствие – то, что приходит, когда решение наконец принято. Пустота, которая ещё час назад казалась бездонной, вдруг заполнилась одним-единственным, кристально ясным намерением: я должна узнать правду. И если для этого нужно притвориться, что всё в порядке, – что ж, я научусь притворяться лучше, чем он когда-либо мог себе представить.

Утром, едва за Князем закрылась дверь особняка, я отправилась в кабинет – теперь уже без прежнего страха быть застигнутой врасплох. Что-то во мне окончательно перестало бояться последствий, осталась только холодная решимость довести дело до конца.

На этот раз я искала не наугад. Я знала, где лежит ежедневник, помнила расположение книжных полок, и потому смогла позволить себе задержаться у старого секретера в углу. Того, что стоял в тени книжных шкафов и который я прежде обходила стороной, торопясь убраться из кабинета до возвращения охраны.

В нижнем ящике, под стопкой старых чертежей, обнаружилась картонная папка, перевязанная выцветшей тесьмой. Пальцы дрожали, пока я развязывала узел, – то ли от страха быть пойманной, то ли от предчувствия, что внутри окажется нечто важное.

Старые, пожелтевшие по краям, судя по одежде и причёскам – снятые лет двадцать назад. На первой – трое молодых мужчин у недостроенного здания, смеющиеся, обнявшие друг друга за плечи с той беззаботной уверенностью, что бывает только в юности.

Я не сразу узнала в самом высоком из них Князя – моложе, без этого холодного взгляда, – но, вглядевшись, различила знакомую линию челюсти.

Рядом с ним, чуть ниже ростом, стоял мужчина, в котором я узнала более молодую версию Павла Сергеевича.

А третьим, по другую сторону, – мой отец. Моложе, счастливее, с тем самым выражением азарта на лице, что я помнила по его последним неделям перед смертью.

Сердце заколотилось так сильно, что я едва расслышала собственное дыхание. Значит, это правда. Не выдумка, не манипуляция отчаявшегося человека, а факт, зафиксированный чёрно-белой плёнкой: они действительно были друзьями. Одной командой. Одной семьёй, как выразился Павел Сергеевич.

Я пролистала оставшиеся фотографии – те же трое в разных местах, на разных стройках, однажды даже за праздничным столом, с поднятыми бокалами, – и с каждым снимком тяжесть в груди становилась невыносимее. Это не оставляло места для сомнений. Если они были так близки, если отец действительно доверял этим людям, – то его смерть не могла быть случайностью. А единственный из троих, кто до сих пор обладал властью, деньгами и мотивом скрывать правду, стоял сейчас передо мной каждое утро с чашкой кофе в руках, целовал меня по ночам, шептал моё фальшивое имя, будто оно что-то значило.

Я сфотографировала снимки, вернула папку на место и вышла из кабинета, с ощущением, будто внутри что-то окончательно оборвалось.

Он виновен – своими руками или чужими, не так уж важно. Отец узнал то, что могло его разоблачить, и поплатился за это жизнью.

Глава 30

Вернулся Князь к вечеру, и я, услышав его шаги в коридоре, застыла у окна своей комнаты, не зная, как встретить его после всего, что случилось накануне и что я обнаружила сегодня.

Он тихо постучал – впервые за всё время, что я жила в этом доме, – и, дождавшись моего короткого «войдите», остановился в дверях, будто не решаясь пройти дальше без моего разрешения.

– Мира, – произнёс он тихо, и в его голосе было что-то, чего я никогда прежде не слышала: неуверенность, почти мольба. – То, что случилось вчера… это была ошибка.

Я молча смотрела на человека, виновного в смерти отца, но извиняющегося лишь за вчерашнюю грубость – будто это было единственное, за что ему стоило просить прощения.

– Я не должен был, – продолжил он, делая шаг ближе. – Не должен был позволять себе срываться на тебе из-за собственного страха.

– Страха чего? – спросила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала – слишком много всего теперь скрывалось за этим внешним спокойствием.

Он долго молчал, и в этом молчании я увидела то, чего никогда не позволял себе показать прежде, – настоящую, неприкрытую уязвимость.

– Потерять то, к чему я не имел права привязываться, – сказал он наконец.

Внутри всё сжалось от отвращения к себе – за то, что даже теперь, после всего увиденного сегодня, его голос по-прежнему отзывался чем-то тёплым где-то под рёбрами.

Он подошёл ближе, и, когда его пальцы коснулись моего лица, я не отстранилась – хотя внутри всё кричало о предательстве.

Но именно в эту секунду, глядя в его тёмные, полные раскаяния глаза, я приняла решение.

Если я оттолкну его сейчас, если позволю недоверию проступить на моём лице, – я потеряю единственную возможность добраться до правды. А, если позволю ему поверить, что между нами по-прежнему всё, как было, – я получу то, чего не смогла найти ни в кабинете, ни в ежедневнике: его полное, безоговорочное доверие.

Это было хуже, чем, то, что я живу все эти недели под чужим именем. Теперь я предавала не только его, но и саму себя, превращая собственное тело в оружие.

– Прости меня, – прошептал он, наклоняясь ближе, и его губы коснулись моих – осторожно, будто спрашивая разрешения.

И я ответила.

Не потому что простила, а потому что каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение отныне становились частью плана, единственным доступным мне оружием против человека, который был сильнее меня во всём остальном.

Глава 31

Поцелуй быстро стал глубже, требовательнее, и я позволила себе утонуть в этом ощущении, зная, что чем убедительнее я сыграю свою роль, тем ближе окажусь к правде.

Его руки скользнули по моей спине, притягивая ближе, и я, вопреки всему, что кипело внутри – боли, ненависти, горькой тоски по тому теплу, которое, казалось, я потеряла безвозвратно, – прижалась к нему сильнее, чем когда-либо прежде. Может, потому что тело помнило то, что разум уже осудил. А может, потому что где-то в глубине, за всей этой ложью и расчётом, всё ещё жила крошечная, отчаянная часть меня, которая хотела, чтобы это оказалось неправдой – чтобы он оказался невиновен.

Он подхватил меня на руки, и я не сопротивлялась – только зарылась пальцами в его волосы, притягивая ближе.

Мои ноги обвивали его талию, пальцы путались в жёстких, чуть влажных после душа волосах, а губы не размыкались – мы целовались так, будто пытались выпить друг друга до дна.

Спальня встретила нас прохладой и полумраком. Князь опустил меня на край кровати, и матрас прогнулся под нашей тяжестью. Он выпрямился, глядя сверху вниз, и в его глазах горело то самое пламя, которое я когда-то боялась, а теперь – теперь оно вызывало во мне яростную, почти болезненную жажду.

Его пальцы легли на край моей блузки – и рванули в стороны с такой силой, что пуговицы брызнули в разные стороны, застучали по полу, как градины. Я ахнула, застигнутая врасплох этой грубой, почти животной нетерпеливостью. Тонкая ткань разошлась с треском, обнажая плечи, ключицы, край кружевного бюстгальтера.

– Прости, – выдохнул он хрипло, но в его голосе не было ни капли раскаяния. Только голод.

– Не извиняйся, – ответила я, и мой голос прозвучал ниже обычного, наполненный тем же нетерпением, что снедало его. – Продолжай.

Его глаза вспыхнули – тёмным, опасным огнём, – и в следующую секунду его пальцы уже сминали остатки блузки, стягивая её с моих плеч. Ткань трещала, но ему было всё равно. Мне тоже. Я подалась вперёд, помогая ему избавиться от неё, и наши губы снова встретились – в поцелуе, который больше напоминал схватку, чем нежность.

Он стащил блузку окончательно, отбросил в сторону, и его ладони легли на мою обнажённую спину – горячие, требовательные, притягивающие ближе. Я выгнулась навстречу, и с моих губ сорвался стон, который я не пыталась сдержать. Сегодня я не хотела сдерживаться.

– Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, – прошептал он, и его губы скользнули по моей шее, по плечу, по ключице, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. Его пальцы нащупали застёжку бюстгальтера и справились с ней за секунду, резко, уверенно, будто он уже знал моё тело наизусть.

Глава 32

Он опустился на колени. Это движение – от высоты его роста до смиренной позы у моих ног – заставило сердце пропустить удар. Его ладони легли на мои колени, мягко, но настойчиво раздвигая их. Юбка задралась сама собой, открывая кружево трусиков, уже влажных.

Губы Князя коснулись внутренней стороны моего бедра – лёгкое, дразнящее прикосновение, от которого мышцы напряглись сами собой. Он целовал дорожку вверх, не торопясь, смакуя каждый миллиметр, и дыхание его становилось всё более горячим, всё более рваным.

Я за прокинула голову, и темнота спальни поплыла перед глазами, теряя очертания. Всё моё существо сосредоточилось в одной точке – там, где его пальцы уже отодвигали влажное кружево в сторону. Первый укол наслаждения был почти невыносим. Его язык – горячий, влажный – прошёлся от входа до клитора, одним медленным, тягучим движением. С губ сорвался всхлип, и я закусила костяшку собственного пальца, лишь бы не закричать.

– Не сдерживайся, – шепнул он, не отрываясь от своего занятия. – Я хочу слышать тебя.

Язык обвёл клитор – раз, другой, третий, описывая круги, пока этот набухший, пульсирующий бутон не превратился в единственную точку вселенной. А потом губы сомкнулись вокруг него, и Князь начал посасывать – мягко, ритмично.

Мои бёдра дёрнулись ему навстречу сами собой. Пальцы вцепились в простыню, комкая дорогой египетский хлопок. Каждое движение его губ, каждый поворот языка отдавались во мне судорогой, поднимающейся откуда-то из глубины живота к горлу, перехватывая дыхание.

Он ввёл в меня палец – средний, длинный, – и я вскрикнула.

– Боже... – выдохнула я, и это прозвучало как молитва.

Добавился второй палец. Растяжение было сладким, почти болезненным, но его губы продолжали работать над клитором, и боль растворялась в удовольствии.

Мои бёдра начали двигаться сами, задавая ритм, насаживаясь на его пальцы, пока с губ не сорвалось то, чего он ждал:

– Пожалуйста... я хочу большего... пожалуйста...

Он поднял голову. Его подбородок блестел от моей влаги, а в глазах плескалось торжество – тёмное, голодное, почти пугающее.

– Большего? – переспросил он, и голос прозвучал низко, с хрипотцой.

– Тебя, – выдохнула я, забыв про гордость, про план, про всё на свете. – Я хочу тебя внутри. Сейчас.

Он усмехнулся – той самой усмешкой, от которой у меня когда-то кровь стыла в жилах, а теперь закипала, – и поднялся. Его движения были плавными, хищными, а взгляд не отпускал моего ни на секунду, пока он расстёгивал ремень, освобождался от брюк, от боксеров.

Его член – твёрдый, возбуждённый, с блестящей от смазки головкой – упёрся мне в живот, когда он навис надо мной. Я почувствовала его вес, его жар, его пульсацию, и внутри всё сжалось в предвкушении.

Он вошёл медленно – так медленно, что я ощутила каждую вену, каждую грань, каждый сантиметр, растягивающий меня изнутри. Мои стенки сжались вокруг него, и из горла вырвался стон – низкий, гортанный, полный чистой, ничем не замутнённой похоти.

– Смотри на меня, – приказал он, и я подчинилась.

Наши взгляды встретились, и в этот миг всё остальное перестало существовать. Не было ни мести, ни лжи, ни прошлого – только он, заполняющий меня до предела, и ритм, который он задал, – глубокий, мощный, выбивающий воздух из лёгких.

Его бёдра двигались с размеренностью метронома, и каждый толчок отдавался во мне волной, поднимающейся от лона к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Я обхватила его плечи, впиваясь ногтями в кожу, оставляя следы, за которые не извинялась.

Он перевернулся на спину, увлекая меня за собой, и я оказалась сверху – распластанная на его груди, с его членом всё ещё внутри. Ладони легли на мои бёдра, задавая ритм, но теперь я была главной.

Мои бёдра задвигались сами – сначала неуверенно, потом всё быстрее, находя тот самый угол, при котором головка упиралась в заветную точку внутри. Грудь подпрыгивала в такт движениям, волосы рассыпались по плечам, и я чувствовала себя богиней – дикой, необузданной, берущей то, что принадлежало мне по праву.

Его пальцы впились в мои ягодицы, направляя, ускоряя, а большой палец одной руки лёг на клитор и начал выписывать круги – резкие, точные.

Оргазм настиг меня внезапно – не волной, а взрывом. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался крик, и внутренние мышцы сжались вокруг его члена с силой, которая вырвала из его груди ответный стон – хриплый, сдавленный, полный экстаза.

Я рухнула на него, чувствуя, как его член пульсирует внутри, изливаясь горячими толчками. Наши сердца колотились в унисон, дыхание смешивалось, а кожа была скользкой от пота.

Эта ночь была совсем не похожа на первую. Тогда в наших движениях была нежность, открытие, медленное, робкое доверие друг другу. Теперь же в каждом прикосновении горела лихорадочная, почти отчаянная жадность – с его стороны как попытка искупления, с моей – как единственный способ заглушить крик, разрывавший меня изнутри. Я целовала его так, будто хотела одновременно и удержать, и уничтожить. Впивалась ногтями в его спину, оставляя следы, которые, быть может, были единственной правдой в этой ночи, полной лжи. Каждый его стон отзывался во мне странной, горькой смесью торжества и муки – будто я мстила ему этой же самой близостью, которую он когда-то использовал, чтобы держать меня рядом.

Когда всё закончилось и он уснул, уткнувшись лицом в моё плечо, тяжело и ровно дыша, я лежала в темноте с открытыми глазами, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.

Я не знала, кого оплакиваю сильнее: отца, чья смерть наконец обрела имя убийцы, или себя саму – ту наивную женщину, что ещё несколько дней назад поверила, будто может быть счастлива с человеком, которого изначально пришла уничтожить.

Глава 33

Утро выдалось непривычно тихим – то самое затишье перед бурей. Князь ушёл рано, оставив короткую записку на подушке: «Вернусь к вечеру. Прости за вчерашнее». Я перечитала эти несколько слов трижды, пытаясь понять, извиняется ли он за сцену в кабинете или за прошедшую ночь – но так и не нашла ответа, который бы меня удовлетворил.

Тело всё ещё помнило вчерашнюю ночь – саднящее тепло на коже, следы, оставленные моими же ногтями на его спине, тяжесть его руки на моей талии, когда он наконец уснул. А разум упрямо возвращался к фотографиям, спрятанным в телефоне, к словам Павла Сергеевича, к холодному, отрезвляющему выводу, к которому я пришла накануне: он виновен. Каким бы нежным ни было прикосновение его губ, каким бы искренним ни казалось раскаяние в глазах, – ничего из этого не могло стереть того, что я знала о нем.

Я набрала номер Павла Сергеевича раньше, чем успела передумать.

– Тая, – ответил он после второго гудка, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. – Ты позвонила.

– Я нашла фотографии, – сказала я тихо, хотя в доме никого не было, кто мог бы меня услышать. – Вас троих. Моего отца, вас и… его.

Он помолчал, и в этой паузе было что-то тяжёлое, почти скорбное.

– Значит, теперь ты понимаешь, – сказал он наконец. – Понимаешь, что мне не нужно ничего придумывать. Только показать то, что уже есть.

– Что вы хотите, чтобы я сделала? – спросила я, чувствуя, как голос дрожит от того, насколько бесповоротным был этот вопрос.

– В его кабинете есть сейф, – сказал Павел Сергеевич. – Небольшой, встроенный за одной из книжных полок. В нём – документы по компании «Меридиан», через которую Игорь последние годы отмывает часть своих доходов. Мне нужны копии учредительных документов и последний финансовый отчёт. Этого будет достаточно, чтобы передать дело в прокуратуру и, наконец, привлечь его к ответственности.

– Откуда вы знаете про сейф? – спросила я, чувствуя, как в груди нарастает настороженность.

– Потому что я помогал его устанавливать, – ответил он просто. – Двадцать лет назад, когда мы ещё были друзьями и я не представлял, во что он превратится.

Я закрыла глаза, чувствуя, как в груди борются остатки совести и уже принятое, необратимое решение и он, будто почувствовав моё колебание, добавил мягче:

– Тая, ты делаешь это не ради мести. Ты делаешь это ради отца. Ради правды, которую он заслуживает.

Слова легли на нужное место – туда, где ещё жила боль трёхлетней давности, туда, где до сих пор звучал голос отца, чертившего эскизы поздними вечерами, смеющегося, живого.

– Хорошо, – сказала я наконец. – Я найду документы.

Повесив трубку, я ещё долго сидела неподвижно, глядя в окно, и впервые за всё это время чувствовала себя не жертвой обстоятельств, а полноценной участницей игры, в которую сама себя загнала, – игры, где ставки теперь были выше, чем когда-либо, а цена ошибки могла стоить куда больше, чем разоблачение.

Глава 34

Поднявшись с кровати, я накинула халат и выскользнула в коридор. Дверь в кабинет скрипнула едва слышно – предательски, как старые половицы в родительском доме. Я замерла на пороге, прислушиваясь к тишине особняка, и лишь убедившись, что ничьи шаги не нарушают утреннего покоя, скользнула внутрь.

В кабинете было темно. Шторы задёрнуты, камин погашен с вечера, только слабый серый свет ноябрьского утра пробивался сквозь щель между портьерами. Я не стала включать люстру – слишком рискованно. Вместо этого зажгла настольную лампу, и её узкий луч выхватил из темноты книжные полки, уходящие под потолок.

– За книжными полками, – прошептала я, вспоминая слова Орлова. – Слева от камина.

Я подошла ближе. Полки были одинаковыми – тёмное дерево, золотое тиснение на корешках, ровные ряды томов, которые, казалось, никто не открывал годами. Я провела ладонью по одной, по второй, по третьей. Никаких зазоров. Никаких скрытых механизмов. Никаких признаков того, что за этими книгами может скрываться что-то ещё.

– За какой именно? – пробормотала я, чувствуя, как нарастает паника.

Я заставила себя выдохнуть и начать заново. Медленно, методично, полка за полкой.

На четвёртой книги стояли иначе. Не так, как на остальных. Их корешки были чуть более потрёпанными, будто их чаще трогали.

Я опустилась на колени перед этой полкой и принялась осматривать каждый том. «Архитектура Петербурга» – старый, выцветший, с золотым тиснением, которое почти стёрлось. Он стоял в самом центре, и, в отличие от соседей, его корешок был слегка выдвинут вперёд.

Я потянула за него. С тихим щелчком секция полки отъехала в сторону.

За ней, вмурованный в стену, темнел сейф. Небольшой, стальной, с электронным замком.

Я встала перед дверцей, чувствуя, как холод металла обжигает пальцы.

Код. Четыре цифры.

Пальцы зависли над клавиатурой, а потом набрали комбинацию – год основания «Элизия», о котором говорил Павел Сергеевич. Но экран мигнул красным. Неверно.

Я смотрела на замок, чувствуя, как внутри поднимается липкая, холодная паника. Орлов сказал – год основания «Элизия». Я запомнила это точно. Но замок не принял код. Значит, либо он ошибся, либо за эти годы код сменили.

Глава 35

– Соберись, – прошептала я вслух, и звук собственного голоса в пустом кабинете прозвучал чужим, неестественно громким. – Просто подумай.

Я прижала ладони к вискам, пытаясь унять дрожь и заставить мозг работать. Четыре цифры. Что бы выбрал он?

Дата рождения? Я не знала её. Мы ни разу не говорили об этом – он вообще редко говорил о себе, а я не спрашивала, поглощённая своей миссией. Теперь это казалось чудовищным упущением.

Дата смерти отца? Пальцы зависли над клавиатурой. Я помнила этот день слишком хорошо – он впечатался в память, как шрам. Но станет ли Князь использовать дату смерти друга как код от сейфа? Слишком цинично. Слишком жестоко. Хотя... он хранил его фотографию в бумажнике. Может, это не цинизм. Может, это память.

Я набрала четыре цифры. Красный.

– Чёрт, – выдохнула я.

Паника накатывала волнами – то отступала, оставляя после себя холодную, звенящую пустоту, то возвращалась с новой силой, сжимая горло так, что становилось трудно дышать.

– Думай, – приказала я себе. – Что для него важно?

Я закрыла глаза и попыталась представить его лицо. Не то, каким оно было в первую ночь – холодное, изучающее, как у хищника, – а другое. То, что я видела в приюте для животных, когда он гладил пантеру. То, что появлялось всякий раз, когда он говорил о Соне.

Соня.

Единственный человек, о котором он говорил с настоящей, неприкрытой нежностью. Единственный, ради кого он, кажется, был готов на всё. Я вспомнила наш разговор за завтраком – он упомянул, что Соня младше его на двадцать лет, что родители не планировали, но не пожалели ни на секунду.

Две тысячи шестой. Ей семнадцать. Значит, она родилась в две тысячи шестом.

Я набрала четыре цифры – и замерла, боясь дышать.

Замок щёлкнул.

Дверца приоткрылась.

Я выдохнула – резко, судорожно, – и на мгновение прижалась лбом к холодному металлу. Получилось. Получилось.

Внутри лежали папки – аккуратные, с маркировкой «Меридиан». Я достала их все, чувствуя, как дрожат руки, и быстро, не глядя, рассовала по сумке. Каждое движение отдавалось эхом в пустом кабинете слишком громко.

Закрыв сейф, я, вернула книгу на место, задвинула секцию полки обратно и выскользнула из кабинета, стараясь не дышать.

Только в своей комнате, опустившись на кровать, я позволила себе перевести дух. Сумка стояла у ног, набитая документами, которые могли уничтожить человека, ещё вчера целовавшего меня в висок за завтраком.

Я посмотрела на свои руки – они всё ещё дрожали. От страха? Или от чего-то другого?

«Он виновен», – повторила я про себя, как мантру. Но внутри что-то саднило – тупой, ноющей болью, от которой не спасали никакие доводы.