Текст книги "Право одной ночи (СИ)"

Автор книги: Кая Вереск

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 17

Утро выдалось непривычно тихим. Я спустилась к завтраку чуть позже обычного, дав себе несколько лишних минут перед зеркалом чтобы собраться с мыслями, которые за ночь так и не улеглись в сколько-нибудь связную картину.

Князь уже сидел за столом, когда я вошла, – в своей привычной позе, с чашкой кофе и телефоном в руке, – но что-то неуловимо отличалось от всех предыдущих завтраков. Он поднял на меня взгляд чуть быстрее обычного, будто ждал моего появления, а потом снова уткнулся в экран с почти демонстративной сосредоточенностью.

– Доброе утро, – сказала я, садясь на своё место.

– Доброе.

Повисла пауза – не тяжёлая, но странная, наполненная тем, о чём ни один из нас не решался заговорить первым. Я потянулась за кофейником, и в тот же момент он потянулся за ним же, и наши руки на долю секунды соприкоснулись над столом. Оба отдёрнули их одновременно – почти синхронно, почти комично, – и я, не удержавшись, коротко рассмеялась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление собственной реакцией, а потом сам подвинул кофейник в мою сторону – уверенно, будто и не было секунду назад никакой заминки.

– Прошу, – сказал он, и голос его звучал ровно, почти буднично, но взгляд задержался на мне чуть дольше положенного.

– Спасибо, – ответила я, чувствуя, как внутри разливается непривычное, тёплое смущение.

Он вернулся к телефону, я – к своей чашке, и несколько минут мы молчали, оба старательно избегая темы, которая всё равно незримо присутствовала между нами, занимая куда больше места, чем любой из привычных разговоров о планах на день.

– Как спалось? – спросил он наконец, и в этом обычном, ритуальном вопросе, который он задавал мне каждое утро, на этот раз прозвучало что-то новое – настоящий интерес, а не привычная проверка на очередную ложь.

– Плохо, – призналась я, впервые за всё время ответив честно на этот вопрос. – Слишком много думала.

Он отложил телефон – полностью, а не просто на секунду, – и посмотрел на меня с той же прямотой, что и накануне у вольера с лисицей.

– О чём же? – спросил он тихо, и в его голосе не было ни капли той неуверенности, что мелькнула мгновение назад, – только спокойное, немного властное любопытство человека, привыкшего получать ответы на свои вопросы.

Я открыла рот, чтобы ответить – то ли отшутиться, то ли, наоборот, сказать хоть часть правды, – но так и не успела, потому что где-то в глубине дома хлопнула входная дверь и по коридору застучали быстрые, лёгкие шаги, вовсе не похожие на осторожную поступь прислуги.

– Он что, правда решил прятать новую пассию, никому не показывая? – раздался звонкий, насмешливый девичий голос ещё до того, как дверь в столовую распахнулась настежь.

На пороге стояла девушка – совсем юная, лет семнадцати, с растрёпанными от ветра волосами и рюкзаком, небрежно закинутым на одно плечо, будто она заскочила не в особняк, а в студенческое общежитие. Она была не похожа на Князя ни одной чертой – светлее, мягче, с живыми, любопытными глазами, – и всё же в развороте плеч, в том, как уверенно она держалась, безошибочно читалось семейное сходство.

– Соня, – произнёс Князь, и в его голосе прозвучала смесь досады и той самой, редкой теплоты, которую я уже начинала распознавать под всеми его масками. – Тебя разве не должны были предупредить, что нельзя врываться без звонка?

– Меня предупреждали, – весело откликнулась она, падая на свободный стул рядом со мной так, будто была здесь каждый день. – Именно поэтому я и не позвонила.

Она перевела взгляд на меня – открытый, любопытный, без и следа той настороженности или враждебности, которую я невольно готовилась встретить, – и улыбнулась так широко, что на щеках обозначились ямочки.

– А ты, значит, и есть та самая Мира, – сказала она, потянувшись за круассаном с моей тарелки без малейшего смущения. – Наконец-то в этом доме появился хоть кто-то интересный.

– Соня.

– Что? – она невинно похлопала ресницами, откусывая от украденного круассана. – Я всего лишь констатирую факт За последний год ты приводил сюда – сколько? – двух женщин, и каждая вела себя так, будто корона мира прилагается в комплекте. А эта, – она кивнула на меня, разглядывая с неприкрытым интересом, – похожа на нормального человека. Прогресс.

Я чуть не поперхнулась кофе. Князь не улыбнулся и не смутился – лишь смерил сестру долгим, тяжёлым взглядом, тем самым, каким он усмирял, кажется, весь остальной мир.

– Два дня, – произнёс он коротко, не отвечая на её реплику напрямую. – Потом обратно к учёбе.

– Посмотрим, – весело откликнулась Соня, ничуть не обескураженная его тоном. – У меня вообще-то каникулы.

Она повернулась ко мне, подпёрла подбородок ладонью и посмотрела так открыто, что я не сразу нашлась с ответом.

– А ты откуда? Чем занимаешься? Сколько тебе лет, кстати? Брат, конечно, ничего не расскажет – он патологически скрытный, – но, может, ты не такая безнадёжная.

– Двадцать пять. Я из Москвы, работаю в галерее, – ответила я, невольно улыбнувшись её напору. – А здесь оказалась… – на мгновение замялась, подыскивая безопасную формулировку, – временно. У меня как раз образовался отпуск, и твой брат любезно предложил его заполнить.

Соня фыркнула, переводя взгляд на Князя с плохо скрываемым удовольствием.

– Зная моего брата, – протянула она, – «любезно предложил» звучит подозрительно похоже на «не оставил выбора».

– Соня, – произнёс Князь тем же ровным, предупреждающим тоном, каким уже дважды за это утро пытался остановить сестру, но в его взгляде, брошенном на меня, мелькнуло что-то похожее на сдержанное веселье – едва заметное, но настоящее.

– Ой, всё, молчу, – она закатила глаза, но улыбка так и осталась на её лице. – Я просто озвучила то, что и так все понимают.

Она поднялась из-за стола, отряхнула крошки с колен и посмотрела на меня с той обезоруживающей прямотой, которая, кажется, была её фирменной чертой.

– Ладно, я пошла в свою комнату, – весело бросила Соня уже от двери. – Вечером жду подробностей, Мира. И не вздумай отделаться дежурными фразами – я умею распознавать вранье не хуже брата.

Глава 18

Князь уехал вскоре после завтрака – коротко бросил, что вернётся к вечеру, и я осталась в доме вдвоём с Соней. Она, как и предсказывал брат, не заставила себя ждать: не прошло и получаса, как в дверь моей комнаты постучали.

– Ты занята? – спросила она, заглядывая внутрь без приглашения. – Пойдём гулять. Я покажу тебе сад – брат его сам проектировал. Это единственное, чем можно здесь похвастаться, кроме библиотеки.

Я согласилась – отчасти из вежливости, отчасти потому, что Соня, при всей её непосредственности, не вызывала у меня того напряжения, что возникало в присутствии Князя.

Мы вышли в сад, и она привела меня к старой беседке, которую Князь отказался сносить, – деревянной, увитой голыми сейчас ветвями плюща, с низкой скамьёй, застеленной пледами, и старыми фонариками, развешанными под крышей. Фонарики ещё горели, хотя было еще утро, – тёплый, мягкий свет, совсем не похожий на холодную роскошь остального дома. На перилах стояли две кружки и термос, и Соня, заметив мой удивлённый взгляд, пояснила с лёгкой усмешкой:

– Это моё место. Брат редко приходит сюда. Так что можешь расслабиться.

Я села на скамью, и Соня устроилась напротив, налив нам обеим чай из термоса – простой, травяной, с запахом мяты и чего-то ягодного. Мы говорили о пустяках: о саде, о книгах, о её учёбе. Она спрашивала меня о галерее, я рассказала ей о своём любимом проекте – старой картине, которую мы восстанавливали два года, – и о том, как пахнет старая штукатурка, когда её снимаешь слой за слоем, добираясь до подлинника. Соня слушала так, как не слушал никто, – подавшись вперёд, с горящими глазами, – и я поймала себя на мысли, что впервые за последние дни мне не хочется врать.

– Ты любишь свою работу, – сказала она, когда я замолчала. – Редко встретишь человека, который так говорит о своём деле. Обычно все ноют про зарплату и начальников, а ты… – она покачала головой, подыскивая слово, – ты словно светишься.

Я отвела взгляд, смутившись. Комплименты от Сони звучали иначе, чем от её брата, – в них не было двойного дна, только искренность, от которой я отвыкла.

– А чем ты хочешь заниматься? – спросила я, чтобы перевести разговор на неё.

– Журналистикой, – ответила она без колебаний. – Писать о том, что важно. Не про политику, не про скандалы – про людей. Про таких, как ты, например. – Она усмехнулась. – Брат, конечно, в ужасе. Считает, что это опасно. Но он просто привык всех контролировать.

Мы ещё долго сидели в беседке, болтая о том о сём, и я не заметила, как напряжение последних дней начало понемногу отпускать меня. Соня рассказывала о своих каникулах, о подругах, о том, как однажды пыталась сбежать из дома в четырнадцать лет, чтобы поехать на рок-фестиваль, и как Князь лично приехал за ней в другой город, не сказав ни слова упрёка. В её рассказах он представал совсем другим – не холодным хищником, а старшим братом, который ворчит, но всегда рядом, когда нужен.

Потом мы вышли из беседки и медленно побрели по дорожке к старому фонтану. Вода в нём давно замёрзла, и каменная чаша покрылась тонкой коркой льда, в которой отражалось серое ноябрьское небо. Соня остановилась, глядя на замёрзший фонтан, и вдруг спросила:

– Он тебе нравится?

Я чуть не споткнулась.

– Что?

– Мой брат, – повторила она всё так же спокойно, не сводя глаз с замёрзшей воды. – Он за завтраком делал вид, что читает новости, а сам ни разу не перелистнул страницу, смотрел на тебя. – Она наконец повернулась ко мне и усмехнулась. – Так что? Нравится?

Я выдержала её взгляд, хотя это потребовало усилий.

– Мы знакомы всего неделю, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – По-моему, рано делать какие-то выводы.

– Неделю, – повторила Соня задумчиво. – А ты ему уже интересна. Обычно он теряет интерес к людям через пару часов. – Она сунула руки в карманы куртки и пошла дальше по дорожке. – Ладно, это не мое дело. Но я надеюсь, ты здесь не ради денег?

Это прозвучало иначе, чем можно было ожидать, – без вызова и без угрозы. Скорее устало, будто она уже видела такое раньше и не хотела повторения.

– Потому что он этого не заслуживает, – добавила она тише. – Он, конечно, засранец, но засранец с принципами. И я не хочу, чтобы кто-то снова их растоптал.

Я сглотнула. «Снова». Это слово зацепилось в сознании, но я не стала спрашивать – не сейчас, не у неё. Вместо этого я просто кивнула:

– Я не ради денег.

– Тогда пошли в дом, – сказала она, и её голос снова зазвучал легко, будто и не было этого разговора. – Ты наверное замерзла.

Глава 19

Весь остаток дня прошёл как в тумане. Соня, к счастью, больше не допрашивала меня: после обеда она засела в библиотеке с ноутбуком и наушниками, а я бродила по комнате, переставляя с места на место пустую чашку и прислушиваясь к шороху шин на подъездной дорожке. Князь вернулся, когда за окном уже сгустились ранние ноябрьские сумерки, и дом сразу наполнился звуками – приглушённый голос в холле, шаги в кабинете, тихое позвякивание посуды, которую Марина Петровна понесла ему наверх.

За ужином мы сидели втроём, и Соня, кажется, нарочно болтала за всех, заполняя паузы, которые мы с Князем оставляли после каждого слова. Он был вежлив, собран, но ни разу не посмотрел мне в глаза дольше пары секунд. После ужина Соня уехала – коротко попрощалась, чмокнула брата в щёку и умчалась, оставив после себя ощущение сквозняка и тишины. В доме снова стало пусто, но теперь эта пустота ощущалась иначе – не гнетущей, а наполненной ожиданием, мы остались вдвоём.

– Я, пожалуй, тоже пойду, – сказала я наконец, поднимаясь со стула.

Князь мотнул головой и вышел следом по своим делам.

Весь оставшийся вечер я провела в своей комнате, пытаясь отвлечься на книги, но слова расплывались перед глазами. Мыслями я снова и снова возвращалась к приюту, к его улыбке, к поцелую, который длился всего несколько секунд, но оставил после себя долгое, тёплое эхо где-то под рёбрами.

Ближе к девяти я спустилась вниз. В малой гостиной горел камин, и он сидел там – без пиджака, с закатанными рукавами, просматривая какие-то документы. Услышав мои шаги, он поднял голову и отложил бумаги в сторону.

– Не спится? – спросил он устало.

– Не спится, – подтвердила я, останавливаясь у порога. – Можно?

Он кивнул, и я вошла, опускаясь в кресло напротив. Между нами снова горел огонь, и я смотрела на пламя, пытаясь подобрать слова.

– Вы извинились за тот поцелуй, – сказала я наконец. – Как будто пожалели о нём.

– Не пожалел, – ответил он коротко, но что-то в том, как крепко сжались его пальцы на подлокотнике кресла, говорило об обратном – или, может, о чём-то куда более сложном, чем простое сожаление.

– А остановились потому что обещали не прикасаться ко мне, пока я сама не захочу?

– Да, – согласился он ровно.

– А если я хочу? – спросила я тихо, чувствуя, как голос предательски дрожит на последнем слове.

Он замер. По-настоящему замер – я впервые видела его настолько неподвижным, будто вопрос застал его врасплох.

– Ты уверена? – спросил он наконец.

Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но что-то внутри – то самое чувство, что копилось весь этот бесконечный день, – толкало меня вперёд. Я подошла ближе, впервые за всё это время сама сокращая расстояние между нами.

Он не пошевелился, лишь следил за каждым моим шагом потемневшим, напряжённым взглядом, и в комнате вдруг стало нечем дышать – воздух загустел, как перед грозой.

Остановившись перед ним, я наклонилась и робко коснулась его губ своими.

Глава 20

Он застыл на мгновение, а потом издал низкий, гортанный звук, и его рука обхватила мою талию, рывком притягивая меня к себе. Поцелуй перестал быть робким; он стал требовательным, глубоким, будто он сдерживал себя слишком долго, а теперь плотина рухнула разом.

Этот поцелуй был не похож на тот, в приюте. В нём не было ни сдержанности, ни вопроса, ни осторожности – только жадность человека, который слишком долго ждал и больше не собирался ждать ни секунды. Его губы накрыли мои, властно, глубоко, и я ответила ему – так же жадно, так же отчаянно, потому что больше не могла притворяться ни перед ним, ни перед собой.

Его руки скользнули по моей спине, притягивая меня ближе, а потом он подхватил меня под бёдра и поднял. Я обвила ногами его талию, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань платья. Он понёс меня из гостиной, не прерывая поцелуя, и я не спрашивала куда, – потому что мне было всё равно. Я хотела быть там, где он.

Он опустил меня на кровать в спальне, и я наконец открыла глаза. В темноте, освещённой лишь светом из коридора, его лицо казалось высеченным из мрамора – резкие черты, тёмные глаза, в которых горел огонь.

Князь навис надо мной, опираясь на локти, и его пальцы медленно, мучительно медленно начали расстёгивать пуговицы на моём платье. Каждое движение было выверенным, будто он растягивал этот момент нарочно. Ткань разошлась, открывая кружево бюстгальтера, и он наклонился, касаясь губами моей ключицы. Я выгнулась навстречу, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

– Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, как тяжело было сдерживаться – прошептал он, и его дыхание обожгло мне кожу.

– Так перестань, – ответила я, сама не узнавая собственный голос – низкий, хриплый, полный того самого желания, которое я отрицала с первой нашей встречи.

Его губы прокладывали дорожку вниз – по шее, по груди, задерживаясь ровно настолько, чтобы я успела почувствовать каждое прикосновение как отдельную, ослепительную вспышку. Он стянул с меня платье окончательно, и я осталась перед ним в одном белье. Его взгляд прошёлся по моему телу – тяжёлый, голодный, – и от этого взгляда у меня перехватило дыхание.

– Ты очень красивая.

Я потянулась к его рубашке и начала расстёгивать пуговицы – одну за другой, Когда с рубашкой было покончено, я провела ладонями по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими пальцами. Татуировка, которую я так хотела разглядеть, теперь была прямо передо мной, но я больше не думала о ней – я думала только о нём.

Он перехватил мои руки, прижал их к подушке над моей головой и склонился так низко, что его губы почти касались моего уха.

– Ты моя, – прошептал он. – С того самого момента, как посмотрела на меня из ложи.

Его рука легла на застёжку моего бюстгальтера, и в этот момент я осознала, что страха больше нет. Осталась только жажда – такая острая, что всё остальное, включая правду об отце, казалось далёким и неважным. Я потянулась к его ремню с той же нетерпеливой смелостью, с какой раньше искала доказательства в его столе, и услышала глухой смешок над ухом – он явно не ожидал от меня такой прыти.

Одежда полетела на пол – его брюки, мои чулки, его ремень, звякнувший пряжкой о паркет. Мы остались почти обнажёнными, и его тело, прижавшееся к моему, было жарче любого камина. Каждое прикосновение, каждое движение его губ по моей коже отдавалось где-то глубоко в животе, растекалось теплом, заставляло впиваться ногтями в его спину. Он целовал мою грудь, и от этого касания мир сузился до единственной точки – там, где его губы встречались с моей кожей.

Я зарылась пальцами в его волосы, притянула к себе, и когда он снова нашёл мои губы, поцелуй был еще более отчаянным, жадным, с привкусом приближающейся развязки.

Он замер на несколько секунд, поднял голову и посмотрел мне в глаза.

– Если ты передумаешь, – начал он, но я не дала ему договорить.

– Не передумаю.

Его рука скользнула ниже, и весь остальной мир перестал существовать.

Мир сузился до острия иглы – той единственной точки, где его пальцы коснулись меня.

Собственная влажность на его пальцах показалась мне почти неприличной – горячей, обильной, предательски выдающей всё, что я так старательно прятала последние недели.

Я втянула воздух сквозь зубы, чувствуя, как грудная клетка поднимается и опускается слишком часто, слишком неровно. Его палец скользнул внутрь и позвоночник выгнулся дугой, отрывая поясницу от смятой простыни.

Движение было медленным, тягучим, словно он пробовал на вкус само время, растягивая секунды до вязкости мёда.

– Вот так, – выдохнул он, и его большой палец тем временем нашёл ту самую точку, о существовании которой я, казалось, забыла за годы одиночества и одержимости местью. Круговое движение – лёгкое, почти невесомое, – и с моих губ сорвался звук, которого я не планировала издавать. Что-то среднее между стоном и всхлипом, рождённое где-то глубоко в животе и вырвавшееся наружу прежде, чем я успела закусить губу.

Второй палец вошёл так же медленно, как первый, и на этот раз я не смогла сдержать стона. Он получился приглушённым – я успела прикусить костяшку собственного пальца, – но мышцы вокруг его пальцев сжались так сильно, что Князь замер на полпути и издал короткий, сдавленный звук, эхом отозвавшийся у меня где-то под рёбрами.

– Ты такая узкая, – произнёс он, и в его голосе мне почудилось искреннее удивление.

Последний раз был так давно, что тело, кажется, и само забыло, как откликаться на чужое прикосновение, – но сейчас, под его пальцами, оно вспоминало всё с пугающей, жадной скоростью.

Его губы коснулись моей груди сквозь кружево бюстгальтера, который он до сих пор не потрудился снять, – влажное пятно от его языка расползалось по тонкой ткани, и ощущение было почти невыносимым. Два одновременных прикосновения – там, внизу, размеренное, глубокое погружение, и здесь, наверху, горячее, влажное, – разрывали меня на две половины, ни одна из которых больше не принадлежала мне самой.

Глава 21

Я проснулась раньше него, ещё до рассвета, и несколько долгих минут просто лежала неподвижно, слушая его ровное дыхание и чувствуя тяжесть его руки на своей талии.

За окном светало медленно, неохотно, как это бывает только поздней осенью, и в этом сером, размытом свете комната выглядела совсем иначе, чем ночью, – обычной спальней двух людей, а не полем боя, каким она казалась мне ещё недавно.

Я осторожно повернулась к нему лицом. Во сне его черты смягчались, теряя привычную резкость, и на мгновение я увидела не Князя – расчётливого, властного хозяина этого дома, – а просто мужчину, лицо которого выдавало усталость, накопленную явно не за одну ночь.

Он открыл глаза почти сразу, будто почувствовал мой взгляд, и несколько секунд просто смотрел на меня, ничего не говоря.

– Доброе утро, – сказал он наконец.

– Доброе, – ответила я, чувствуя, как непривычная нежность разливается где-то в груди при виде того, как он смотрит на меня.

Он провёл пальцами по моей щеке, а потом, к моему разочарованию, отстранился и потянулся за телефоном на прикроватной тумбе, бросив короткий взгляд на экран.

– Мне нужно уехать, – сказал он, садясь на кровати и уже потянувшись за рубашкой. – К сожалению, есть дела, которые не терпят отлагательств.

– Сейчас? – спросила я, не сумев скрыть разочарования в голосе.

– Сейчас, – подтвердил он, застёгивая пуговицы. Наклонившись, он коротко коснулся губами моего лба – жест настолько простой и естественный, что я не сразу осознала, насколько он новый для нас обоих. – Вернусь к обеду.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась почти бесшумно, оставив меня одну в его постели, среди смятых простыней, всё ещё хранивших его тепло.

Я вернулась в свою комнату, чувствуя себя странно – легко и тревожно одновременно, – и, завернувшись в халат, села на край кровати, пытаясь разобраться в путанице собственных мыслей.

Нужно было сказать ему правду. Сегодня же, как только он вернётся. Хватит лжи, хватит игр под чужим именем – после всего, что между нами произошло этой ночью, продолжать притворяться казалось не просто тяжело, а почти невыносимо. Я решила это твёрдо и от этого решения на душе стало чуть спокойнее, будто я наконец сделала первый шаг к тому, чтобы перестать быть Мирой и стать самой собой.