Текст книги "Право одной ночи (СИ)"

Автор книги: Кая Вереск

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 9

Он вернулся к вечеру, как и обещал горничная, – я услышала шум машины на подъездной дорожке ещё до того, как в дверь постучали и передали, что ужин будет накрыт в малой гостиной, не в парадной столовой.

В восемь я спустилась в гостиную – в облегающем красном платье до колен – и остановилась в дверях. Князь уже ждал. Он стоял у камина, спиной ко входу.

«Малая» гостиная оказалась комнатой с камином, низким столом и двумя диванами, стоящими друг напротив друга. На столе уже стояли свечи, бутылка вина и блюда, которые скорее располагали к разговору, чем к еде, – сыры, фрукты, что-то лёгкое, не требующее внимания.

– Проходи, – произнёс он, оборачиваясь. Его взгляд прошёлся по моему лицу, по шее, по линии плеч, задержался на глубоком вырезе и остановился на глазах – с тем же холодным, изучающим интересом, что и всегда.

– Тебе идёт красный.

Он был в костюме, но без пиджака, с закатанными рукавами и расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, и я поймала себя на мысли, что смотрю на него слишком долго.

– Как прошёл день? – спросил он, наливая вино в два бокала.

– Спокойно, – ответила я, стараясь, чтобы голос прозвучал так же ровно, как его. – Гуляла по дому. Заглянула в библиотеку.

– И как впечатления?

– Внушительная коллекция, – сказала я, забирая протянутый бокал. Пальцы наши соприкоснулись на мгновение дольше необходимого, и я поспешила отвести взгляд к огню в камине, лишь бы не встречаться с его.

– Что-нибудь выбрала почитать?

– Пока присматриваюсь, – ответила я и сделала глоток вина, наслаждаясь тем, как тепло от камина и терпкий вкус на языке понемногу растворяют напряжение, скопившееся за день.

Он сел напротив и вытянул ноги, не сводя с меня взгляда.

– Это вино из Тосканы, – сказал он, кивнув на мой бокал. – Виноградникам, с которых его собирают, больше трёхсот лет.

– Триста лет, – повторила я, глядя на бокал так, будто видела его впервые. – И правда чувствуется разница с обычным вином?

– В глубине вкуса, – ответил он, – оно раскрывается постепенно, глоток за глотком.

Он замолчал, наблюдая, как я подношу бокал к губам и делаю ещё один глоток, будто хотел увидеть, замечу ли я то, о чём он только что говорил. Вино и правда открывалось иначе с каждым разом – сначала терпкость, потом что-то более мягкое, почти сладкое, что оставалось на языке даже после того, как я отставила бокал.

– У меня есть предложение, – произнёс он наконец, и в этой фразе прозвучало не столько предложение, сколько приговор, обжалованию не подлежащий. – Давай сыграем.

– В карты?

– Нет, не в карты, – он чуть качнул головой, и свет камина скользнул по его лицу, делая черты резче, а взгляд – темнее. – В игру, которая называется «правда или желание». Правила ты наверняка знаешь, но я всё равно напомню: я задаю тебе вопрос, и ты либо отвечаешь правду, либо выполняешь моё желание. Потом твой черёд. Если не хочешь ни того, ни другого – снимаешь с себя одну вещь.

– Дети играют в такие игры на школьных вечеринках.

– Дети, – повторил он с лёгкой усмешкой, – играют, чтобы узнать, кому нравится мальчик из соседнего класса. – Он подался чуть вперёд, и голос его стал тише, весомее. – Взрослые играют, чтобы узнать друг о друге то, что не решились бы спросить трезвыми.

– И вам интересно узнать что-то обо мне?

Он не ответил сразу. Молчание растянулось настолько, что я услышала, как потрескивает полено в камине, как где-то в доме едва слышно тикают часы – тот самый звук, что преследовал меня с первой ночи здесь.

– Мне интересно узнать тебя настоящую, – произнёс он наконец. – Иногда достаточно всего одного правдивого ответа, чтобы понять о человеке больше, чем за месяц обычных разговоров.

Что-то в его голосе – спокойное, почти небрежное – не вязалось с тяжестью самих слов, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Отказаться означало признать, что я боюсь. Согласиться означало впустить его чуть ближе, чем мне бы хотелось.

– Ну так что? – спросил он. – Струсишь?

Я хотела возразить – сказать, что боюсь не игры, а того, о чём он решится спросить и что ему придёт в голову пожелать, – но слова застряли в горле, так и не родившись.

– Кто начинает? – спросила я, чувствуя, как внутри борются страх и азарт.

– Разумеется, я. – Он поставил бокал на стол и чуть подался вперёд, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. – Правда или желание?

Я выбрала правду – интуитивно, наивно полагая, что слово безопаснее поступка.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде мелькнуло что-то новое – почти азартное предвкушение.

– Ты боишься меня? – спросил он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение, облечённое в вопросительную форму.

Я хотела ответить уклончиво, но что-то в его взгляде не оставляло пространства для полуправды.

– Да, – произнесла я тихо.

– Правильно делаешь.

– Моя очередь, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как его. – Правда или желание?

Он откинулся на спинку дивана, явно наслаждаясь тем, что роли на мгновение поменялись.

– Правда, – ответил он.

Я растерялась – все безопасные вопросы вдруг показались слишком мелкими, а по-настоящему важные – слишком рискованными, чтобы задавать их в первый же вечер за бокалом вина.

– Вы когда-нибудь жалели о чём-то по-настоящему? – спросила я наконец. – Не о сделке, не о потерянных деньгах. О чём-то, что нельзя исправить.

Что-то мелькнуло в его лице – быстро, почти незаметно, – и тут же спряталось за привычной невозмутимостью.

– Однажды, – произнёс он коротко. – Но сегодня я не готов это обсуждать.

– Это не входит в правила игры, – заметила я.

Он расстегнул массивные часы на запястье и положил их на стол – небрежно, будто это ничего не значило.

– Раз не плачу правдой – заплачу вот этим.

– Моя очередь, – сказал он, и голос его снова обрёл прежнюю лениво-властную интонацию. – Правда или желание?

Глава 10

Комната вдруг сузилась до размеров этого вопроса. Свеча дрогнула – или дрогнули мои собственные руки, сжимающие ножку бокала, – и я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Откуда вы… – начала я, и осеклась, понимая, что сама эта заминка уже была признанием.

– Нет ничего, о чем бы я не знал в своем доме. – сказал он ровно, не сводя с меня взгляда, тяжёлого, немигающего.

Я молчала, лихорадочно взвешивая последствия каждого возможного ответа. Признаться – значило потерять всё, ради чего я сюда пришла. Солгать – рискнуть снова быть уличённой, как это уже случалось дважды.

– Я искала книгу, – произнесла я наконец, заставляя голос звучать твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха. – Мне было скучно. Ваша библиотека – единственное место в этом доме, куда мне не запрещали заходить.

Он смотрел на меня долгую, невыносимую секунду, и в этом взгляде читалось не подозрение, а нечто более тревожное – разочарование человека, который ждал честности и не получил её.

– Книгу, – повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус, как пробуют вино, чтобы понять, не испорчено ли оно. – Хорошо. Пусть будет книга.

Он не стал спорить, не стал уличать меня во лжи, хотя я видела – он чувствовал фальшь в моих словах. Просто пригубил вино и перевёл взгляд на огонь, и от этого молчания мне стало не по себе.

– Моя очередь спрашивать, – сказала я, поспешно, желая разорвать повисшую тишину. – Правда или желание?

– Желание, – произнёс он, и в голосе его прозвучала та ленивая, порочная нотка, что всегда предвещала испытание, которого я не могла предугадать заранее.

Я растерялась лишь на мгновение, а потом, будто вино растворило последние остатки благоразумия, произнесла:

– Покажите мне вашу татуировку, – сказала я, кивнув на едва заметный тёмный край рисунка, выглядывающий из-под воротника. – Всю. Я хочу увидеть её целиком.

Слова вырвались прежде, чем я осознала их до конца – вино, тепло камина и что-то ещё, чему я не подобрала названия, толкнули меня на эту дерзость, и теперь отступать было поздно. Я видела, как в его глазах мелькнуло удивление – настоящее, не наигранное, – и на мгновение мне показалось, что я наконец застала его врасплох.

– Любопытная просьба, – произнёс он, и голос прозвучал чуть суше обычного.

Он поднял руку к воротнику и медленно, не торопясь, расстегнул ещё одну пуговицу, затем ещё, обнажая ключицу и часть груди. Татуировка оказалась крупнее, чем я представляла, – тёмные линии, складывающиеся во что-то похожее на герб или символ, старый, явно нанесённый много лет назад, судя по тому, как выцвели чернила.

При свете камина его тело казалось высеченным из тёплого мрамора. Широкие плечи, рельеф мышц под гладкой кожей, узкая талия, тёмная дорожка волос, исчезающая под ремнём брюк. Я заставила себя не отводить взгляда, хотя внутри всё горело.

– Довольна? – в его голосе послышалась та самая усмешка, но теперь она звучала иначе – глубже, опаснее, будто он тоже почувствовал, как воздух между нами наэлектризовался до предела.

Я подалась вперёд, разглядывая рисунок при свете камина, но так и не смогла разобрать деталей до конца – свет играл на его коже, искажая линии, а сам он сидел неподвижно, позволяя мне смотреть, но не произнося ни слова.

– Что она означает? – спросила я тихо, не удержавшись.

– Ты получила своё желание, – произнёс он. – Хочешь знать больше – дождись, пока я выберу правду.

Он опустился обратно в кресло, но теперь, без рубашки, его близость ощущалась иначе: интимнее, острее, почти невыносимо.

– Моя очередь. Правда или желание?

Я знала, что должна была выбрать правду – это было безопаснее. Но что-то в его взгляде, в этом хищном ожидании, заставило меня, вопреки здравому смыслу, произнести другое слово.

– Желание.

Он молчал несколько долгих секунд, и я видела, как в его тёмных глазах мелькают одна за другой возможности – он перебирал их, точно колоду карт, выбирая ту, что причинит мне наибольшее, самое изысканное замешательство.

– Сними платье, – сказал он наконец, и голос его прозвучал так буднично, что смысл сказанного дошёл до меня не сразу. – И надень мою рубашку.

– Вы с ума сошли, – прошептала я, чувствуя, как жар приливает к щекам и одновременно расползается куда-то ниже, предательский, постыдный.

– Возможно, – согласился он спокойно, не сводя с меня взгляда.

Он щёлкнул пальцами, и через мгновение в дверях появилась горничная, неся на вытянутых руках белую мужскую рубашку – тонкую, явно дорогую, и молча положила её на спинку соседнего кресла, после чего исчезла так же бесшумно, как появилась.

Я осталась стоять, глядя то на рубашку, то на Князя, который наблюдал за мной с тем же спокойствием, с каким наблюдал бы за редким насекомым, пойманным под стекло, – с любопытством, лишённым всякой жалости.

– Правило игры одно, – произнёс он тихо. – Выбрала желание – исполняй.

Свеча на столе догорала, бросая на его лицо неровные, танцующие тени, и в этой полутьме, между страхом и чем-то куда более опасным, чем страх, я потянулась к молнии, чувствуя на себе его взгляд – тяжёлый, торжествующий заранее.

Мои пальцы нащупали язычок молнии у основания спины – холодный, крошечный, ускользающий. Я потянула его вверх, и звук расходящихся зубцов разрезал тишину гостиной, острый, как вдох перед прыжком. Платье ослабло, ткань поползла вниз, обнажая плечи, ключицы, край кружевного бюстгальтера. Я не смотрела на Князя. Боялась увидеть его лицо.

Одна бретель соскользнула сама. Вторую я спустила пальцами – нарочито медленно, хотя внутри всё дрожало. Платье упало к ногам алой лужицей, и я осталась стоять перед ним в одном белье, чувствуя, как воздух комнаты касается обнажённой кожи тысячей невидимых иголок.

– Продолжай, – произнёс он, и его голос прозвучал ниже обычного – глухо, с той самой хрипотцой, от которой у меня подкашивались колени.

Рубашка лежала на спинке кресла. Я потянулась за ней, не глядя на него, и едва не выронила, потому что пальцы не слушались. Ткань оказалась мягкой, чуть прохладной, пахнущей сандалом и чем-то, что я уже начала ассоциировать с этим домом, с этим мужчиной.

Глава 11

Проснулась я резко, будто вынырнула из воды, и несколько долгих секунд лежала неподвижно, глядя в потолок, пытаясь собрать по кусочкам вчерашний вечер. Платье на полу, его рубашка на моих плечах, собственный голос, спрашивающий то, что спрашивать не следовало.

– Идиотка, – прошептала я в пустоту комнаты.

За один вечер, за один бокал тосканского вина слишком много позволила себе: почувствовать, растеряться, забыть на несколько долгих секунд, зачем вообще оказалась в этом доме. Я пришла сюда мстить, а не терять голову. Пришла искать доказательства, а не считать, сколько пуговиц на его рубашке я готова расстегнуть, поддавшись азарту.

Я поднялась резко, будто движение могло стряхнуть с меня вчерашнюю слабость, и подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела девушка с раскрасневшимися от сна щеками и предательским, слишком ярким блеском в глазах.

– Это была игра, – сказала я своему отражению, застёгивая халат. – Просто игра.

К завтраку я спустилась собранной, с ровной спиной и заранее отрепетированным выражением лица – что-то среднее между вежливостью и безразличием. Но приготовления оказались напрасны: Князь, сидевший на своём привычном месте с чашкой кофе, поднял на меня взгляд настолько ровный, настолько лишённый вчерашнего огня, что на секунду я усомнилась – не приснилось ли мне всё случившееся у камина.

– Доброе утро, – произнёс он, с вежливой интонацией человека, обсуждающего погоду.

– Доброе, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно.

Он подвинул ко мне корзинку с хлебом и уткнулся обратно в телефон.

– Как спалось? – спросил он.

– Хорошо, – соврала я по привычке.

Он не стал уличать меня, лишь чуть дольше обычного задержал взгляд на моём лице, прежде чем вернуться к телефону, и в этой паузе – короткой, почти незаметной – было больше, чем в любом прямом обвинении.

Завтрак прошёл в молчании, нарушаемом лишь стуком приборов о фарфор да редкими короткими фразами о планах на день – настолько будничных, что я невольно принялась искать в них скрытый смысл, хотя, возможно, его там и не было вовсе.

Князь уехал сразу после завтрака, не проронив больше ни слова, и я осталась одна в доме, размышляя, как лучше использовать освободившееся время.

Я решила осмотреть восточное крыло, куда до сих пор не заходила: там, по словам горничной, располагались комнаты для гостей и что-то вроде архива, куда свозили старую мебель и документы, не нужные в повседневных делах.

Коридор оказался длиннее, чем я ожидала, а двери – по большей части запертыми. Я дёргала одну ручку за другой, чувствуя, как с каждой неудачей нарастает раздражение вперемешку со страхом быть застигнутой врасплох снова. За одной из немногих незапертых дверей обнаружилась комната, заставленная коробками и старой мебелью, укрытой белыми чехлами, – но, порывшись в нескольких ящиках без всякой системы, я не нашла ничего, что могло бы иметь отношение к отцу, к Орлову или вообще к чему-то важному. Пыль, старые счета за коммунальные услуги десятилетней давности, сломанная лампа.

Я просидела там почти два часа, методично перебирая коробки, пока где-то в доме не хлопнула дверь, а следом раздались чьи-то удаляющиеся шаги – и, не рискуя проверять, кто это, я поспешила ретироваться, так и не найдя ничего стоящего.

Вернувшись в свою комнату, я опустилась на кровать, чувствуя, как разочарование смешивается с усталостью. Полдня потрачено впустую, а единственная реальная зацепка – та, что я нашла в ежедневнике, – по-прежнему оставалась без разгадки. За окном моросил серый, бесконечный дождь, и я, не в силах больше сидеть без дела, взяла с полки первую попавшуюся книгу, лишь бы занять голову хоть чем-то, кроме тревожных мыслей.

Вернулся Князь поздно, когда особняк уже погрузился в вечернюю тишину, а я коротала время за этой самой книгой, так и не прочитав больше пары страниц.

Вместо привычного стука горничной, он сам возник на пороге моей комнаты – без предупреждения, без стука, просто распахнул дверь и замер в проёме, заполняя собой всё пространство.

– Собирайся. Мы едем в клуб.

Я отложила книгу, стараясь не показать волнения.

– В «Элизий»?

– Именно, – он усмехнулся уголком губ. – Не бойся, сегодня это просто клуб, без аукциона.

Глава 12

Платье, которое мне принесли через полчаса, было чёрным, облегающим, с глубоким вырезом на спине, спускающимся почти до поясницы. Похожим на то, в чем я была на аукционе. Никаких украшений, кроме тонкой цепочки с крошечным бриллиантом, который ложился в ямочку между ключицами, как застывшая слеза. Я посмотрела на себя в зеркало и увидела ту самую женщину, что стояла на сцене «Элизия», только теперь в её глазах был не только страх, но и что-то ещё.

Машина ждала у подъезда. Князь сидел на заднем сиденье, небрежно листая что-то в телефоне. На нём был тёмно-серый костюм и чёрная рубашка без галстука – никаких масок, только он сам, опасный, как лезвие.

– Ты хорошо выглядишь, – бросил он, не поднимая глаз. – То, что нужно.

В его голосе я снова не уловила искренности. Скорее, оценку хозяина, проверяющего, хорошо ли сидит ошейник на породистом питомце.

«Элизий» без аукциона оказался совсем другим местом. Тот же зал, что я видела неделю назад из-под слепящих софитов, теперь тонул в приглушённом, почти интимном освещении – без праздничной мишуры, без золота и бархата, выставленных напоказ ради торгов. Только тихая, обволакивающая музыка, негромкий гул голосов и тяжёлые портьеры, разделяющие пространство на отдельные, укромные зоны.

Нас провели в отдельный кабинет на втором этаже – просторную комнату с панорамным окном, выходящим в главный зал, огромным диваном и низким столиком, на котором уже стояло шампанское в серебряном ведёрке.

Князь сел на диван, откинулся на спинку и жестом пригласил меня сесть рядом. Я подчинилась, хотя внутри всё дрожало.

Он едва заметно кивнул, и в ту же секунду свет в комнате стал мягче, а музыка – громче, тягучее, с низким, почти осязаемым ритмом, который отдавался где-то в груди. Из-за портьеры, которую я сначала не заметила, вышли две девушки. На них почти ничего не было – только тонкие цепочки на бёдрах и прозрачные накидки, которые ничего не скрывали.

Они начали танцевать не для показа, а будто исключительно друг для друга – медленно приближаясь, скользя ладонями по собственным телам, изгибаясь в такт музыке так плавно, что грань между танцем и чем-то более интимным стиралась на глазах. Одна из них запрокинула голову, длинные волосы рассыпались по спине, и в этом жесте было столько откровенной, бесстыдной чувственности, что я почувствовала, как жар подступает к щекам.

Я старалась смотреть куда угодно, только не на них – на бокал, на узор ковра, на собственные колени, – но взгляд то и дело возвращался против воли. Музыка обволакивала, густая, вязкая, и вместе с ней комната наполнялась чем-то плотным, почти осязаемым, что оседало на коже, как тонкая плёнка.

Одна из танцовщиц отделилась от подруги и медленно двинулась в сторону Князя. Она опустилась перед ним на колени, провела ладонями по его бёдрам, поднимаясь выше, и её тело изогнулось так близко к нему, что я отчётливо увидела, как её пальцы на мгновение легли на его грудь. Князь не отстранился – но и не потянулся к ней в ответ, оставаясь неподвижным, почти равнодушным, будто она была не более чем частью декораций этого вечера.

Но всё же что-то внутри меня сжалось, острое и неприятное, стоило её ладоням коснуться его. Я тут же одёрнула себя – глупо, нелепо, у меня нет никакого права на подобные чувства, – но само ощущение не спешило исчезать, продолжая тлеть где-то под рёбрами, пока я наблюдала за её движениями с плохо скрываемым напряжением.

Прошло, наверное, несколько минут после чего вторая девушка приблизилась ко мне, её бёдра покачивались в такт музыке, и я почувствовала запах её духов – сладкий, пряный, одурманивающий. Она наклонилась так близко, что её волосы коснулись моего плеча, и я инстинктивно отшатнулась – прямо в объятия Князя. Он поймал меня, его руки сомкнулись на моей талии, и я услышала его низкий смешок у самого уха.

– Ты напряжена, – прошептал он, и его дыхание обожгло мне шею. – Тебе не нравится?

– Я не привыкла к такому, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя пульс колотился где-то в горле, и я уже плохо понимала, что было тому виной – неловкость или что-то ещё, менее удобное для признания.

– Знаю. – Его пальцы скользнули по моему бедру, едва касаясь ткани платья. – Но твоё тело говорит обратное. Ты возбуждена.

Я замерла. Это не было вопросом, и от этого мне стало ещё более неловко.

– Нет, – ответила я, чувствуя, как горят щёки.

– Лжёшь. Я чувствую запах твоего возбуждения – сладкий, терпкий, он заполняет комнату. И если я сейчас проведу рукой у тебя между бёдер, мои пальцы станут влажными. Проверим? Или боишься, что я окажусь прав?

Вместо ответа я коротко мотнула головой – отрицая не столько его слова, сколько собственное желание, которое, казалось, заполнило всё пространство между нами.

Он усмехнулся – медленно, порочно, как сам дьявол, уверенный в своём превосходстве.

Я спрятала пальцы, ставя бокал на стол, чтобы хоть как-то скрыть дрожь.

– Хочешь, чтобы они ушли? – спросил он.

– Да, – вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать.

Что-то мелькнуло в его взгляде – короткое, удовлетворённое, – и он едва заметно повёл рукой. Девушки исчезли так же бесшумно, как появились.

Мы остались вдвоём в полумраке кабинета, и музыка теперь звучала глуше, словно доносилась из-под воды.

– Посмотри на меня, – приказал он.

Я колебалась ровно секунду, а потом подняла глаза. Он не прикоснулся ко мне – просто смотрел, и от этого взгляда, тяжёлого, изучающего, у меня перехватило дыхание.

– Ты боишься меня. Но при этом хочешь.

– Я вас не хочу, – сказала я поспешно, и сама себе не поверила.

– Ты можешь отрицать сколько угодно, но время всё расставит по местам. – Он провёл пальцами по моей скуле – легко, почти невесомо, – и наклонился к самому уху, так что его дыхание обожгло мне кожу. – У тебя впереди ещё почти целый месяц, чтобы осознать это. А я умею ждать.

Он выпрямился и отошёл к двери, оставляя меня стоять посреди кабинета с колотящимся сердцем и дрожащими пальцами. На пороге обернулся и добавил всё тем же ровным, непроницаемым тоном: