Текст книги "Право одной ночи (СИ)"

Автор книги: Кая Вереск

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 22

Он вернулся к обеду, как и обещал, и застал меня в гостиной за пустой чашкой чая – я так и не притронулась к книге, которую держала в руках просто для вида, всё это время репетируя про себя, как начну разговор.

– Собирайся, – сказал он вместо приветствия, останавливаясь в дверях. – Сегодня вечером приём в честь открытия новой галереи. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Слова признания, которые я так тщательно готовила весь день, застряли где-то в горле, вытесненные этой внезапной сменой планов.

– Сейчас? – переспросила я.

– Через два часа, – уточнил он, уже разворачиваясь к двери. – Платье принесут через полчаса.

Он ушёл, не дав мне времени возразить или напомнить о разговоре, который я откладывала слишком долго, и я осталась сидеть с ощущением, что важные слова снова придётся отложить – теперь уже до завтра.

Платье оказалось тёмно-синим, почти чёрным, с открытыми плечами и длинным разрезом, обнажавшим ногу при каждом шаге. Собираясь, я то и дело ловила себя на мысли, что готовлюсь не к очередному эпизоду игры, а к свиданию, на котором действительно хочется произвести впечатление.

Галерея, куда мы приехали, сияла белым светом софитов, отражавшимся в бокалах шампанского и драгоценностях гостей. Князь вошёл в этот зал так, как входил всегда, – уверенно, без малейшего усилия привлечь внимание, и всё же взгляды тянулись к нему сами собой, будто притянутые невидимой силой.

Я вдруг увидела его глазами посторонних людей – не как своего тюремщика, не как хозяина дома, где я жила чужой жизнью, а как мужчину: высокого, широкоплечего, в безупречно сидящем костюме, с той резкой, породистой красотой, что не нуждалась в улыбке или усилии, чтобы производить впечатление. Раньше я слишком боялась его, чтобы замечать это, а теперь, наблюдая, как женщины у бара оборачиваются, провожая его взглядом, как одна из них, высокая блондинка в красном платье, задержала руку на его предплечье на секунду дольше необходимого, здороваясь, я почувствовала укол ревности.

– Кто это? – спросила я неожиданно для себя самой..

– Партнёр по одному из старых проектов, – ответил он, окинув блондинку равнодушным взглядом. – А что?

– Ничего, – соврала я, отворачиваясь к бару, лишь бы не видеть, как она снова смотрит в нашу сторону.

– Ты ревнуешь, – вдруг сказал он, глядя на меня с тем самым прищуром, каким обычно вылавливал в собеседнике то, что тот пытался скрыть.

– Вовсе нет, – возразила я слишком быстро, чтобы это прозвучало убедительно.

На его губах промелькнула довольная ухмылка, прежде чем он отставил бокал, взял мою руку и переплёл свои пальцы с моими – жест, который блондинка у бара не могла не заметить.

– Хорошо, – сказал он тихо, наклонившись к моему уху. – Будем считать, что мне показалось.

Я не нашлась с ответом, чувствуя, как щёки заливает предательский жар, а где-то в груди, вопреки всему здравому смыслу, разливается тепло от того, с какой лёгкостью он выбрал меня – при всех этих красивых, уверенных в себе женщинах – своей единственной спутницей.

Глава 23

Весь остаток вечера он не отпускал моей руки. Мы переходили от группы к группе гостей, и он представлял меня коротко, буднично – «Мира», – без лишних подробностей, но каждый раз, произнося это имя, слегка сжимал мою ладонь, будто напоминая, что оно, пусть и фальшивое, теперь принадлежит только ему.

Разговоры вращались вокруг искусства, инвестиций, чужих скандалов – тем, в которых я постепенно научилась ориентироваться настолько, что уже не боялась вставить пару реплик от себя, не опасаясь спалиться. В какой-то момент, когда мы стояли у одной из картин – абстрактного полотна в багровых тонах, – он наклонился и тихо спросил, что я о ней думаю.

– Слишком много крови для украшения гостиной, – сказала я, не подумав, и тут же испугалась собственной прямоты.

Он рассмеялся – коротко, искренне, привлекая пару удивлённых взглядов от ближайших гостей, – и это было настолько неожиданно, настолько не вязалось с его обычной сдержанностью на публике, что я почувствовала мимолётную, глупую гордость за то, что сумела вызвать этот смех.

Домой мы вернулись около полуночи, и, пока машина везла нас через притихший город, я то и дело ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Впервые за все эти годы я чувствовала себя почти счастливой.

Уже в спальне, снимая серьги перед зеркалом, я снова вспомнила про разговор, который откладывала весь день. Пора было сказать правду – сегодня, сейчас, пока хватало смелости, рождённой этим на удивление лёгким, почти счастливым вечером.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – начала я, оборачиваясь к нему.

– Слушаю.

Телефон на тумбочке вдруг завибрировал – резко, будто разрезая эту хрупкую тишину.

Я взглянула на экран прежде, чем успела остановить себя.

Незнакомый номер. Тот самый.

Сердце дрогнуло, но я, не раздумывая, потянулась и перевернула телефон экраном вниз, заглушая вибрацию под ладонью.

– Не важно, – сказала я. – Это подождёт до завтра.

Он приподнял бровь, но не стал спрашивать, кто звонил, – вместо этого подошёл ближе, останавливаясь напротив меня и напоминая о моих же словах:

– Так что ты хотела мне рассказать?

– Это тоже может подождать, – сказала я тихо.

Он не стал настаивать. Шагнув ближе, он вытащил шпильку из моих волос – одну, потом другую. Тёмные пряди рассыпались по плечам, и он привлёк меня к себе, не говоря больше ни слова.

Его пальцы скользнули по моей спине, находя застёжку платья, и ткань с тихим шорохом соскользнула на пол.

Он подхватил меня на руки и понёс к кровати, не отрываясь от губ, и телефон, всё ещё лежавший экраном вниз на тумбочке, остался позади – вместе со всеми вопросами, которые я себе задать не позволила.

Проснулась я поздно – впервые за долгое время по-настоящему выспавшаяся, без привычной тревоги, тянущей из сна раньше времени. Князя рядом не было, судя по всему, он поднялся ещё на рассвете, а сквозь неплотно задёрнутые шторы уже пробивался яркий утренний свет.

Я потянулась за телефоном, вспомнив о вчерашнем звонке, который отложила до утра.

Три пропущенных вызова. Всё с того же незнакомого номера.

Сердце сжалось от предчувствия чего-то важного. Я набрала номер, прижав трубку к уху и одновременно накидывая халат.

– Тая, – голос Павел Сергеевича прозвучал в трубке ровно, спокойно, будто он и не пропадал вовсе. – Прости, что не отвечал раньше – были обстоятельства. Нам нужно встретиться.

– О чём вы хотите поговорить? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

– О том, что тебе давно следовало узнать, – ответил он просто. – О твоём отце. И о человеке, в чьём доме ты сейчас живёшь.

– Хорошо, – сказала я после паузы. – Куда приехать?

– Отель «Метрополь», номер шестьсот двенадцать, – ответил он. – Приезжай сегодня, одна. Я буду ждать.

Он отключился, не дожидаясь моего ответа, а я осталась сидеть на кровати, сжимая в руке замолчавший телефон, чувствуя, как решимость, с которой я только что настраивалась на честность, рассыпается под тяжестью нового, куда более тревожного вопроса.

Глава 24

Я долго сидела, глядя на потухший экран телефона, прежде чем заставила себя подняться. Собраться заняло не больше десяти минут – обычные темные джинсы, рубашка, плащ. Спустившись вниз, я нашла Марину Петровну и как можно небрежнее сообщила, что хочу проехаться по магазинам, раз уж выдался свободный день. Она кивнула, ничего не заподозрив, и вызвала машину – ту же, что возила меня всегда.

Водителю я снова назвала не тот адрес – на этот раз ближе к центру, подальше от отеля, – и, выйдя у первого попавшегося торгового центра, поймала такси на соседней улице. Получится ли обмануть Князя во второй раз так же легко, как в первый, я не знала, но выбора не оставалось: рисковать тем, что кто-то узнает о встрече раньше времени, было куда опаснее.

Отель «Метрополь» встретил меня неизменной роскошью, неслышный, вышколенный персонал за стойкой. Я поднялась на нужный этаж, чувствуя, как с каждым шагом по мягкому ковру нарастает тревога, смешанная с чем-то похожим на решимость.

Дверь номера шестьсот двенадцать открылась после первого же стука.

Павел Сергеевич выглядел иначе, чем при нашей первой встрече, – без пальто, в простой рубашке и брюках, сейчас он казался почти расслабленным.

– Спасибо, что приехала, – сказал он, отступая, чтобы впустить меня внутрь. – Присаживайся. Я закажу чай, если хочешь.

– Не хочу чай, – ответила я, оставаясь стоять посреди комнаты. – Хочу правду. Вы сказали, что знаете, что случилось с моим отцом.

Он кивнул, не выказав ни малейшего раздражения от моей резкости, и опустился в кресло у окна, жестом предложив мне сесть напротив. Я осталась стоять ещё несколько секунд, но потом всё же села – ноги внезапно стали слишком слабыми, чтобы держать меня дальше.

– Двадцать лет назад, – начал он, – твой отец, я и человек, которого ты знаешь как Князя, были партнёрами. Втроём поднимали строительный бизнес – тот, что позже перерос в нечто гораздо большее и не всегда законное. Мы были друзьями. Начинали почти с нуля, втроём против всего мира.

– Мой отец не имел отношения ни к чему подобному, – возразила я. – Он был архитектором, а не бандитом.

– Твой отец ушёл из дела, когда родилась ты, – сказал Павел Сергеевич мягко, почти сочувственно. – Хотел дать тебе другую жизнь. Мы с Игорем остались.

Имя резануло слух – я никогда прежде не слышала, чтобы Князя называли по имени, и на мгновение с трудом соотнесла это простое, человеческое «Игорь» с тем человеком, которого знала.

– Три года назад, – продолжил он, – твой отец узнал о сделке, которая могла стоить Игорю не только бизнеса, но и свободы. Он не смог просто закрыть на это глаза и пришёл к Игорю, чтобы поговорить, предупредить, может быть, отговорить от того, во что тот ввязался.

– И что случилось? – спросила я, чувствуя, как голос садится до шёпота.

Павел Сергеевич посмотрел на меня долгим, полным сочувствия взглядом, и в этом взгляде было столько отработанной, убедительной боли, что я не могла найти в нём ни единой фальшивой нотки.

– Через три недели твоего отца не стало, – сказал он тихо. – И, зная Игоря так, как знаю его я, мне трудно поверить, что это простое совпадение.

Комната будто накренилась, и я вцепилась пальцами в подлокотники кресла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Вы хотите сказать, что Князь убил моего отца, – произнесла я, и собственный голос показался мне чужим, доносящимся откуда-то издалека.

– Я не могу утверждать это наверняка, – сказал Павел Сергеевич, – но слишком много совпадений, чтобы считать это случайностью. Твой отец узнал то, что могло навредить Игорю, – и через три недели его не стало.

Он подался вперёд, и его голос понизился до почти интимного, доверительного тона.

– Я знал твоего отца двадцать лет, Тая. Он был мне почти братом. С тех пор как его не стало, я ищу способ добраться до правды – но одному мне не пробиться через стену, которой Игорь окружил себя. Мне нужна помощь. Кто-то внутри его дома, кому он доверяет.

Я подняла на него взгляд, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное.

– Вы хотите, чтобы я шпионила за ним?

Глава 25

– Я хочу, чтобы восторжествовала справедливость, – ответил Павел Сергеевич мягко. – А для этого нужны доказательства. У Игоря наверняка сохранились документы, связанные с теми годами, – то, что он не рискнёт держать в открытом доступе, но и не станет уничтожать полностью.

– И вы хотите, чтобы я их нашла.

– Я хочу, чтобы ты узнала правду, – поправил он. – Но решать тебе. Я не заставляю. Просто предлагаю способ узнать, что на самом деле случилось с твоим отцом, вместо того чтобы жить дальше в неведении.

Я молчала, глядя на свои руки, судорожно вцепившиеся в подлокотники кресла. Всё во мне сопротивлялось этой мысли – сама идея использовать доверие, которое начало между нами образовываться, для того, чтобы предать его, казалась чем-то грязным, недостойным даже той мести, ради которой я сюда пришла три недели назад.

Но тут же, будто в противовес этому сопротивлению, всплывало другое: лицо отца на старой фотографии, его последние недели, полные азарта и планов на будущее, оборванные так внезапно и жестоко. Если Павел Сергеевич прав – если Игорь Князев действительно позволил этому случиться, или, хуже того, сам приложил к этому руку, – то он не заслуживал этого доверия.

– Мне нужно подумать, – сказала я наконец, поднимаясь с кресла.

– Разумеется, – ответил он, тоже вставая. – Но не думай слишком долго, Тая. Может быть слишком поздно.

Он проводил меня до двери, и, уже стоя на пороге, я обернулась.

– Почему вы ждали три года? – спросила я. – Если знали правду всё это время, почему не пришли ко мне раньше?

Что-то мелькнуло в его лице – быстрая, едва уловимая тень, – прежде чем он ответил.

– Я не знал, где тебя искать, – сказал он просто. – А когда наконец узнал – узнал и то, что ты уже сама нашла дорогу в его дом. Оставалось только ждать удобного момента, чтобы с тобой поговорить.

Ответ прозвучал логично, даже сочувственно, но что-то в этой краткой заминке перед ним засело у меня в памяти занозой, которую я пока не могла ни объяснить, ни забыть.

Всю дорогу до особняка я просидела, глядя в окно такси невидящим взглядом, прокручивая в голове каждое слово Павла Сергеевича, пытаясь найти в них трещину, за которую можно было бы зацепиться, – но чем больше я вспоминала разговор, тем убедительнее он казался.

В особняке Марина Петровна сообщила, что Князь уже вернулся и ждёт меня к обеду, и я поднялась к себе – переодеться, привести мысли в порядок, придумать хоть какое-то объяснение своему отсутствию, если понадобится.

Он сидел за столом, когда я вошла в столовую, – как обычно, безупречный, спокойный, – и при виде меня поднялся навстречу с той непривычной теплой улыбкой, которая появилась после вчерашней ночи.

– Как прошёл день? – спросил он, целуя меня в висок так буднично, будто делал это уже сотню раз, а не впервые в жизни.

Я замерла на мгновение, чувствуя, как это простое, нежное прикосновение сталкивается лбом к лбу с тем, что я только что услышала о нём в номере отеля.

– Спокойно, – ответила я, отводя взгляд к сервированному столу, лишь бы не встречаться с его глазами. – Гуляла по магазинам.

Ложь далась мне легче, чем я ожидала, – возможно, потому что впервые за всё это время лгала не из страха разоблачения, а из необходимости выиграть время, чтобы разобраться в собственных чувствах.

– Что-нибудь купила? – спросил он, усаживаясь напротив.

– Не нашла ничего интересного, – сказала я.

Он кивнул, не выказав ни капли подозрения, и завтрак – вернее, поздний обед – потёк в привычном русле коротких, ничего не значащих фраз. Но я то и дело ловила себя на том, что разглядываю его лицо чуть дольше обычного, будто ища в нём подтверждение или опровержение всему, что услышала от Павла Сергеевича, и не находила ничего однозначного. Ни явной вины. Ни очевидной невинности. Просто человек, которого я, кажется, уже не могла судить объективно, как бы ни старалась.

Глава 26

Следующие несколько дней дались мне тяжелее, чем я ожидала.

Внешне ничего не изменилось – мы всё так же завтракали вместе, обмениваясь короткими репликами о планах на день, проводили вместе вечера, а ночи заканчивались в одной постели, – но внутри меня будто поселился холодный, тревожный сквозняк, который я не могла унять, сколько ни пыталась.

Я старалась не отстраняться слишком явно – боялась выдать себя раньше времени, – но, видимо, справлялась хуже, чем думала.

На третий вечер, за ужином, он отложил приборы и посмотрел на меня с тем внимательным, изучающим прищуром, который я так хорошо успела изучить.

– Ты стала другой, – сказал он тихо. – После нашей первой ночи.

Сердце дрогнуло – не от страха разоблачения, а от того, как много скрывалось за этой короткой фразой.

– Не заметила, – солгала я, чувствуя, как под его взглядом становится трудно дышать.

– Ты постоянно отводишь глаза. Не договариваешь фразы до конца. – Он помолчал, и что-то в его лице на мгновение стало жёстче обычного. – Ты пожалела?

– Дело не в этом, – сказала я поспешно, не готовая ни подтвердить, ни опровергнуть его слова полностью.

– Тогда в чём? – спросил он, и в его голосе впервые за все эти дни прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу, тщательно спрятанную за привычной резкостью.

– Ничего, – сказала я. – Просто устала.

Он смотрел на меня ещё долгую секунду, и я видела, как в его глазах происходит какая-то внутренняя борьба – между желанием надавить, потребовать правды, и чем-то более осторожным, почти робким, чего я никогда прежде в нём не замечала.

– Как скажешь, – произнёс он наконец, и в этой короткой фразе, лишённой всякой теплоты, я услышала эхо той самой ледяной интонации, с которой он встретил меня в день аукциона.

Остаток ужина прошёл в тишине, куда более тяжёлой, чем любое из наших прежних напряжённых молчаний, и я чувствовала, как с каждой минутой между нами вырастает стена, рождённая недоверием, которое я не могла ни объяснить ему, ни просто отбросить.

Глава 27

Следующие два дня он почти не смотрел в мою сторону за завтраком, а по ночам оставался в своём крыле – впервые с той самой первой ночи. Я говорила себе, что так проще, что дистанция даёт мне время разобраться в собственных мыслях, но каждый вечер, ложась одна в холодную постель, я чувствовала, как эта дистанция ранит куда сильнее, чем я готова была признать.

На третий вечер он вызвал меня в кабинет – коротко, через горничную, без объяснений, – и что-то в самой этой формальности, в этом возврате к прежним, холодным методам общения, заставило меня сжаться в предчувствии чего-то плохого.

Он стоял у камина с бокалом виски в руке, и что-то в его движениях выдавало, то, что он не совсем трезв. Таким я его никогда не видела.

– Ты хотел поговорить? – спросила я, останавливаясь у порога.

– Нет, – ответил он, не оборачиваясь. – Хотел напомнить тебе кое о чём.

Он повернулся, и от того, как он на меня посмотрел мне стало не по себе.

– Помнишь наш разговор в машине? – спросил он. – Я обещал, что за нарушения положено наказание.

Сердце ухнуло вниз – я помнила этот разговор слишком хорошо, и всё это время где-то в глубине сознания ждала, когда он о нём вспомнит.

– И? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжалось.

– Ты так и не отработала его, – сказал он. – А у каждого нарушения рано или поздно наступают последствия.

Он сделал глоток, не отрывая от меня взгляда.

– Твоё наказание, – произнёс он. – Станцуй для меня. Здесь. Сейчас. Медленно раздеваясь.

Я замерла, чувствуя, как внутри поднимается что-то среднее между страхом и горькой, разъедающей обидой, как земля будто уходит из-под ног. Ещё недавно этот человек целовал мой лоб, засыпая рядом со мной, а теперь стоял передо мной с этим ледяным, отчуждённым лицом и требовал того, о чём я и подумать не могла после всего, что между нами случилось.

– Зачем? – спросила я. – Чтобы унизить меня?

– Чтобы напомнить, кому ты принадлежишь на этот месяц, – ответил он. – Кажется, ты начала об этом забывать.

Что-то во мне сломалось при этих словах – тихо, но бесповоротно. Все эти дни близости, вся эта хрупкая нежность – неужели это было лишь очередной игрой, способом держать меня на коротком поводке?

Я молчала, глядя на него, и видела перед собой не человека, с которым провела последние ночи, а того самого хищника из тёмной ложи «Элизия» – холодного, расчётливого, готового напомнить о своей власти в любой удобный момент.

Внутри всё как будто оцепенело, стоило пальцам коснуться молнии на платье. Ткань медленно поползла вниз, и вместе с ней с меня будто сходила кожа – слой за слоем, оставляя после себя только пустоту.

Глава 28

Стоять перед ним в одном белье было всё равно что стоять на ледяном ветру – холод, исходивший от него, казалось, проникал под кожу, добираясь до самых костей. Он смотрел, не отрываясь, и в его глазах не осталось ни капли того тепла, что я видела в последние дни, – только тяжёлое, безмолвное ожидание.

Закрыть глаза оказалось проще, чем выдерживать этот взгляд.

Руки поднялись к волосам сами, вытащили заколку, и пряди рассыпались по плечам. Движения были плавными, но пустыми – так танцуют куклы, которых дёргают за ниточки. Разворот спиной к нему. Пальцы, коснувшиеся застёжки бюстгальтера. Тишина, в которой треск дров в камине звучал громче любого крика.

– Дальше, – произнёс он.

Я подняла на него взгляд – впервые за всё это время – и замерла. В его глазах, расширенных, почти безумных, больше не было ни льда, ни привычного контроля – только тёмная, голодная, отчаянная одержимость.

Застёжка поддалась, и тонкая полоска кружева соскользнула с плеч, упав к ногам. Я не стала прикрываться – в этом уже не было смысла.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о музыке – но вместо неё в тишине раздавался только треск дров. Я закрыла глаза и сделала движение бёдрами – медленное, текучее, как учили танцовщицы в «Элизии». Одно. Второе. Руки скользнули по телу вверх, к шее, к лицу, – жест, который когда-то казался мне верхом порочности, а теперь ощущался как ритуал прощания с самой собой.

Я не открывала глаз. Не хотела видеть его лица. Просто двигалась в этом безмолвном, призрачном танце, где не было ни музыки, ни желания, ни меня самой.

А потом его шаги раздались за спиной – резкие, быстрые, – и в следующую секунду он развернул меня к себе, впиваясь в губы поцелуем.

Поцелуй был властным, жёстким, требовательным – в нём не было ни нежности, ни теплоты – только желание утвердить свою власть, напомнить, кто здесь хозяин.

И я ответила. Механически, бездумно, как отвечает тело, которое помнит то, что разум уже отверг. Мои губы раскрылись навстречу, но внутри ничего не дрогнуло – ни тепла, ни страха, ни того пьянящего предвкушения, что охватывало меня раньше от одного его прикосновения. Только пустота. Та самая, что осталась после его слов про наказание.

Он почувствовал это сразу – как чувствуют внезапный холод от распахнувшегося окна. Его пальцы, сжимавшие мои плечи, дрогнули, а потом он отстранился – резко, будто обжёгся.

– Хватит, – произнёс он, и голос прозвучал совсем иначе: сдавленно, надломленно, как у человека, который только что осознал, что натворил.

– Одевайся, – сказал он тише, отступая ещё на шаг и отворачиваясь к камину. – Пожалуйста.

Я наклонилась за платьем, чувствуя, как дрожат пальцы, и в этой дрожи было всё: и обида, и опустошение, и что-то ещё – крошечная, едва тлеющая искра надежды, которую я не позволила себе замечать.

– Зачем тебе это было нужно? – спросила я, застёгивая молнию непослушными пальцами. – Чтобы доказать, что можешь сломать меня в любой момент?

Он молчал, стоя у камина, и его обычно прямые, несгибаемые плечи сейчас были опущены, будто придавлены тяжестью.

– Или чтобы почувствовать хоть какую-то власть над тем, что тебе неподвластно? – добавила я тише, и, судя по тому, как напряглась его спина, эта догадка оказалась куда ближе к правде, чем он готов был признать.

Он не обернулся.

– Уходи, – произнёс он наконец, и голос его прозвучал устало, почти сломленно, лишённый всякой властности, что обычно наполняла каждое его слово. – Пока я не сказал того, о чём мы оба пожалеем.

Я стояла ещё секунду, глядя на его согнутую спину, ожидая – сама не зная чего: объяснения, извинения, хоть какого-то слова, которое помогло бы мне понять, что между нами только что произошло. Но он молчал, и это молчание сказало мне больше, чем любые слова.

Я вышла из кабинета, не оглядываясь, и, только оказавшись в коридоре, позволила себе прислониться к стене и перевести дыхание. Внутри всё ещё была та же пустота – но теперь в неё медленно, неотвратимо начинала просачиваться злость. Не столько на него, сколько на себя саму – за то, что позволила этой игре, этому дому, этому человеку стать чем-то большим, чем просто средством для мести.

Добравшись до своей комнаты, я закрыла дверь и, впервые за долгое время, дала волю слезам, которые сдерживала весь этот вечер. Плакала не о том унижении, что произошло в кабинете, – а о той наивной, глупой надежде, что я осмелилась испытать за последние дни, поверив, что за холодной бронёй скрывается что-то настоящее.