Текст книги "Право одной ночи (СИ)"

Автор книги: Кая Вереск

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Кая Вереск
Право одной ночи

Глава 1

Дождь барабанил по карнизу – монотонно, настойчиво, как напоминание о том, что я больше не могу ждать.

Я сидела на полу своей съёмной квартиры, скрестив ноги, и смотрела на разложенные вокруг листы. Три года моей жизни, уместившиеся в газетные вырезки, зернистые фотографии и страницы, исписанные моим собственным почерком. Всё это время я собирала эту мозаику, и каждый фрагмент вёл к одному имени.

Игорь Князев. Известного как Князь.

Пальцы сжали последнюю фотографию – ту, что сделали за месяц до смерти отца. Снимок любительский, размытый, но выученный наизусть до последней царапины на плёнке. Отец выходит из чёрного «Мерседеса». Рядом – мужчина в тёмном пальто. Лица не разобрать, только силуэт, но подпись на обороте, сделанная рукой частного детектива, не оставляла сомнений: «Это Князь».

После этой встречи отец прожил ровно три недели, а потом его нашли в собственном кабинете с пистолетом в руке и официальным заключением следователя, в котором коротко и равнодушно значилось: «Самоубийство».

Я не поверила ни единому слову.

Отец не застрелился бы. Не тот человек. Он каждое утро начинал с пробежки, чертил эскизы до глубокой ночи и за две недели до смерти говорил о новом проекте с таким азартом, что я смеялась, глядя на него. Он не оставил бы меня. Не так.

Часы показывали начало четвёртого. За окном, перебивая шум дождя, уже начинали шуметь первые машины, а я всё сидела, обхватив колени руками, и прокручивала в голове то, что знала. Клуб «Элизий». Попасть туда можно было только через аукцион – тот самый, о котором шептались в определённых кругах. Раз в месяц там выставляли на продажу девушек, и Князь тоже участвовал в торгах.

Если он виновен в смерти отца – а сомнений в этом почти не оставалось, – аукцион становился единственным шансом. Единственным способом подобраться к нему на расстояние удара. Стать его покупкой. Войти в дом, найти доказательства и уничтожить его так же, как он уничтожил мою семью.

Поднявшись с пола, я размяла затёкшие ноги и подошла к окну. Дождь стекал по стеклу мутными дорожками, город внизу дрожал в огнях фонарей, а я не могла больше сидеть сложа руки. Мне понадобится помощь в чужом городе, а довериться я могла только одному человеку – Алисе, с которой мы делили комнату в студенческие годы и близко сдружились, пока она не уехала в Москву искать работу, а я осталась дома. Созванивались мы теперь редко, встречались ещё реже, но кое-что не меняется, сколько бы лет ни прошло.

На следующее утро я позвонила Алисе, а через два дня мой чемодан уже стоял у двери. Билет до Москвы лежал в кармане – туда мне и предстояло лететь, чтобы оказаться в одном городе с человеком, который возможно знал правду о смерти отца.

Мы встретились в кофейне на Патриарших – месте, которое Алиса всегда выбирала, когда я приезжала к ней в гости: тихое, привычное, за одним и тем же столиком у окна. Теперь здесь пахло не только кофе и ванилью, но и страхом.

Алиса, как оказалось, год назад работала администратором в элитном отеле при клубе и видела Князя собственными глазами. Я только что изложила ей свой план и теперь ждала вердикта, глядя, как в чашке медленно остывает кофе.

– Ты спятила, – сказала она наконец. – Ты хочешь, чтобы он тебя купил. Ты понимаешь, что это значит? Ты станешь вещью. Товаром. Ты понимаешь, что с тобой сделают, если план провалится?

Я рассеянно помешала остывший капучино, собираясь с мыслями. Вкуса я не чувствовала уже давно – последние три года.

– Мне нужно попасть в его дом. Другого пути я не нашла. Если ты знаешь другой – скажи.

Алиса долго молчала, вглядываясь в моё лицо так пристально, словно что-то в нем искала и вздохнула.

– Я видела девушек, которых он выбирал. Всегда брюнетки. Волосы длинные, ниже плеч. И одеты всегда вызывающе – облегающие платья, яркая помада. Скромных он не любит.

Она помолчала, покрутила чашку в пальцах.

– Ты на них совсем не похожа.

Подняв глаза я встретилась со своим отражением в тёмном стекле окна: оттуда на меня смотрела шатенка с небрежным пучком на затылке, без косметики, в простом свитере – обычная, незаметная, совсем не похожая на тех женщин, что привлекали Князя. Но это можно было исправить.

Следующие дни превратились в лихорадочную подготовку. Каждый вечер перед зеркалом узнавать себя становилось всё труднее.

Парик купила в обычном магазине – не самый дорогой, но из натуральных волос, выглядевших правдоподобно. Дома, надев его, я долго стояла перед зеркалом, привыкая к незнакомке с чёрными длинными волосами.

Впервые за три года я накрасила губы яркой помадой – той самой, что нашла в видео по макияжу. «Smoky eyes», – повторяла блогер с экрана, и я послушно водила кисточкой по веку, стирала, начинала заново, пока стрелки не легли ровно. Платье я заказала в интернет-магазине – чёрное, облегающее, с глубоким вырезом на спине. Стоило его надеть, как собственное отражение стало чужим. Чужое лицо, чужие волосы, чужая уверенность во взгляде. Но именно эта незнакомка должна была выйти на сцену «Элизия».

На работе я взяла отпуск за свой счёт – сказала, что нужно решить семейные дела. Начальница поверила, только спросила, всё ли в порядке. «Всё хорошо», – соврала я и закрыла за собой дверь мастерской, надеясь, что через неделю вернусь в неё прежней.

Я не знала тогда, что прежней уже не буду никогда.

Глава 2

За три дня до аукциона Алиса принесла приглашение. Я не спрашивала, как она его достала – по её лицу было видно, что она почти не спала последние дни и, кажется, до последнего надеялась, что я одумаюсь. Но я не стала допытываться. Мне хватало собственных демонов.

– Это последний шанс передумать, – она протягивала мне чёрный конверт. Пальцы у неё дрожали. – Ты ещё можешь просто уехать. Забыть всё. Твой отец не хотел бы…

– Мой отец мёртв, – ответила я, забирая конверт. Мои пальцы, в отличие от её, не дрожали. Я тренировалась и этому. – И я хочу знать, почему.

В конверте лежала карточка из плотного чёрного картона с золотым тиснением: «Элизий. 3 ноября. Полночь». И адрес.

Вечером третьего ноября я стояла перед зеркалом: парик – идеально уложенные чёрные волны, тяжёлые и блестящие, макияж – безупречный, делающий лицо старше и опаснее. Платье облегало тело, словно вторая кожа, туфли добавляли роста и меняли походку.

– Тая, – прошептала я своему отражению. – Ты всего лишь проведёшь с ним одну ночь. Одна ночь – небольшая плата за правду.

Лучи фар выхватывали из темноты мокрый асфальт, голые ветви деревьев и высокий чугунный забор, за которым начинался «Элизий». Машина остановилась. Я вышла под дождь, и холодные капли забарабанили по обнажённым плечам – отрезвляюще, резко. На мгновение я замерла, чтобы проститься с прежней Таей. А потом сделала шаг вперёд, и ворота распахнулись, впуская меня в мир красного бархата, приглушённого золотого света и тяжёлого пряного аромата, от которого голова начинала кружиться быстрее, чем от шампанского.

Швейцар в маске проверил моё приглашение и жестом указал вглубь коридора. Я шла по мягкой ковровой дорожке, и с каждым шагом прежняя жизнь отступала дальше. Гости – мужчины во фраках, женщины в вечерних платьях, все в масках – двигались по залу, не глядя друг на друга. Все взгляды были устремлены на сцену, где уже покачивались под музыку первые девушки.

В зоне ожидания за кулисами собрались те, кто выйдет позже.

– Первый раз? – спросила одна, с короткой стрижкой и татуировкой змеи на ключице.

– Да.

– Не бойся. Главное – смотри прямо. Они это любят.

– Я не боюсь.

Она усмехнулась, и в её усмешке мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Тогда ты либо глупая, либо сумасшедшая. Удачи, новенькая.

Объявили моё имя – фальшивое, чужое, которое всё ещё резало слух, несмотря на все репетиции перед зеркалом. Мира Соболева. Тая осталась где-то там, за воротами этого места, а здесь, под слепящим светом софитов, стояла женщина, которой никогда не существовало.

Я шагнула вперёд, и свет ударил в глаза – резкий, беспощадный, выжигающий всё лишнее. На мгновение я перестала видеть зал, только белое марево перед глазами и гулкий стук собственного сердца где-то в горле. А потом зрение вернулось, и я увидела их.

Мужчины в дорогих костюмах, женщины в масках, блеск драгоценностей, приглушённый золотистый свет, запах шампанского и духов вперемешку с чем-то пряным и тёмным. Всё это напоминало театр, только здесь продавали не билеты на спектакль, а живых актрис. Мужчины поднимали таблички с номерами – лениво, со знанием дела, как на скучном аукционе антиквариата. Ведущий, лощёный и улыбчивый, выкрикивал суммы, и цифры взлетали одна за другой: миллион, два, два с половиной. Они звучали как удары молотка по дереву – глухо, тяжело, неотвратимо.

Но я почти не слышала их, потому что мой взгляд был прикован к тёмной ложе наверху.

Там, над залом, в глубоком кресле, обитом тёмным бархатом, сидел человек в чёрной маске – такой же, как у всех гостей, без украшений, без намёка на индивидуальность, – и всё же его невозможно было спутать ни с кем другим. Никто в этом зале не держался с такой спокойной, почти ленивой властностью, никто не смотрел на происходящее так, словно всё вокруг – и сцена, и торги, и люди, – существовало лишь для его развлечения.

Князь.

Его взгляд давил – тяжёлый, почти физически ощутимый. От него хотелось то ли спрятаться, то ли, наоборот, расправить плечи. Я выбрала второе. Вскинула подбородок, расправила плечи и посмотрела прямо в эти глаза. Секунда. Две. Пять. Целая вечность, в которую уместилось всё: мой страх, моя ненависть, моя надежда и – где-то на самом дне – странное, пугающее чувство, будто я стою на краю пропасти и вот-вот шагну в неё по собственной воле.

А потом из зала раздался голос:

– Три миллиона!

Я вздрогнула и перевела взгляд. В первом ряду, за столиком, накрытым белоснежной скатертью, сидел мужчина в бордовом фраке – грузный, пожилой, с толстыми пальцами, унизанными перстнями. Его лицо лоснилось в золотистом свете, а улыбка была такой, что у меня всё внутри сжалось в ледяной ком. Так улыбается человек, который точно знает: он получит то, за что заплатил.

Зал вокруг зашелестел. Я услышала, как одна из девушек за кулисами ахнула, а другая прошептала: «Только не Лысый... бедняжка». Распорядительница рядом со мной перестала улыбаться и отвела глаза.

– Кто это? – спросила я, едва шевеля губами.

– Вадим Аркадьевич, – ответила она коротко. – Бизнесмен. Постоянный клиент. Девочки после него… долго восстанавливаются.

Долго восстанавливаются. Эти два слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

– Три миллиона – раз! – ведущий взмахнул молотком.

– Три с половиной! – раздалось с другого конца зала. Высокий мужчина в сером костюме поднял табличку. Лысый обернулся, оскалился и бросил:

– Четыре.

– Четыре с половиной! – не уступал второй.

Я стояла на сцене, и моё сердце колотилось где-то в горле, пока цифры летали над моей головой, как теннисный мяч. Четыре миллиона восемьсот тысяч. Пять миллионов. Пять миллионов двести.

Лысый снова поднял табличку и рявкнул:

– Шесть!

Публика стихла.

Его соперник покачал головой и отказался от дальнейшей борьбы.

Ведущий поднял молоток:

– Шесть миллионов – раз! Шесть миллионов – два…

Глава 3

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то хлопал Лысого по плечу, кто-то поздравлял, женский смех звенел где-то у бара. А я стояла на сцене и не могла пошевелиться. Внутри всё рухнуло. Надежда, которая только что вспыхнула, погасла с такой скоростью, что мне показалось, будто меня ударили под дых. Он поднял руку. Он сделал ставку. А потом просто позволил другому меня забрать. Почему? Зачем он вообще вмешался, если не собирался идти до конца?

Грачёв повернулся ко мне и подмигнул – медленно, смакуя момент, как гурман перед изысканным блюдом. А потом поднялся и отвесил шутовской поклон залу.

Меня развернули за плечи и повели прочь. Ноги стали ватными, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по колено в воде. У самого края сцены я успела бросить последний взгляд на тёмную ложу – она была пуста. Князь исчез. Просто встал и ушёл, словно всё, что здесь произошло, больше его не занимало.

Мне завязали глаза чёрной лентой, и мир исчез – не сразу, а постепенно, словно кто-то медленно выкручивал ручку громкости, оставляя меня наедине с собственным дыханием и оглушительным стуком сердца. В этой внезапной темноте всё остальное стало острее, резче, ближе: звук шагов, запахи, прикосновения чужих рук, которые вели меня по бесконечному, как мне казалось, коридору. Руки были вежливыми, но равнодушными – так ведут не человека, а дорогую мебель, которую боятся повредить до прибытия заказчика.

Где-то впереди хлопнула дверь, и уличный воздух ударил в лицо, принося с собой запах мокрого асфальта и бензина, смешанный с ноябрьской сыростью. Я вдохнула его полной грудью, надеясь, что холод отрезвит меня, прогонит липкий страх, расползающийся по телу, но страх не уходил – он лишь затаился, свернулся где-то в животе ледяным клубком, ожидая своего часа.

Меня усадили в машину, и кожаное сиденье, которое, наверное, должно было казаться роскошным, обожгло холодом даже сквозь тонкую ткань плаща, накинутого на плечи. Я попыталась заговорить, спросить, куда меня везут, но голос прозвучал глухо и беспомощно, и никто не удостоил его ответом. Дверца захлопнулась, отрезав меня от внешнего мира, и автомобиль плавно тронулся с места.

Я откинулась на спинку сиденья и, вместо того чтобы поддаваться панике, заставила мозг работать: считала повороты, запоминала звуки – шум шин, сменившийся шорохом гравия, отдалённый гул города, стихающий с каждой минутой. Если побег и был возможен, у меня будет только один шанс, и я не собиралась тратить его впустую.

Когда машина наконец остановилась и меня вывели наружу, я начала считать шаги – тринадцать до двери, потом ещё какое-то количество через анфиладу комнат, слишком много поворотов, чтобы удержать их все в памяти. Хватка на моём локте была уверенной, но не грубой – не той, что ожидаешь от людей, привыкших иметь дело с пленницами, готовыми бежать при первой возможности. Это меня и настораживало, и давало слабую, отчаянную надежду: если они не ждут сопротивления, у меня будет преимущество внезапности.

Повязку сняли только внутри – в просторном холле, судя по гулкому эху шагов и запаху свежего дерева и старой кожи. Мужчина, что вёл меня, на секунду отступил, чтобы закрыть за собой дверь, и в этот короткий промежуток его хватка на моей руке ослабла.

Это был мой момент.

Я рванулась в сторону – туда, где, как мне казалось, начинался коридор, ведущий обратно к выходу, – и успела сделать не больше трёх шагов, прежде чем поняла свою ошибку: коридор оказался тупиком, упирающимся в глухую стену с единственной запертой дверью. За спиной раздались тяжёлые, неторопливые шаги, будто мужчина точно знал, что мне некуда деться, и не считал нужным спешить.

– Смелая попытка, – произнёс он, останавливаясь в паре шагов позади меня. – Но бесполезная.

Я обернулась, тяжело дыша, чувствуя, как отчаяние и злость на саму себя смешиваются в горле в тугой, горький ком. Мужчина не выглядел рассерженным – скорее, слегка удивлённым, будто не ожидал, что я вообще решусь на подобное.

– Пойдёмте, – сказал он, беря меня за локоть уже крепче, без прежней сдержанности. – Хозяин ждёт.

Он повёл меня обратно через холл, и с каждым шагом я чувствовала, как тлеющая во мне решимость сменяется паникой. Голос распорядительницы на аукционе снова зазвучал в голове – «девочки после него долго восстанавливаются», – и я представила, что меня ждёт за той дверью, к которой он меня вёл: обрюзгшее лицо, толстые пальцы в перстнях, запах табака и одеколона, а о том что он со мной сделает я боялась даже думать.

Я замедлила шаг – почти против воли, тело само отказывалось приближаться к неизвестности, – но хватка на моём локте лишь стала крепче, вынуждая идти вперёд.

– Не советую тянуть время, – произнёс мужчина рядом со мной. – Хозяин не любит ждать.

Дверь распахнулась, и я зажмурилась на мгновение, готовясь увидеть то, чего боялась больше всего.

Передо мной оказался просторный кабинет с высокими потолками, уходящими вверх на три человеческих роста, и книжными шкафами тёмного дерева, заполненными томами в кожаных переплётах. В камине потрескивали дрова, и их неровный, живой свет отбрасывал на стены танцующие тени, заставляя пространство дышать и двигаться. Массивный письменный стол, кожаные кресла, тяжёлые портьеры на окнах – всё здесь говорило о власти, старой, устоявшейся, не нуждающейся в том, чтобы её демонстрировать.

А за столом, в кресле с высокой спинкой, развернувшись ко мне, сидел Князь. Чёрная маска всё ещё скрывала верхнюю половину его лица, но даже она не могла спрятать того, что бросалось в глаза сразу: твёрдую, словно высеченную из мрамора линию челюсти, губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной усмешке, и глаза – тёмные, почти чёрные, которые смотрели на меня с тем же спокойным, изучающим вниманием, что и из ложи. Он смотрел не как на женщину – как на редкий экспонат, с которым ещё не решили, что делать: поставить на видное место или убрать в запасники до лучших времён.

Глава 4

Он молчал, и в этой тишине я успела почувствовать, как ледяной ком, сжимавший мои внутренности с того самого момента, как прозвучало имя Грачёва, начал медленно, неуверенно таять. Слава богу, не Лысый. Слава богу, не его руки, не его слюнявый рот, не его маленькие заплывшие глазки, которые раздевали меня прямо на сцене. Передо мной сидел Князь – опасный, непредсказуемый, человек, которого я собиралась уничтожить, – и всё же в эту секунду я готова была расцеловать его просто за то, что он избавил меня от того кошмара. Более того: где-то глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, шевельнулась надежда. Ведь именно этого я и добивалась – попасть в его дом, оказаться рядом, найти доказательства. Мой план, рухнувший было на аукционе, каким-то чудом возвращался к жизни.

А потом он заговорил, и от первых же звуков его голоса надежда умерла, не успев толком родиться.

– Сними парик.

Его голос оказался именно таким, каким я его представляла: низкий, с хрипотцой, не громкий, но заполняющий собой всё пространство. Он не просил, не приказывал. Он просто говорил – так, как говорят о вещах, которые должны случиться сами собой.

Мои пальцы, ещё секунду назад сжимавшие край платья, вдруг стали чужими, непослушными, будто примёрзли к ткани.

– Я не прошу дважды, – добавил он всё тем же ровным тоном, и от этого спокойствия мороз пробежал у меня по коже.

Я медленно, непослушными пальцами стянула чёрные пряди. Парик соскользнул с головы, и мои собственные волосы – спутанные, влажные от пота – рассыпались по плечам. Я стояла перед ним, чувствуя себя голой, хотя на мне всё ещё было платье.

Князь откинулся в кресле и позволил себе едва заметную усмешку – тень улыбки, не имевшей ничего общего с теплом. В его тёмных глазах мелькнуло что-то новое, чего я не видела там раньше: не просто интерес, а холодное, расчётливое предвкушение, как у коллекционера, обнаружившего, что картина под слоем пыли оказалась подлинником.

– Уже интереснее, – протянул он, и в его тоне мне почудился не комплимент, а приговор.

Он откинулся в кресле, и пламя камина отразилось в его тёмных глазах двумя дрожащими точками, отчего взгляд стал ещё более странным – одновременно и живым, и потусторонним. Он смотрел на меня так, словно я была не просто девушкой с аукциона, а загадкой, которую ему вдруг захотелось разгадать, – не потому, что она сулила какую-то выгоду, а потому, что сам процесс обещал быть занятным. Хищник нашёл новую игрушку и теперь прикидывал, как долго она протянет, прежде чем сломается.

– Теперь рассказывай, – произнёс он, и голос его прозвучал мягко, почти интимно, отчего мурашки побежали у меня по спине. – Кто ты такая на самом деле и зачем пришла в мой клуб.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло до такой степени, что слова приходилось выталкивать силой.

– Я... мне нужны были деньги, – голос прозвучал хрипло, незнакомо, будто принадлежал не мне. – Я слышала, что на аукционе платят больше, чем в других местах.

– Деньги, – повторил он, и в его тоне не было ни насмешки, ни удивления – только холодная, беспощадная констатация факта. Он смотрел на меня так, словно я только что призналась не во лжи, а в чём-то гораздо более жалком. – Серьёзно? Я ненавижу, когда врут. Судя по ужасу в твоих глазах на аукционе, ты прекрасно знаешь, что Грачёв вытворяет с такими, как ты. И если ты соврёшь мне ещё раз, я верну тебя ему и лично прослежу, чтобы он получил всё, за что заплатил.

Я стояла посреди его кабинета, сжимая в руке скомканный парик, и чувствовала себя загнанной в угол. Не так я себе это представляла. Совсем не так. Мой план, который ещё четверть часа назад казался мне почти гениальным, рассыпался на глазах, и я осталась один на один с человеком, который видел меня насквозь.

– Вы перекупили меня, – сказала я, и голос, к моему собственному удивлению, прозвучал почти ровно. – Зачем?

– Хороший вопрос.

Князь поднялся из кресла и медленно, не торопясь, обошёл стол. Он двигался как хищник – плавно, бесшумно, и каждый его шаг отдавался у меня где-то глубоко в солнечном сплетении, заставляя мышцы напрягаться, а дыхание – сбиваться. Он остановился в шаге от меня – слишком близко, так близко, что я почувствовала жар его тела и запах сандала, смешанный с табаком. Его пальцы коснулись моего подбородка и приподняли лицо, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

– Мне стало интересно, – произнёс он, и в его низком, с лёгкой хрипотцой голосе. – Ты смотрела на меня так, будто я был единственным человеком во всём зале. С ненавистью, которая граничила с надеждой. Будто я был твоим проклятьем и твоим спасением одновременно.

Его большой палец скользнул по моей скуле – медленно, изучающе, – и от этого движения по телу разлилась предательская дрожь, которую я не сумела скрыть. Я молчала. Его прикосновение обжигало, но я запретила себе отшатнуться.

– Чего вы хотите? – спросила я.

– Прямой вопрос. Мне это нравится. У тебя есть выбор, Мира. Или как там тебя зовут на самом деле.

Я вздрогнула, но он не обратил на это внимания.

Он отпустил моё лицо и отступил на шаг, но расстояние между нами не стало безопаснее – воздух всё ещё был наэлектризован, и я всё ещё чувствовала его прикосновение на своей коже, как будто его пальцы оставили невидимый ожог.

– У тебя есть выбор, – произнёс он, и от того, как буднично это прозвучало, у меня похолодели кончики пальцев. – Первый вариант: ты проведёшь со мной одну ночь. Я сделаю с тобой всё, что захочу. – Он выдержал короткую паузу, и его взгляд медленно, почти осязаемо прошёлся по моему телу – от лица к ключицам, – И поверь, – его голос упал до низкого, интимного шёпота, – когда ночь закончится, даже Грачёв, с его коллекцией игрушек и наручников, покажется тебе ласковым любовником, которого ты зря испугалась. Но утром ты уйдёшь. Свободна. С деньгами, которые тебе обещали.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как страх – липкий, животный, парализующий – заполняет меня изнутри, поднимаясь откуда-то из живота к горлу. Он не угрожал и не запугивал. Он просто сообщал факт – так, как сообщают прогноз погоды или расписание поездов. И от этого было во сто крат страшнее.