355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кай Майер » Богиня пустыни » Текст книги (страница 5)
Богиня пустыни
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 15:33

Текст книги "Богиня пустыни"


Автор книги: Кай Майер


Жанр:

   

Ужасы


сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

Глава 4

Странные события, произошедшие с ней в течение первых у дней пребывания в доме Каскаденов, не имели продолжения в последующие две недели. В первой половине дня и некоторое время после обеда Сендрин занималась обучением девочек в классной комнате. Особенно она полюбила Салому. Девочка с растрепанными косичками нравилась ей своей теплотой, любезным поведением, хотя Лукреция оказалась более старательной ученицей. В математике и ботанике Лукреция значительно опережала свою сестру, хотя иногда у Сендрин возникало подозрение, что ей кто-то помогает в выполнении домашних заданий. Она ни разу не нашла тому никаких доказательств – все расчеты были выполнены почерком Лукреции, кроме того, девочки, казалось, были неразлучны день и ночь, так что тот, кто мог бы решать задачки, неизбежно привлек бы внимание Саломы, поэтому Сендрин никогда не заговаривала с Лукрецией на эту тему. В течение второй недели ее вера в талант малышек продолжала расти, и постепенно она убедила себя в том, что Лукреция обладает выдающимся интеллектом.

В сущности, сестра не уступала ей в способностях, но Салома предпочитала во время занятий наблюдать за птицами за окном или смотреть на детей санов, поливающих газон. Когда Сендрин обращалась к ней, Салома сразу же снова становилась внимательной, в большинстве случаев даже давала правильный ответ; но это не могло ничего изменить – она была мечтательницей. Возможно, она предавалась безобидным девичьим фантазиям, вероятно, думала о своих лошадях, на которых она и ее сестра ежедневно совершали верховые прогулки. Однажды Салома призналась Сендрин в сочинении собственных историй, которые она никогда не записывала – из страха, что они могут утратить все очарование, присущее им в ее мечтах.

То, что Салома, в отличие от Лукреции, по-прежнему не проявляла особого интереса к местным легендам, говорило о невинности и бесхитростности ее мечтаний. Этому соответствовало и ее поведение: в пронизанном солнечным светом мирке Саломы не было, казалось, никаких опасностей, угроз и темных сил. Для нее весь мир вращался вокруг верховой езды, развлечений и дружеской болтовни.

Валериан, у которого к прибытию Сендрин выпало несколько свободных от службы дней, снова вернулся в Виндхук, где в форте размещалось его воинское подразделение. Он ночевал в гарнизоне и в усадьбе не показывался. Сендрин радовалась, что избавилась от присутствия Валериана; его надменность была ей неприятна, почти так же, как и его взгляды, иногда вызывающие, иногда любезные, но всегда бесцеремонные, которые он бросал на нее при каждом удобном случае.

Адриана она видела редко. После первой и единственной беседы в ее комнате он больше ни разу ее не побеспокоил, и она уже мечтала о том, чтобы он побеседовал с ней еще раз и больше рассказал об этой стране и ее прошлом, о том, о чем не говорилось в книгах по истории. Первое время она хотела обратиться к Мадлен с вопросами о мистической смерти семьи Селкирков, но не решилась. Определенно, той не понравится, что Сендрин узнала правду – если это было правдой, – и Сендрин не хотела, чтобы у Адриана возникли сложности в отношениях с матерью.

Она спрашивала себя: что он делал целыми днями, как проводил время? Девочки рассказывали ей, что он часто бродил по виноградникам – факт, означающий, вероятно, лишь то, что он был дружен с некоторыми чернокожими, работающими там. Вполне возможно, что какое-то время он проводил в селении туземцев за горой. Иногда она видела, что он отправляется на тележке, запряженной лошадьми, в направлении Виндхука, постоянно пренебрегая при этом советом Валериана никуда не ездить без охраны. Каждый раз Адриан сидел на облучке один, без вооруженных сопровождающих и, насколько ей было известно, никогда не имел при себе оружия. Что такого было в Виндхуке, что оправдывало долгий путь туда и обратно? Об этом она ничего не знала. Девочки тоже ничего не рассказывали ей об этих поездках. У Адриана там есть друзья, – это все, что им было известно. Вероятно, возлюбленная, – заподозрила Сендрин и почувствовала при этом легкую зависть. Никакой ревности, Боже сохрани! Только легкий укол при мысли о том, что у него есть то, от чего она сама вынуждена была отказаться.

По вечерам она все чаще стояла у окна и рассматривала сооружение термитов. Все сильнее чувствовала она странную притягивающую силу, исходящую от него, нечто такое, что разжигало ее любопытство и одновременно вызывало у нее неприязнь. Но если за первые дни ее пребывания здесь термитник и вправду изменился, то теперь его форма оставалась неизменной. Он был высотой минимум в три метра, в форме конуса, а его очертания теперь не напоминали ни руку, ни человека. Сендрин решила отнести наблюдения первых вечеров на счет своей фантазии, хотя в глубине души вовсе не была в этом окончательно убеждена.

Само собой разумеется, она могла бы просто выйти в сад, чтобы получше рассмотреть это странное явление, но что-то удерживало ее от этого. Чаще всего она вовсе не думала об этом в течение дня, и только вечером, когда одна сидела в своей комнате перед огнем камина с книгой в руке и ее взгляд падал на окна эркера, она вспоминала о нем и ее охватывала дрожь.

Кроме того, она не хотела признаться себе в том, что на самом деле видела что-то необъяснимое. Поход в сад стал бы не чем иным, как признанием ее замешательства, а к этому она не была готова.

В первую же неделю своего пребывания на Юго-Западе она познакомилась с хозяином дома. Тит Каскаден был большим, тяжеловесным мужчиной с седыми волосами и закрученными усами. Его глаза – голубые, как и у всех членов семьи Каскаденов, – смотрели добродушно, почти покровительственно, и Сендрин он понравился с первого взгляда. Он оставался дома два дня, в течение которых разузнал о ней как можно больше, понаблюдал, как она ведет занятия с его дочерьми, затем снова уехал. Большую часть времени он проводил, разъезжая в сопровождении нескольких вооруженных людей от рудника к руднику. В стране, подобной этой, такое путешествие представляло собой долгую трудную поездку верхом, с возможными опасностями в виде засухи и диких животных. Сендрин немного сожалела о том, что Тит не задержался на более длительное время, так как он много знал об этой местности и ее коренных жителях и охотно об этом рассказывал. Обе девочки плакали, когда он уезжал, а когда Салома обратилась за утешением к гувернантке, а не к матери, Мадлен пронзила Сендрин мрачным взглядом.

По утрам, после молитвы, Сендрин, как правило, начинала занятие с короткой беседы о философии. Она выяснила, что в столь раннее время девочки лучше всего воспринимали сложные темы и с удовольствием размышляли над ними. Их внимание еще не отвлекали слуги, спешащие через двор по своим делам, а их головки еще не были переполнены математическими уравнениями, грамматикой и другими необходимыми вещами.

– Августин был одним из великих римских философов, – объясняла она как-то утром в начале третьей недели пребывания в доме Каскаденов. – Он жил в четвертом столетии нашей эры.

Его самая значительная мысль заключалась в том, что человек сможет познать окружающий мир, только познав себя, свои собственные мысли и чувства. Он был одним из первых, кто сказал: познай себя самого, и ты поймешь, что происходит вокруг тебя. Это стало началом новой эпохи в философии.

– Что такое эпоха? – спросила Салома.

Лукреция опередила учительницу.

– Век, глупышка.

Салома надула губы.

– Зато я знаю такие вещи, которые ты не знаешь.

– Это вовсе не так.

– Правда.

Сендрин вздохнула.

– Я прошу вас, прекратите. Конечно, Салома может знать что-то, чего не знаешь ты, Лукреция. Было бы плохо, если бы это было не так. Каждый человек имеет свою тайну.

– У вас тоже есть тайны? – спросила Салома.

– Расскажите нам какую-нибудь, – стала просить Лукреция, и вот уже спор утих. Все их внимание теперь было направлено на преподавателя.

– Конечно, у меня есть тайны, – ответила Сендрин с мягкой улыбкой. – Но они перестанут быть таковыми, если я вам о них расскажу.

– Пожалуйста! – взывала Лукреция. – Только одну!

Салома с воодушевлением кивнула.

– Всего одну тайну, фрейлейн Мук! Малюсенькую.

– Я могу признаться вам, что испытываю страх перед темнотой.

Салома, казалось, обдумывала, может ли она этим удовлетвориться, но у Лукреции вытянулось лицо.

– Это не тайна. Каждый боится темноты.

– Для меня это нечто иное, – возразила Сендрин и заколебалась, не зная, вправе ли она об этом говорить. – Знаете, мои родители давно умерли, и я много лет жила со своим братом. Мы не были богаты, как вы, иногда у нас не было денег даже на свечи. Несмотря на это, мы никогда не испытывали страха, даже когда нас окружала абсолютная темнота и мы знали, что не сможем зажечь свет, что бы ни случилось. К нам могли ворваться грабители или кто-нибудь еще, с кем нам не хотелось бы встречаться. Но для нас это не имело никакого значения, мы лишь тесно прижимались друг к другу, и нам казалось, что ничто и никто не может причинить нам зло. – Она сделала паузу, затем продолжала: – Но однажды мой брат ушел и оставил меня одну. С тех пор я боюсь темноты, так как нет никого, кто мог бы меня обнять.

Близнецы обменялись взглядами, затем Салома сказала:

– Мы тоже так делаем, когда нам страшно.

Сендрин довольно кивнула.

– Вот видите!

– А вы жили с вашим братом совсем одни? – спросила Лукреция, округлив глаза. – Даже когда были еще детьми?

– Мой брат на несколько лет старше меня. Да, будучи детьми, мы жили одни в собственной квартире.

– У каждого была своя комната?

– Нет. Мы были так бедны, что делили одну кровать на двоих.

Салома махнула рукой.

– Для меня это было бы нормально. Лукреция и я часто спим в одной кровати. Конечно, когда этого никто не видит.

– Салома! – одернула ее сестра.

Но Салома только пожала плечами.

– Выдала же нам свою тайну фрейлейн Мук.

– Верно, – сказала Сендрин. – Мы теперь квиты. И поэтому можем продолжать занятия.

Девочки поворчали, но смирились с этим.

– Мы остановились на Августине. Вот одно из важнейших его высказываний: «Наше сердце беспокойно». Что он мог под этим подразумевать? Лукреция?

Девочка задумчиво сплела пальцы.

– Вероятно, он был влюблен.

Салома хихикнула.

– Возможно, – проговорила Сендрин и улыбнулась, – но сказать он хотел, пожалуй, не это. Он полагал, что с нами, людьми, не все в порядке. Беспокойство переполняет каждого из нас. Поэтому, по мнению Августина, каждый человек стремится избавиться от беспокойства. Согласно его представлениям, хотя каждый человек изначально был создан хорошим, но прегрешение Евы отразилось на каждом из нас.

– А почему я виновата в том, что Ева проголодалась? – спросила Салома, округлив глаза.

– Хороший вопрос. Отдельный человек, конечно, не несет вины за ее прегрешение. Хотя…

Скрип двери прервал рассказ Сендрин на полуслове. Девочки с изумлением смотрели на вход, и Сендрин тоже повернулась к двери.

Вошла Мадлен Каскаден, одетая в брюки, рубашку и кожаный жилет. Сендрин почудился легкий запах конюшни, но она не была в этом уверена. Выражение лица Мадлен не предвещало ничего хорошего.

– Фрейлейн Мук, я хотела бы поговорить с вами с глазу на глаз. Девочки, первое занятие окончено. Вы можете идти.

Обе возликовали бы от такого сообщения, если бы не чувствовали, что в воздухе запахло неприятностями. Салома двигалась так медленно, что Лукреция в прямом смысле тащила ее к выходу.

Мадлен закрыла за детьми дверь и подошла к Сендрин.

– Я услышала, о чем вы только что говорили. Вы должны знать, что такого рода занятия в этом доме нежелательны.

Сендрин взяла себя в руки.

– Вы имеете в виду Августина в частности или философию вообще?

– Мои дочери воспитаны как добрые христиане. И никто не должен забивать их головы сомнениями и глупостями.

– Но Августин считается одним из самых великих христианских философов! Его учение вовсе не противоречит церкви, совсем наоборот.

– Не поймите меня превратно, – проговорила Мадлен, но резкость ее тона не оставляла сомнений в том, что извиняться она не собирается. – Философия всегда подрывала веру людей в Бога. Мы не потерпим этого в стране, где попирается воля Господня, где тысячелетиями правили суеверные дикари и о которой говорят, что каждый, кто поселяется здесь, становится язычником. Каждый добропорядочный христианин, который приходит в лоно веры на этой безбожной земле, очень важен как для этой страны, так и для человечества в целом, – ее интонация была строгой, а взгляд осуждающим. – Поэтому, фрейлейн Мук, никакой философии. Никаких сомнений, никаких двойственных толкований однозначных понятий. Вы здесь для того, чтобы способствовать образованию моих дочерей, а не внушать им богохульные мысли.

– Это никогда не входило в мои намерения! – возмущенно возразила Сендрин.

Мадлен приподняла бровь: к возражениям она не привыкла.

– Я уверена в том, что вы хороший преподаватель, фрейлейн Мук. Мой муж убедил меня в этом, и дети любят вас. Но, пожалуй, не в вашей компетенции решать, что хорошо для Саломы и Лукреции, а что нет. Я – мать этих девочек, и я ожидаю, что мое мнение относительно их образования заслуживает уважения. Я выразилась достаточно ясно?

Сендрин постаралась казаться равнодушной, но по глазам было видно, как она возмущена. Тем не менее она проговорила как можно спокойнее:

– Разумеется.

– Хорошо. – Мадлен повернулась было, чтобы уйти, но затем обернулась и смерила Сендрин взглядом с головы до ног. – Я уже давно хотела просить вас сменить стиль одежды. За наш счет, само собой разумеется.

Сендрин попыталась принять этот новый удар с достоинством.

– Моя одежда кажется вам неподобающей моему положению?

– О нет, она, без сомнения, соответствует вашему положению. Но вы больше не находитесь в вашей школе гувернанток. В таком доме, как этот, вы должны были бы позаботиться об одежде определенного стиля.

–  Вашегостиля, вы хотите сказать. – Учителя порицали ее за то, что она слишком упряма. Сейчас Сендрин могла бы признать, что они были правы.

– Носите, что хотите, это ваше право, – ответила Мадлен очень спокойно. – Но несложно определить, что вашему платью уже не один год.

Сендрин носила платье, которое приобрела еще со своих первых собственных денег. Она полтора года очень бережно с ним обращалась, и, вне всякого сомнения, оно все еще выглядело как новое. И тем не менее эта женщина, стоявшая перед ней в своих рейтузах и мужском жилете, благоухающая запахом конюшни, ополчилась на нее из-за одежды. Это было просто несправедливо!

– Как пожелаете, госпожа Каскаден, – ответила она тихо.

– Вы думаете, что я к вам придираюсь, не так ли?

Сендрин промолчала.

– Я желаю вам только добра. Поезжайте с Фердинандом в Виндхук, сегодня же. – Из кармана своего жилета Мадлен достала свернутую рулончиком пачку денег. Значит, она планировала сделать ей выговор из-за одежды еще До того, как вошла. Ситуация становилась невыносимой.

– Вот, возьмите, – сказала Мадлен и втиснула деньги в руку Сендрин. – В городе есть магазин с очень красивыми вещами. Я думаю, вы сможете подобрать там что-нибудь для себя. Потратьте все деньги. Купите себе два-три платья, какие вам понравятся. – Она пошла к двери и добавила, не оборачиваясь: – И по думайте над моими словами: больше никаких философствований в этом доме. Никаких умерших философов, и тем более живых.

* * *

С заднего сиденья экипажа Сендрин грустно рассматривала пустынный ландшафт саванны у подножья Ауасберге. Фердинанд, необычного богатырского сложения чернокожий, – явно не сан, наверное, гереро, – сидя на козлах, держал поводья и подгонял животных по посыпанной щебнем дороге. Рядом с ним лежала винтовка, а через дыру в его куртке был виден висящий на поясе револьвер.

Лето, длящееся в южном полушарии с октября по апрель, закончилось три месяца назад, но все еще было приятно тепло, даже жарко. Ветер приносил сюда сухость северных пустынь, и Сендрин чувствовала, что ее губы обветрились и растрескались. Снова и снова в глаза задувало мелкую пыль, бог знает откуда взявшуюся здесь, вероятно, из Калахари или с песчаных просторов Анголы. Солнце светило чрезвычайно ярко, смешивая краски в безобразную охру. Немногочисленные растения выглядели высохшими и больными.

Вдали, за широким кольцом пастбищ и пахотных земель, показался Виндхук. Они находились в пути уже полтора часа, и от тряски у нее болели все части тела. Она с трудом могла себе представить Мадлен Каскаден, трясущуюся на жутком деревянном сиденье по пустыням и бездорожью.

С другой стороны, Мадлен жила здесь уже долгие годы и была привычна к трудностям, которых хватало в этой стране; поэтому, наверное, она и носила постоянно брюки и просторные блузы.

Одежда была последним, о чем хотелось думать Сендрин в этот момент. На самом деле она отодвигала эту тему, насколько было возможно. Унижение, которому она подверглась со стороны хозяйки, все еще причиняло ей боль. Но чем может помочь ярость? Она потратит деньги Каскаденов на лучшие наряды, которые только смогут предложить ей здешние кутюрье: вероятно, это будет платье с юбкой-колоколом, рукавами с буфами и шелковым шлейфом, боа из перьев и шляпа из велюра с «кораллами» из стекла, вышивкой, тюлем и кружевами. Это будет так шикарно, что Мадлен побледнеет, увидев свою гувернантку в этих нарядах, – и, хочется надеяться, пожалеет о потраченных больших деньгах.

Благоразумнее было бы купить плотное пальто, защищающее от пыли, высокие сапоги и тонкую вуаль для защиты от насекомых и песчинок. Но именно разумности ожидала от нее Мадлен, и Сендрин совсем не хотелось оправдать ее ожидания.

Фердинанд повернул свою большую голову и посмотрел на нее через плечо.

– На улицу императора Вильгельма? – спросил он низким голосом.

Это название не говорило Сендрин ровным счетом ничего, и она уже хотела пожать плечами, как вдруг кое-что пришло ей на ум.

– К вокзалу, – приказала она.

Фердинанд невозмутимо кивнул, затем снова стегнул лошадей кнутом. В таком удаленном от цивилизации месте, как Виндхук, наверняка существовал один-единственный магазин дамской одежды, и она полагала, что знает, где он находится.

Перед вокзалом Фердинанд помог ей сойти с экипажа. Поблизости находилось около дюжины человек в легких плащах, большей частью это были белые. Большинство из них носили шляпы, их нужно было придерживать из-за сильных порывов ветра. Ветер гонял по улице сухие ветки, откуда-то доносился густой запах горохового супа.

– Я должен исполнить поручения хозяйки, – объявил Фердинанд. Хотя он всегда использовал правильные слова, ударения в них он делил настолько странно, что Сендрин скорее угадывала значение некоторых слов, чем понимала его. Добродушная улыбка играла у него на устах, и ей казалось, что ему можно доверять.

– Хорошо, – проговорила она, – я сориентируюсь. Вы сможете забрать меня отсюда позднее?

Фердинанд кивнул, запрыгнул на козлы и погнал лошадей.

– Через два часа! – крикнула Сендрин ему вслед, но он не обернулся, а только помахал рукой. Она не была уверена, понял ли он ее.

Сендрин прижала полы своего легкого летнего пальто, которое ветер надувал, как баллон, затем, тяжело ступая по песку, поспешила к ряду магазинов на другой стороне песчаной улицы. Был полдень, и ее опасение, что магазины могут быть закрыты, оправдалось. Книжный, оба продовольственных магазина и фарфоровая лавочка были заперты на засов, их владельцы опустили изнутри шторы. Старая женщина, встретившаяся Сендрин на тротуаре, посмотрела на нее подозрительно, а когда Сендрин удивленно обернулась, оказалось, что женщина пристально смотрит ей вслед. Сендрин смущенно улыбнулась, но старуха повернулась и ушла прочь.

У Сендрин вообще складывалось впечатление, что за ней наблюдают со всех сторон. «Это только твое воображение», – сердито ругала она себя. Но впечатление оставалось: взгляды из-под широких полей шляп преследовали ее, в солнечном свете мелькали черные силуэты людей, которые, остановившись, пристально смотрели в ее сторону.

«Иди, – говорила она себе, – никто тебя здесь не знает. Никто не интересуется тобой».

Громкое дребезжание испугало ее. Лудильщик со своей тележкой следовал вниз по улице, сопровождаемый молодой овчаркой с потрепанной шерстью. Мужчина прошел мимо Сендрин, не обращая на нее никакого внимания. Только собака обнюхала ее туфли и исчезла в облаке пыли, поднимавшемся за тележкой хозяина.

Сендрин подошла к последнему магазину в ряду лавочек. Черный занавес на заднем плане витрины по-прежнему был опущен, лед у ног манекена растаял и испарился. Кто-то натянул на восковую фигуру черное шелковое нижнее белье.

Сендрин нажала на ручку двери, но та была на замке. Рассердившись на то, что она проделала столь долгий путь понапрасну, девушка постучала в окно. Никакого движения.

Против своей воли она посмотрела на лицо восковой фигуры. Уголки рта были слегка приподняты, словно кто-то пальцами подправил податливый материал, нижняя губа опустилась, подтаяв от жары, что придавало манекену вид ухмыляющегося арлекина, веселого и печального одновременно. Стеклянные глаза тоже немного вдавились в глазные впадины и смотрели в небо почти умоляюще.

Сендрин не понимала, что именно в этой фигуре так зачаровывало ее. Это ощущение не было приятным, как и впечатление от термитника перед ее окном. В ее мыслях начали совмещаться обе картины: термитник, выросший в огромную глиняную фигуру, был увенчан искаженным лицом манекена в окружении паутины.

Ей с трудом удалось отогнать от себя эту картину, и то лишь когда она удалилась быстрыми шагами, оставив за спиной магазин вместе с его безмолвным сторожем.

Легкая паника, однако, не проходила, Взволнованная, бежала она вниз по улице, прочь от вокзала и странного магазина. Должны же быть и другие магазины! Она представить себе не могла, что Мадлен Каскаден делает покупки в подобном магазине. С другой стороны, каждый прибывший сюда вынужден был идти на компромиссы. Даже такая женщина, как Мадлен.

В полдень город заметно опустел, мало кто еще оставался на улице.

Немцы, живущие здесь, уже давно жили по погоде: если солнце достигало своей наивысшей точки, все оставались в домах и освежались охлажденным чаем или водой. Сендрин прокляла тот час, когда решилась приехать в Виндхук в такое время.

Немногие магазины, встретившиеся на ее долгом пути по городу, все без исключения были закрыты.

Так она еще час бродила по пустынным улицам. Большинство из них были широкими, как рыночные площади. Вихри песка танцевали на солнце, снова и снова ее путь пересекали клубки из веток, которые ветер гонял по высохшей земле. Несколько туземцев гнали по улице стадо истощенных коров. Когда Сендрин проходила мимо них, на нее набросился целый рой комаров. Она казалась себе ужасно глупой и нерасторопной, когда, как сумасшедшая, прямо посреди улицы махала вокруг себя руками и неловко топталась на месте. Насекомые исчезли, но чувство потерянности стало еще сильнее. Ни разу в течение прошедших недель она не ощущала такой острой тоски по дому, по Бремену, как в это мгновение, находясь на этой улице одна, на расстоянии многих тысяч километров от родины.

Через некоторое время она успокоилась. Убежав от комаров, она внезапно обнаружила себя в квартале бушменов.

Деревянные дома колонистов, стоящие по обе стороны улицы, остались позади, вместо них вокруг были полукруглые хижины из глины и хвороста, между ними кое-где возвышались склады, грубо возведенные из камня или зацементированных планок. Орава детей-санов носилась вокруг искривленного дерева. Некоторые из них сидели в ветвях и закидывали остальных шарами из высушенной тины. Несколько коров и растрепанных кур стояли в тени хижин. У очагов перед дверьми хижин сидели на корточках женщины с неприкрытой грудью. Они варили пшенную кашу, изготавливали посуду из глины или заплетали друг другу косы. Некоторые из них у всех на глазах кормили грудью своих младенцев, другие, полностью обнаженные, мылись в бочках с водой. Некоторые пожилые мужчины были одеты как белые, в поношенные рубашки и брюки. Однако одежду большинства бушменов составляли только набедренные повязки.

Почти все бушмены поднимали на нее глаза, когда Сендрин медленно проходила мимо, но никто не заговаривал с ней. Она внезапно вспомнила слова Валериана о жестокости туземных восстаний, о подавляемой ненависти, которая крылась за якобы равнодушным выражением лиц чернокожих.

Она испугалась, но приложила все усилия, чтобы не обнаружить свой страх. Тем не менее у нее не хватило мужества обойти весь район хаотичной застройки с его запутанными улочками и пешеходными тропинками. Через несколько минут она повернула назад и вскоре заметила преследование. Группа детей, слишком маленьких, чтобы работать на фермах белых господ, выйдя из хижин и складов, шли за ней. Сендрин подавила желание повернуться и заговорить с ними – они бы, пожалуй, не поняли ее. Вместо этого она, не сворачивая, шла дальше.

Молодая девушка с волосами, заплетенными в бесчисленные косички, поднялась со своего места у очага, преграждая ей путь. Она подождала, пока Сендрин вместе с хихикающей толпой детей приблизилась на расстояние двух метров, затем внезапно громко рассмеялась и быстрыми шагами поспешила назад к костру. Если это была шутка, то Сендрин не поняла ее. Она предполагала, что девушка хотела ее испугать, и вынуждена была признать, что ее попытка удалась.

Дети отстали, когда она покинула квартал. Некоторые из них что-то пронзительно кричали ей вслед на быстром говоре санов, но она не оглядывалась. Эти люди внушали ей беспокойство вопреки их явному миролюбию. Она была рада, что большинство мужчин в это время находились на работе, и она встретила только женщин и детей. Если бы за ней вместо детей следовали взрослые, ей вряд ли удалось бы сохранить спокойствие.

При этом в глубине души она была убеждена, что ни один сан не тронул бы ее и пальцем. Она боялась этих людей потому, что они были чужеземцами, а не потому, что они могли причинить ей вред. Ей стало немного стыдно за такое отношение к ним, но она ничего не могла с собой поделать.

Сендрин поспешила к вокзалу тем же путем, которым пришла сюда. Она была поражена тому, что узнавала улицы, которые, на первый взгляд, не отличались одна от другой: все как одна напоминали огромные песчаные площади, окруженные белыми фасадами колониальных строений. Дома здесь не стояли так далеко друг от друга, как в Свакопмунде, кроме того, здесь росли ряды деревьев и сады, придававшие городу уютный вид. Тем не менее ей трудно было представить себе, как бы она жила здесь. Дом Каскаденов казался искусственно созданным кусочком Европы, и, даже если образ жизни семьи был ей чужд, все же она начинала постепенно чувствовать себя там как дома. Здесь же, в этом полугороде-полудеревне, она слишком явно почувствовала себя незваным гостем. Абсолютной иностранкой.

Она некоторое время прождала на раскаленной солнцем площади перед вокзалом, стараясь не смотреть на магазин со зловещей восковой фигурой. Вскоре она с облегчением увидела приближающуюся упряжку Фердинанда. Ящиками и пакетами было загружено не только багажное отделение, и она удивилась тому, что он смог раздобыть все эти вещи, так как все магазины по-прежнему были закрыты.

– Вы должны сидеть рядом со мной, – сказал он, когда она растерянно посмотрела на загруженный экипаж.

Сендрин пожала плечами, и он помог ей усесться на козлы. Фердинанд освободил для нее место, однако винтовку оставил лежать между ними.

На обратном пути она постепенно осознала, что нарушила указание своей хозяйки, не купив никакой новой одежды, даже шляпки или шарфика. Отговорка, что все магазины были закрыты, звучала по-детски. Фердинанд подождал бы, если бы она попросила его об этом. Правда состояла в том, что она воспротивилась приказу Мадлен и неплохо себя при этом чувствовала.

Когда после двухчасовой поездки по горам и долинам они наконец достигли поместья, Сендрин решила попытаться оттянуть момент выяснения отношений с Мадлен. Это не было тщательно продуманным решением, она скорее доверилась своим инстинктам.

Во дворе она попрощалась с Фердинандом и посмотрела, как несколько служителей сгружали с повозки покупки. Она стояла так долго, пока упряжка не прогрохотала по гравию в направлении конюшен за северным крылом дома.

Затем с колотящимся сердцем она повернулась и пошла в парк. Впрочем, паркомназвать сады у дома Каскаденов было бы неправильно. Здесь не было кустарников, подстриженных в виде каких-то фигур, росли только длинные ряды кустов с коричневыми листьями. Газон был расположен в западной части парка, он занимал пространство до самых ворот, располагаясь ступенчатыми террасами, сглаживающими склон. В самой середине стоял мраморный фонтанчик тонкой работы, который больше подошел бы сказочному французскому замку, чем тяжелой викторианской роскоши этого поместья.

Она обогнула здание и в первый раз полностью осмотрела его снаружи. До сих пор она исследовала дом только внутри. Снаружи она видела только западную сторону дома, ворота и двор, посыпанный гравием, то есть ту часть, которая выходила на дорогу к Виндхуку.

Сендрин держалась на расстоянии приблизительно двадцати метров от дома, чтобы изнутри ее не сразу могли бы заметить – ведь она прогуливалась в свое рабочее время.

Она внимательно рассматривала каменную стену песочного цвета и высокие окна, в которых отражалась белесая синева африканского неба. Впервые она увидела, что архаичные структуры, которые встречались повсюду внутри дома, встроены также и в фасад здания. Между окнами стояли старинные колонны высотой от земли до самой крыши. Они были покрыты тонкими узорами и украшены каменными бордюрами. Приказал ли Селкирк копировать части настоящих храмов и дворцов, быть может, Святой земли или Востока, или это всего лишь фантазии скульпторов? Она решила расспросить об этом Тита Каскадена, когда он снова приедет домой.

Многочисленные садовники, о которых рассказывал ей Валериан, должны были работать в западных и южных частях парка. Там ряды кустов переходили в далеко простирающиеся луга. Только когда Сендрин увидела акации, ей стало ясно, что одно из окон на искривленном восточном фасаде дома должно было быть ее собственным.

На этой стороне поместья, у края здания, возвышалась церковная башня высотой в четырехэтажный дом. В ее стены также были встроены древние колонны. Приблизившись, Сендрин обнаружила, что они были покрыты необычными иероглифами. Она засомневалась, что это нравилось правоверной христианке Мадлен Каскаден.

Сендрин отвела взгляд от церкви и попыталась найти окно своей комнаты. Но здесь было столько эркеров, что она вынуждена была оставить свои поиски. Когда-нибудь это станет отелем, постройку которого запланировала Мадлен. Пока еще за всеми окнами царили темнота и пустота. Ей тяжело было представить, что все это может снова наполниться жизнью, что узкие коридоры и потайные лестницы заполнятся людьми, голосами и смехом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю