Текст книги "В плену безумия (СИ)"
Автор книги: Катерина Пелевина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
Глава 50.
Алёна Вишнякова
Я просыпаюсь под утро от ощущения тепла… Шероховатая рука Глеба лежит на моём животе, губы касаются шеи, оставляют дорожку нежных поцелуев. Он дышит ровно, но эти прикосновения… они другие. Более жадные, более настойчивые.
На секунду внутри всё замирает. Будто это…
– Адам? – шепчу я, не веря себе. Вместе с его именем всё тело охватывает огнём. Может, это мне снится?
Он чуть отстраняется, улыбается, и это улыбка не Глеба. Резкая, дерзкая, с хитринкой в глазах… Я ведь знаю… Щиплю себя за кожу на руке и мне больно…
– Скучала, кудряшка? – его голос низкий, хриплый, такой знакомый.
Я покрываюсь мурашками, резко оборачиваюсь.
– Что…?! Это ты?! Но… Как?! – сердце колотится так, что готово выпрыгнуть из груди. Я обхватываю его за шею обеими руками. Чувствую его рядом… Вижу… Дышу им…
Он смеётся, коротко, гортанно, и проводит пальцами по моей щеке.
– Он вспомнил всё… Сам, – говорит с нежным выражением лица.
– И… с ним что‑то случилось? Господи?! – я задыхаюсь от волнения.
– Ничего, – он качает головой. – Просто он понял меня… Выпустил поиграться… – усмехается. – А я, блядь, так скучал по тебе…
Слёзы наворачиваются на глаза. Я падаю лбом на его лоб. Он столько раз мне снился… А сейчас я… Касаюсь его, настоящего, живого. Он здесь. Он вернулся.
– Прости, что я пошла тогда в клуб, – шепчу, и голос дрожит. – Прости…
Он хмурится, взгляд становится жёстким…
– Я хотел оторвать тебе голову, – говорит прямо.
– Я знаю…
– Но потом я понял… Что без тебя всё не то. Без твоего взгляда, без твоих слов, без того, как ты смотришь на меня… Как ты произносишь моё имя…
Я сглатываю, провожу пальцами по его губам.
– Ты… ты останешься?
– Пока да, – он наклоняется ближе. – Глеб дал мне шанс. И я им воспользуюсь…
Мы лежим, глядя друг на друга. Впервые за долгое время я вижу их обоих – не разделённых, не воюющих, а сосуществующих. Это странно, но… Мне становится легче дышать…
– Я беременна, – признаюсь ему тихо. – У нас будет ребёнок…
Адам не шелохнется…
– Я знаю…
– Откуда? В смысле?
– Он всем поделился на этот раз… Всем, что чувствует… Так вышло. Мы… Обменялись воспоминаниями…
– Как это возможно? Не понимаю…
– Видимо… Когда любишь одну девушку одновременно… Возможно… Особенно, когда она ждёт нашего общего ребёнка…
Я чувствую, как у меня начинают слезиться глаза.
– И что ты думаешь?
– А что я могу думать… – он кладёт руку на мой живот, заставив вздрогнуть. – Батей, значит, стану. – хрипло произносит. – Батей, звучит дико, конечно… Но… – он смотрит мне в глаза. – Я буду хорошим. Клянусь. Буду защищать. Буду рядом с вами…
– Знаю, – улыбаюсь сквозь слёзы. – Потому что ты – это он. И он – это ты. Вы не можете быть по отдельности.
Адам наклоняется, целует меня… Сгребая волосы жадно, отчаянно, будто пытается впитать в себя весь мой внутренний мир.
– Спасибо, что не отвернулась, – шепчет в губы. – Спасибо, что ждала меня…
– Как я могла не ждать? Я ведь тебя люблю…
Солнце уже пробивается сквозь шторы, заливает комнату золотистым светом. Воздух дрожит от напряжения, от переполняющих нас эмоций.
Мы целуемся, как будто сто лет друг друга не видели, хотя для меня так и было, для него, думаю, тоже… Его руки скользят по спине, прижимают к себе так крепко, что становится трудно дышать. Но я не сопротивляюсь. Я хочу этого. Хочу его – всего, без остатка.
Движения резкие, порывистые, полные той дикой энергии, которую я так хорошо помню. Он не даёт мне времени на размышления, на сомнения, только ощущения, только чувства, только мы.
Я опомниться не успеваю, как лежу под ним с раздвинутыми ногами и чувствую его внутри… Как он кусает меня, старается быть ласковым изо всех сил, но где-то всё равно пролетает та самая чертовщина, которой он наполняет наш секс раз за разом…
– Смотри на меня, – требует он, и я поднимаю глаза. – Только на меня.
Я киваю, обнимаю его за шею, прижимаюсь губами к виску, к щеке, к губам. Да. Только на тебя. На вас обоих.
Он замедляется на мгновение, смотрит в глаза, и в этот миг я вижу в нём не только Адама. Вижу Глеба: его нежность, его заботу, его любовь. Они не борются. Они – одно целое.
– Люблю тебя, – шепчу ему на ухо… Ощущая, как он ершится при этом…
– И я тебя, – отвечает впервые он. – Люблю… Обеими половинами души.
Так хорошо сейчас… Так прекрасно чувствовать его снова… Быть с ними, принадлежать им обоим. Ощущать, как сильно мы подходим друг другу… Без него Глеб сам не ощущает себя целым и счастливым. Я давно это поняла, а он только сейчас… Поэтому Адам здесь. Поэтому он теперь свободен…
Мы лежим, тяжело дыша, переплетённые руками и ногами. Адам гладит меня по волосам, проводит пальцами по плечу.
– Так странно, – хрипит он. – Раньше я думал, что мы враги… Что он – моя клетка, а я – его наказание. А теперь… теперь, кажись, понимаю, что если бы не он… Я бы в принципе не появился…
– Вы дополняете друг друга… Как бы там ни было…
Он целует меня в макушку.
– Тогда пусть так и будет, – говорит твёрдо. – Вместе. Навсегда…
Слышу это «навсегда» и внутри всё взрывается фейерверками…
– У ребёнка будет два отца, – смеюсь я. – Боже, это такой кринж… Есть ли люди, которые живут так же, как мы?
– Да какая, нахрен, разница? Никому всё равно не понять чувств другого человека… Так устроен этот мир. Надо жить своими эмоциями… Не чужими…
– Ты прав… Сколько он дал тебе времени?
– Я не знаю… Пока не затрахаю тебя до смерти? – спрашивает и ржёт.
– Я бы на твоем месте так не шутила… Он, получается, всё слышит?
– Ну не всё… Кое-что я всё равно прячу, детка… – подмигивает мне и снова наваливается на меня, заставляя завизжать на всю квартиру от своих наглых озабоченных поцелуев и прикосновений…
Глава 51.
Адам (Альтер-эго Глеба)
Я люблю её… Люблю так, что дышать больно. Так, что хочется сжать её в объятиях и никогда не отпускать. Но вместе с этим во мне сейчас присутствует дикий неконтролируемый страх. Показать себя слабым. Перед ней. Перед ним. Перед самим собой…
Ребёнок… Это слово отдаётся во мне эхом. Отец? Я? Тот, кто рвал цепи, ломал правила, жил на грани – отец? Как я могу быть отцом, если сам не знаю, что такое стабильность? Как я могу дать ребёнку то, чего нет во мне? Или же во мне это уже есть?
Эти две недели без неё… Я был внутри Глеба, но всё слышал. Чувствовал. Видел. Через его глаза. Через его память. Через его сердце.
Я слышал, как она плачет. Видел, как гладит живот. Слышал, как шепчет: «Вернись». И каждый раз что‑то сжималось внутри, будто кто‑то сжал кулак вокруг моей души.
Но я не мог достучаться. Не хотел. Отчасти из гордости. Отчасти из страха…
Я обдумывал. Ждал, когда станет легче. Думал, что, может, лучше исчезнуть. Дать им быть счастливыми без меня. Без этой дикой, неуправляемой части, которая то и дело рвётся наружу.
Глеб стал сильнее. Он взял на себя то, что раньше держал я. Он научился быть рядом с ней – по‑настоящему. Не через вспышки ярости, не через отчаянные поступки, а через нежность, через заботу, через тихое «я здесь».
И я… я гордился им. Впервые в жизни гордился тем, что мы – одно целое.
А потом вдруг случилась та роковая ночь. Глеб вспомнил всё через сон. Пожар. Вину. Страх. И в тот момент, когда он осознал, что это он… Что он сам стал причиной смерти родителей, я тоже вдруг всё вспомнил.
Не только пожар. Всё. До мелочей… Чувства. Их было очень много. К родителям, к друзьям. Ко всему… Будто все они рухнули на меня точно такой же лавиной… Я понял, что значит любить отца и мать. Я понял, что значит горевать и тосковать. Я ощутил и его любовь к ней…
Вспомнил куда Глеб отдал деньги… Нет, не спрятал – отдал. Отдал. Всё до копейки в благотворительный фонд больницы, где лечили детей с онкологией. Он сделал это по-тихому, никому не сказав и сам забыл. Нарочно. Я тогда обозвал его кретином…
Теперь я понимаю. Он делал это не для славы. Не для похвалы. Он делал это, потому что иначе не мог. Потому что внутри него – доброта. Та самая, которой мне всегда не хватало.
И глядя на это – через его память, через его чувства – я впервые не презирал его. Я восхищался.
Но…
Она… Она – другое.
Я любил её грубо. Дико. Так, будто хотел оставить след на коже, впечатать себя в её память. Но теперь понимаю, наверное, это была не вся любовь. Это была только её часть…
Настоящая любовь – это когда ты готов отступить, чтобы другой шагнул вперёд. Когда ты готов дать место, чтобы она могла дышать. Когда ты понимаешь, что счастье – не в том, чтобы владеть, а в том, чтобы быть рядом.
Я не свободен без неё. Не целен. Не жив.
Раньше я думал, что сила – в том, чтобы ломать. Теперь понимаю: сила – в том, чтобы беречь. В том, чтобы защищать. В том, чтобы сказать, я здесь. Я остаюсь.
Не потому что должен. А потому что хочу.
Когда Глеб вспомнил, я почувствовал, что что‑то изменилось. Мы больше не враги. Мы – два берега одной реки. Два крыла одной птицы. Две половины одного сердца.
И если раньше я боролся за власть над телом, то теперь хочу бороться за семью. За её улыбку. За его спокойствие. За то, чтобы ребёнок рос, зная, что его любят. Все трое.
Я боюсь. Да, боюсь. Боюсь быть плохим отцом. Боюсь не справиться. Боюсь, что однажды сорвусь и напугаю их.
Но ещё больше я боюсь потерять их. Потерять то, что стало смыслом.
Поэтому я остаюсь.
Не как тень. Не как голос в голове. Не как наказание.
Как часть их жизни. Как часть нас.
А Алёна… Она лежит на моём плече в тишине комнаты… Плачет до сих пор, блин. Словно не может поверить, что я здесь… И мне впервые в жизни так важно сказать то, что я не говорил никогда и никому…
– Я люблю тебя. Не за то, что ты терпишь меня… Не за то, что прощаешь… А за то, что видишь во мне человека... За то, что не боишься. За то, что веришь… Я буду учиться быть лучше. Ради тебя. Ради него. Ради малыша, который уже бьётся внутри тебя. Я не обещаю, что будет легко. Но обещаю, что я буду рядом. Что я не сбегу. Что я буду бороться – не против вас, а за вас. Потому что без вас я – не я. А с вами… С вами я – целый. Наконец‑то целый…
Где‑то глубоко внутри я чувствую, что Глеб слышит меня. Не так, как раньше – сквозь шум и злость. А ясно. Спокойно. По‑настоящему.
Он не отвечает словами. Но я ощущаю его кивок. Его согласие. Его поддержку.
Мы больше не делим тело. Мы делим жизнь.
И впервые за долгое время я дышу полной грудью, ощущая его своим продолжением. А её – своим смыслом…
Эпилог
Эпилог
Алёна Вишнякова
Чуть больше полутора лет пролетели, как один день. Солнечный, тёплый, полный смеха и… да, хлопот. Но таких правильных, таких нужных. Я сейчас в академ отпуске. Глеб бросил медицинский, но работает в ветеринарке недалеко отсюда. Параллельно заканчивает курсы...
Мы теперь живём впятером – я, Глеб и Адам. Наш малыш, Егор. Назвала его так, просто почувствовав, что это его имя. Крепкое, светлое, с какой‑то внутренней силой. Как они оба. Мальчишки не стали спорить. Приняли моё желание, ведь я его носила… Ну а пятый у нас в семье – наш любимый кот, который стойко терпит все посягательство Егора на его хвост…
Глеб берёт на себя ответственность там, где нужно спокойствие. Он встаёт к Егору ночью, если тот просыпается. Тихонько укачивает, напевает колыбельные – такие простые, но такие душевные. Читает ему книжки перед сном, хотя Егору всего год и он пока больше рвёт страницы, чем слушает. Жуёт, выплёвывает… Но Глеб всё равно читает – терпеливо, с выражением, будто перед ним не малыш, а взрослый, который всё понимает.
Адам… он другой. Он играет. Дико, весело, заразительно. Подкидывает Егора в воздух так, что тот хохочет до слёз, строит рожицы, корчит смешные гримасы, возит на спине, изображая коня. Он учит его быть смелым – не бояться упасть, пробовать снова, смеяться над неудачами. И когда Егор делает первые шаги, чуть не падая, именно Адам подхватывает его, смеётся и говорит: «Ну что, боец, ещё раз?».
Утро начинается одинаково. Егор просыпается, тянет ручки ко мне. Я беру его на руки, нюхаю и целую в макушку, от которой пахнет молоком и детством…
– Доброе утро, солнышко, – шепчу. Вижу в нём их обоих сразу…
Глеб уже на кухне, готовит кашу, греет молоко. Вижу его спину, плечи… Такие надёжные, крепкие плечи, которые не раз показывали мне, каким должен быть настоящий мужчина. Он оборачивается, улыбается.
– Всё готово. Давай его сюда…
Я передаю Егора, и Глеб ловко усаживает его в стульчик, вытирает слюнявчиком рот.
– Ну что, мужик, будем завтракать? – строго, но с теплом.
Егор хлопает ладошками по столу, гулит что‑то своё. Есть кашу отказывается. Недовольно фыркает, пытаясь объяснить, что он бы предпочёл мою грудь вместо всего этого…
И тут…
Глеб замирает на секунду. Взгляд чуть меняется, становится острее, ярче.
Улыбка – шире, чуть насмешливее…
– А каша‑то, гляжу, скучная, – говорит уже другим голосом. – Надо бы её украсить… Хотя, малыш, я бы тоже предпочёл сиську…
Я кривлю губы, понимая, что они уже сменились. Порой они меняются так резко, что я и сообразить не успеваю…
Он берёт ложку, черпает кашу, ловко рисует на тарелке смайлик вишнёвым сиропом. Егор заливается смехом, тянется пальчиком, пытается размазать, пробует. И уже через секунду весь в этой каше с сиропом с ног до головы…
– Вот то-то же… – Адам подмигивает мне. – Теперь есть веселее… Конечно, вы такие скучные, ребята… Не загрустите мне пацана… – хмурится и грозит мне кулаком…
Ответить я даже не успеваю.
Глеб неожиданно возвращается. Смотрит на ребёнка…
– Ёёёёб…, – смеётся он. – Ну хоть не кетчуп… Ни на секунду нельзя оставить…
– Скучно жить без творчества, – вздыхаю я с улыбкой…
Глеб пытается вытереть его, параллельно кормит, говорит что‑то успокаивающее… А я наслаждаюсь тем, как они смотрятся вместе…
На прогулке они тоже всё делают по‑разному.
Глеб идёт медленно, держит коляску, рассказывает Егору про деревья, про облака, про то, как устроен мир. Спокойно, обстоятельно.
Адам, словно дикарь. То сорвёт листок и покажет Егору: «Смотри, какой зелёный!». То найдёт камешек: «А этот – гладкий, потрогай!». То вдруг подхватит коляску и побежит: «У-у-у, ракета стартует!».
Егор хохочет, хлопает в ладоши. Глеб на мои рассказы об этом только качает головой и улыбается.
– Ты его перевозбудишь, – ругается через меня…
– Зато он радуется, – отвечает Адам. – Пусть знает, что жизнь – это не только правила… И в перевозбуждении, между прочим, нет ничего дурного. У Алёнки спроси…
– Я не стану ему этого передавать, – ворчу я, качая головой. – Придержи язык… Окей, товарищ.
– Разве что твой язык, – он начинает целовать меня прямо в парке среди прохожих. Так и стоим с коляской, целуясь, пока люди идут мимо и смущенно смотрят в нашу сторону…
– Что ты делаешь… Дурной…
– Кайфую со своей женой и доказываю теорию о перевозбуждении… Ночью оторвёмся, да, красавица?
– Неугомонный мужчина… – закатываю глаза, перехватив коляску, и ухожу дальше по дороге…
Вечером у нас купание. Глеб набирает воду, проверяет температуру, аккуратно опускает Егора. Моет его, вытирает, надевает пижаму.
Адам сидит рядом на краю ванны, корчит рожицы, заставляет Егора брызгаться…
– Кто тут у нас самый сильный? – спрашивает. – Кто умеет плавать?
Егор смеётся, хлопает по воде.
Потом Глеб читает ему сказку. Егор уже сонный, трёт глазки.
Он наклоняется, целует его в лоб.
– Спи крепко, боец. Завтра будет новый день – ещё веселее…
Поправляет одеяло, гладит сына по голове.
– И пусть тебе снятся хорошие сны…
Они переглядываются. В этом взгляде – всё. Принятие. Мир. Семья.
Я стою в дверях детской, смотрю на них. На обоих.
Глеб – спокойный, надёжный, тот, кто держит нас всех на земле.
Адам – живой, яркий, тот, кто учит нас радоваться жизни.
И оба они – мои. Оба они – отцы Егора. Оба любят его. По‑разному, но так сильно.
Подхожу, обнимаю их обоих…
– Спасибо, – шепчу. – За то, что вы есть. За то, что вы вместе.
– Мы же команда, а команда не бросает своих… Никогда, – добавляет он.
Егор во сне что‑то бормочет, улыбается.
А мой муж подхватывает меня на руки и уносит в сторону спальни… Я смеюсь и даже точно не знаю, кто из них сейчас правит. Да и мне всё равно… Ведь люблю обоих.
И пусть мы до сих пор в плену у этого безумия…
Но нам троим от этого настолько сладко, что невозможно передать словами…
