Текст книги "Любовь, космос и цена свободы (СИ)"

Автор книги: Катерина Дэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

– Если язвительность – это цена за то, чтобы не сломаться, я готов её платить. А ты, судя по всему, готова платить цену за то, чтобы тебя замечали.

Линна замерла на миг, а потом резко выдохнула, будто сбросила напряжение в коротком смешке:

– Вот это да. Ты даже комплимент умудряешься превратить в упрёк.

– Это не упрёк, – спокойно возразил Алор. – Это наблюдение. Ты хочешь, чтобы мир тебя видел. Я хочу, чтобы мир меня не трогал. В этом мы разные.

Линна шагнула ближе к решётке, не столько из любопытства, сколько из упрямого желания пробить его невозмутимость хоть чем-нибудь.

– Знаешь, я читала про рихтэнов в старых летописях, – проговорила она, чуть склонив голову, будто рассматривала его как диковинную гравюру, где половина деталей явно не совпадала с оригиналом. – Там пишут, что они свирепы, неукротимы, рычат на каждого, кто подойдёт ближе чем на пять шагов, и вообще живут по принципу «сначала удар, потом вопрос». А ты… ты сидишь тут, будто на тебе не цепи на запястьях, а браслеты на балу. Ни ярости, ни дикости. Даже не рычишь. Совсем не похож на того, кем должен быть.

Алор чуть приподнял бровь, единственное движение, выдававшее, что её слова хоть немного его зацепили.

– Летописи любят преувеличивать, – спокойно ответил он. – Или описывать худших из нас. Как придворные любят рассказывать только о скандалах и никогда о том, как кто-то просто спокойно делал своё дело.

Линна фыркнула, но в этом звуке было уже не столько раздражение, сколько азарт, ей хотелось вытянуть из него хоть что-то настоящее, не эту гладкую, отполированную невозмутимость.

– Ладно, допустим. Но если ты не собираешься соответствовать легендам, хотя бы скажи, как тебя зовут?

– Алор.

Линна на секунду замерла, будто имя легло в воздухе между ними и изменило его плотность. Оно звучало твёрдо, но без тяжести, как клинок, который не поднимают для угрозы, а просто держат под рукой.

– Алор, – повторила она тихо, почти про себя, и тут же, спохватившись, вернула на лицо привычную колкую полуулыбку. – Звучит… подходяще. Резко. Как приказ.

– А тебя как зовут? – спросил он неожиданно просто, без насмешки, будто действительно хотел знать.

Линна дёрнула плечом, будто вопрос был слишком лёгким, чтобы заслуживать серьёзного ответа.

– Тебе знать не обязательно, – бросила она, постучав ногтем по решётке ещё раз, уже быстрее, отбивая ритм, который должен был скрыть, как странно ей стало от этого простого вопроса. – Имена – это для тех, кто собирается быть вежливым друг с другом. А мы с тобой… мы не про вежливость.

– Может, и не про вежливость, – тихо согласился Алор, не сводя с неё взгляда. – Но имя – это не вежливость. Это способ не думать о живом существе как о тени.

Эти слова ударили не грубо, а точно так, что Линна невольно нахмурилась, будто пыталась защититься от их смысла.

– Ну, тогда пусть я буду для тебя «та, что стучит по решётке», – нахально улыбнулась она, хотя улыбка вышла чуть натянутой. – Проще запомнить.

Уголок его губ едва дрогнул, почти улыбка, но не совсем.

– Я запомню, – сказал спокойно Алор. И добавил, будто между прочим, но так, что это прозвучало почти как обещание: – Но, когда-нибудь ты всё равно скажешь.

Линна закатила глаза, будто это была самая нелепая вещь, которую она слышала, но внутри что-то шевельнулось – не раздражение, а странное, колючее тепло, от которого хотелось одновременно уйти и остаться ещё на минуту.

– Мечтай, – буркнула она, отступая на шаг, но уже не так резко, как раньше. – У тебя тут времени много.

И, прежде чем она успела что-то сказать ещё, как он резко поднялся, так стремительно, что металл звякнул, а цепи глухо лязгнули, будто сами испугались этого внезапного движения.

Линна отпрыгнула назад так резво, что едва не потеряла равновесие, капюшон едва не слетел с головы, но она молниеносно его поправила, будто это простое движение могло вернуть ей утраченную невозмутимость. Сердце колотилось где-то у самого горла, а в груди всё сжалось от испуга. Его раздвоенный язык мелькнул на губах, клыки сверкнули, и от этого зрелища по спине пробежал холодок – не столько от страха, сколько от внезапного осознания: перед ней не просто пленник, а существо, которое умеет быть опасным. А кисточка его хвоста протиснулась сквозь решётку и чуть не обвилась вокруг её запястья. Линна дёрнула рукой, будто от искры, и отступила ещё на полшага, уже не пряча страха и не только от его силы, но и от того, насколько близко она подошла к краю, не замечая этого.

На секунду в темнице повисла тишина, такая густая, что, казалось, её можно было бы нарезать на ломтики и разложить по шкатулкам как сувенир. Линна уже открыла рот, чтобы выдать что-нибудь язвительно-лёгкое, будто и не было этого ледяного холодка по спине, будто она каждый день стояла в двух шагах от опасного рихтэна и считала это обычной дворцовой рутиной: мол, сегодня темница, завтра чаепитие, послезавтра – разбор этикета с Грачем.

Но Алор опередил её. Едва заметно склонив голову, он произнёс с той самой спокойной интонацией, от которой у Линны внутри всё поджималось от глухого раздражения, словно он, одним словом, ставил её на место, не повышая голоса и даже не глядя прямо:

– Если хочешь произвести впечатление, приходи с чем-то поострее, чем постукивание по решётке. Или хотя бы с пирожным: говорят, даже в темницах хорошие манеры начинаются с угощения. А сейчас ты просто мешаешь мне беречь силы. Так что будь добра – уходи отсюда да поживее. Тут и без придворных сквозняков тесно.

Линна резко втянула воздух, будто ей в лицо плеснули ледяной водой, и на миг замерла, сдерживая вспышку раздражения. Но потом уголки её губ дрогнули и не в улыбке, а в той самой дерзкой полуусмешке, которая всегда появлялась, когда она решала не поддаваться на провокацию, а обернуть её себе на пользу.

– Ладно, – протянула она, чуть склонив голову и будто оценивая его ещё раз, уже не как пленника, а как собеседника, с которым вышло странное, колючее, но отчего-то не такое уж неприятное состязание. – Не сиди тут слишком долго в своём углу. Вдруг пауки решат, что ты теперь их король.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла прочь, шурша юбкой, растворяясь в полумраке коридора. Её шаги звучали нарочно чуть громче, чем нужно, будто она хотела напоследок оставить в этой тишине свой след, показать, что уходит не потому, что её прогнали, а потому, что сама так решила.

Глава 7

Когда шаги девушки затихли где-то в коридоре, Алор ещё несколько секунд сидел, прислушиваясь к тишине, будто надеялся уловить в ней хоть отголосок её голоса, какой-нибудь лёгкий шорох, который продлил бы этот нелепый, колючий разговор ещё на мгновение. Потом медленно опустил голову, уперевшись лбом в согнутые в локтях руки.

«Вот ведь… – мысленно проворчал он, стараясь не обращать внимания на то, как в груди всё ещё гулко отдаётся эхо её слов. – Приходит, сыплет колкостями, будто пробует на прочность, и уходит, даже не задумавшись, сколько сил уходит на то, чтобы просто не сорваться в ответ».

Он не знал, кто она. Капюшон и полумрак скрывали её лицо, а манера держаться – эта смесь дерзости и неловкости – не давала никакой подсказки. То ли девица, решившая пощекотать нервы, то ли придворная сплетница, охочая до сенсаций. Или вообще чья-то нанятая наблюдательница. Но голос… голос у неё был приятный.

«Высокомерие вперемешку с любопытством, – думал он, сжимая и разжимая кулаки, пока цепи тихо позвякивали. – Хуже не придумаешь. От прямого удара можно закрыться. А от такого… остаётся только злиться».

И он злился на неё за эти шпильки, за то, что она пришла, будто это её право – разглядывать его, как диковинку, оценивать, подмечать каждую тень на его лице, каждый сдержанный жест. Злился на себя за то, что вообще обратил внимание, что слушал, что пытался подобрать слова, которые не прозвучали бы как слабость. И ещё больше за то, что в какой-то момент ему вдруг захотелось не язвить, а сказать что-то простое, без двойного дна: «Я устал. Я хочу выбраться отсюда». Но он не сказал. Потому что простые слова в цепях звучат как просьба о жалости, а жалость он ненавидел.

Тишина темницы снова стала привычной, плотной, обволакивающей, будто сама тьма хотела утешить его тем, что здесь никто не ждёт от него ни слов, ни реакций. Алор прикрыл глаза, пытаясь вернуть себе то самое состояние отстранённости, которое помогало ему держаться: «Это просто место. Это просто цепи. Это просто время, которое нужно перетерпеть».

Но голос девушки всё равно звучал где-то на краю сознания, перебивая даже монотонный стук капающей воды. Ему даже расспросить о ней не у кого было, Борха вчера уволокли из темницы, а стражники боялись с ним заговаривать.

Алор снова и снова прокручивал в голове разговор с девушкой в капюшоне. Её слова, интонации, паузы. И вдруг его кольнула одна мысль: а что, если она была не просто любопытной придворной? Что, если в её манере держаться было что-то большее?

«Принцесса, – тихо прошептал он про себя, будто проверяя слово на вкус. – Или кто-то очень близкий к ней».

Эта догадка не принесла облегчения, только ещё одну грань раздражения. Если это правда, то её колкости были не просто капризом, а демонстрацией власти: «Смотри, я могу прийти сюда, могу говорить с тобой как хочу, и ты ничего не сможешь сделать». И от этого становилось ещё горче.

Но тут же он одёрнул себя: «Какая разница? Титул ничего не меняет. Она всё равно говорила то, что хотела, и ушла, когда захотела».

И тут скрипнул засов, ввалился стражник, тяжёлый, шумный, пахнущий сыростью и дешёвым табаком. Он остановился у решётки, тяжело дыша, и буркнул:

– Вставай. Тебе на выход. Король желает видеть тебя в тронном зале.

Алор не сразу понял, о чём речь. Он поднял голову, вглядываясь в лицо стражника, будто искал в нём намёк на шутку. Но тот не шутил.

– Что, прямо так? – Алор кивнул на цепи. – В оковах предстать перед королём? Это у вас считается особым знаком почёта?

– Не мне решать, – пожал плечами стражник. – Приказ есть приказ. И советую не тянуть: когда король ждёт, он ждёт не просто так.

Алор медленно поднялся, внутри шевельнулось что-то похожее на иронию: «Ну вот, кажется, жизнь подкидывает новый поворот».

Но вместе с иронией пришло и другое чувство – странное, колючее предвкушение. Не радость, не облегчение, а просто ощущение, что сейчас начнётся что-то новое. И, возможно, это новое будет даже опаснее темницы.

* * *

А тем временем Линна вернулась в опочивальню, и едва сбросила плащ, как на неё нахлынула привычная дворцовая суета: прибежали фрейлины и закружились вокруг, шурша тканями, щёлкая застёжками и перешёптываясь о том, какое платье лучше подчеркнёт её статус.

– Ваше высочество, вы будто не слышите нас, – осторожно заметила старшая фрейлина, помахивая веером, чтобы привлечь внимание. – Мы уже третий раз спрашиваем, какой оттенок ленты вы предпочитаете: жемчужный или серебристый?

– Любой, – буркнула Линна, не глядя. – Пусть будет серебряный. Или нет. Пусть жемчужный. Да хоть полосатый, мне всё равно.

Фрейлины переглянулись: для Линны, которая обычно могла часами спорить о том, как именно должна лежать складка на рукаве, такая небрежность была почти скандалом.

Пока они застёгивали крючки и поправляли складки, Линна стояла, стиснув зубы, и пыталась убедить себя в одном: слова пленника её ничуть не задевают. Ни его спокойное «ты хочешь, чтобы мир тебя видел», ни эта невыносимая невозмутимость, ни то, как он умудрялся каждое её острое слово принимать и возвращать, будто оно ничего не весило.

«Да мне вообще всё равно, что он там думает, – повторяла она про себя, глядя в окно, где за стеклом медленно темнело небо. – Он пленник. Чужак. Диковинка, которую держат в цепях, потому что она потенциально полезна. Точка».

– Ваше высочество, вам не холодно? – спросила одна из фрейлин, заметив, как Линна передёрнула плечами. – Может, накинуть шаль?

– Мне не холодно, – отрезала Линна чуть резче, чем хотела, и тут же мысленно выругалась на себя за эту вспышку. – Просто… тут душно.

Она действительно чувствовала, как стены комнаты будто сдвигаются, становясь теснее, чем в той самой камере, куда она только что спускалась. Там, в подземелье, воздух был сырым и тяжёлым, но в нём не было фальши.

«А он вообще ни под кого не подстраивается, – с раздражением подумала Линна. – Ни под короля, ни под стражу, ни даже под меня. Будто ему всё равно, кто перед ним стоит: принцесса или крыса из подвала. Это не смелость, это наглость. Дикая, неприручённая наглость рихтэна!»

– Вот, – сказала старшая фрейлина, закрепляя на волосах Линны изящную диадему. – Теперь вы снова настоящая принцесса.

Линна посмотрела на своё отражение в высоком зеркале: безупречные локоны, холодный блеск камней, идеально сидящее платье, в котором она выглядела ровно так, как и полагалось принцессе. Но в глазах у неё мелькнуло что-то, чего раньше не было, не усталость, а какая-то упрямая, почти злая решимость, будто она собиралась бросить вызов всему дворцу разом.

«Я не из-за него такая», – мысленно твердила она, но голос Алора снова всплывал в памяти, спокойный и равнодушный, и от этого раздражение только нарастало. Её задевало именно то, что пленник не пытался её впечатлить, не пытался ей понравиться, не старался угадать, какое слово будет уместным, какое безопасным. Он вообще не старался.

«Дикий рихтэн!» – с досадой подумала Линна, стискивая пальцы в кулаки, пока фрейлины поправляли подол.

Когда они наконец закончили, Линна встала, расправила плечи и вышла из опочивальни, чеканя шаг так, будто хотела доказать не только дворцу, но и самой себе: она – принцесса, наследница, которая не нуждается ни в чьих оценках.

В коридоре её догнал тихий шёпот фрейлин:

– Она сегодня какая-то другая…

– Да, будто внутри у неё что-то зажглось.

Линна не обернулась. Она шла вперёд, стараясь не думать о синеволосом пленнике, о его сапфировых глазах и о том, как странно и неуютно было от его слов.

«Он мне безразличен, – повторяла она, спускаясь по парадной лестнице к тронному залу, и с каждым шагом старалась сделать эту мысль твёрже, будто вбивала её в ступени. – Абсолютно безразличен. Просто ещё один чужак, которого скоро казнят либо заставят служить короне. Не больше. Не меньше. Да только за его дерзкий тон его стоило бы отправить на плаху…»

В груди снова вспыхнуло раздражение – горячее, обидное, почти горькое. Ей вдруг захотелось вернуться в темницу, снова постучать по решётке, сказать ему что-нибудь такое, от чего эта невозмутимость наконец треснет, как тонкий лёд под тяжёлым сапогом. Хотелось увидеть хоть тень эмоции: злость, досаду, даже презрение, что угодно, лишь бы не это ледяное спокойствие, от которого она чувствовала себя одновременно слишком заметной и совершенно невидимой.

«Пусть себе сидит, – думала она, замедляя шаг у высоких дверей тронного зала, где уже собирались придворные, шурша шелками и звеня украшениями. – Пусть цепями гремит и с пауками договаривается. Пусть делает что хочет. Мне всё равно».

Глава 8

Тронный зал был устроен так, чтобы каждый входящий чувствовал себя песчинкой в океане величия: колонны из белого мрамора уходили ввысь, будто пытались дотянуться до самих богов, хрустальные люстры дробили свет на тысячи острых бликов, и казалось, что по стенам бегут живые искры. В центре, на возвышении, стоял золотой трон, украшенный самоцветами размером с кулак, каждый из них сверкал так, словно в нём заперли по маленькому солнцу.

Но вся эта роскошь не производила на принцессу Линну ровно никакого впечатления. Для неё этот зал был не символом власти, а просто очень большим и ужасно шумным помещением, где слишком много придворных пытались выглядеть важнее, чем они есть. Она сидела, лениво постукивая ногтем по подлокотнику, и чуть наклонила голову, будто рассматривала диковинного жука, который зачем-то заполз на трон. Губы её едва заметно кривились не от злости, а от той особой скуки, которая бывает, когда знаешь наперёд каждую реплику, каждый жест, каждый вздох. В её позе читалось всё: раздражение, упрямое нежелание показывать, что происходящее её хоть сколько-нибудь волнует, и отчаянная надежда, что кто-нибудь наконец сообразит, что ей невыносимо скучно, и придумает хоть что-то, чтобы её развлечь.

Король Велдор Третий, напротив, сиял, как свежеотполированный солнечный диск – и даже ярче. Рядом с ним, вытянувшись в струнку и чуть склонив голову, замер советник Грач. Его длинные пальцы нервно теребили край рукава, сплетаясь и расплетаясь в замысловатые узлы, а взгляд был устремлён строго вперёд, будто он боялся, что малейшее движение выдаст его истинные чувства. Для советника этот зал был храмом порядка, и любое отклонение от ритуала причиняло ему почти физическую боль.

В правом ряду сидели министры, казначей, капитаны и старшие советники – терранцы, привыкшие к тяжести ответственности и потому сидевшие прямо, будто проглотили по железному пруту. В левом – советники младшего ранга, важные лорды и главные титулованные придворные дамы: они держались чуть менее уверенно, переглядывались, но изо всех сил старались выглядеть так, будто они тут не случайно, а по важному делу.

– Линна, моя драгоценная звёздочка! – воскликнул Велдор, всплеснув руками так энергично, что корона едва не слетела окончательно. – Принц Фэррис из Четвёртого королевства прислал ещё один подарок. На этот раз – золотую клетку с певчей птицей. Ты же любишь музыку!

Линна покосилась на клетку, где несчастная птичка металась между золотыми прутьями, и спокойно ответила:

– Я люблю музыку, отец, а не демонстрацию богатства. И уж точно не люблю, когда меня сравнивают с пленницей.

Придворные дружно ахнули, а Велдор только рукой махнул:

– Опять ты со своими метафорами… Ну подумай сама: принц из Четвёртого – отличная партия. Молодой, воспитанный, в родословной ни одного бунтовщика за последние двести лет. Да и подарки у него… щедрые.

Линна чуть приподняла бровь:

– То есть мне стоит выйти замуж за того, у которого в роду не было бунтовщиков и который считает, что лучший способ понравиться это запереть кого-нибудь в золоте?

Советник Грач едва слышно кашлянул, будто пытался этим звуком вернуть разговор в русло приличий.

– Ваше высочество, – сдержанно произнёс он, – речь идёт не о клетке, а о внимании высокопоставленного лица. Такие знаки внимания, как часть дипломатического этикета.

– Тогда пусть он выражает свой этикет где-нибудь в другом месте, – буркнула Линна. – Мне и без того хватает внимания.

Велдор наклонился вперёд, опершись локтями о подлокотники трона, и заговорил уже тише, без прежней напыщенности:

– Линна… я понимаю, что тебе эти ухаживания кажутся нелепыми. Но ты – наследница. И каждый твой шаг, каждый отказ, каждое «мне не нравится» отзывается не только в нашем дворце, но и в соседних королевствах. Принц Фэррис – это союз, который укрепит наши северные границы.

Линна на секунду перестала постукивать ногтем.

– А если я скажу, что не хочу укреплять границы ценой собственной свободы? – тихо спросила она.

– Никто не просит тебя жертвовать свободой, – мягко ответил Велдор. – Но иногда свобода – это не отсутствие ограничений, а умение выбирать, какие ограничения ты принимаешь.

Линна хотела было возразить, но осеклась. Вместо этого она кивнула на стопку свитков, лежавших на небольшом столике у подножия трона:

– Это что, новые письма?

Грач тут же оживился, будто ухватился за возможность перевести тему в более безопасное русло:

– Да, ваше высочество. Приветственные письма от принцев близлежащих королевств. Плюс ещё три предложения о браке от менее крупных домов. И… ещё один подарок, на этот раз от младшего принца Восьмого королевства. Шкатулка с набором редких эфирных масел. Говорят, они способны пробуждать самые светлые чувства.

Линна фыркнула:

– То есть теперь меня пытаются завоевать через обоняние? Может, мне ещё и нос заткнуть, чтобы не поддаться чарам?

Велдор не выдержал и рассмеялся – громко, искренне, так, что даже строгие министры в правом ряду позволили себе едва заметные улыбки.

– Ох, Линна… с тобой ни один дипломат не справится. Но именно поэтому мне важно, чтобы ты подошла к этому серьёзно. Не ради меня, не ради этикета, а ради себя. Выбери того, кто не будет пытаться купить твоё расположение птицами в клетках или духами в шкатулках.

Линна посмотрела на отца впервые за всё время разговора без привычной иронии.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Я прочитаю письма. Но не обещаю, что найду там хоть одно слово, которое заставит меня передумать. Но если хоть в одном из них будет сравнение меня с цветком, я лично отправлю этот цветок обратно в горшке, с запиской: «Спасибо, но я предпочитаю деревья. Они хотя бы не вянут за неделю».

Придворные снова ахнули, но на этот раз в их вздохах слышалось не осуждение, а едва сдерживаемое веселье. Даже Грач позволил себе лёгкую улыбку, совсем на мгновение, будто сам удивился, что способен на такое.

Велдор откинулся на спинку трона и удовлетворённо кивнул:

– Вот и славно. Пусть будет так. А пока… может, оставишь птичку? Не как символ, а просто как живое существо, которому можно дать немного свободы. Если захочешь, мы откроем клетку прямо здесь. Пусть полетает по залу.

Линна посмотрела на птичку, которая всё ещё металась по золотой тюрьме, и вдруг почувствовала, как раздражение понемногу уступает место чему-то другому, не покорности, а скорее тихой решимости.

– Хорошо, отец, – сказала она чуть мягче. – Давай откроем. Пусть хотя бы она почувствует себя свободной.

Грач сделал знак пажу, тот поспешил к клетке, осторожно снял замок и приоткрыл дверцу. Птичка замерла на миг, будто не веря в своё счастье, а потом рванулась вверх, расправив крылья, и закружилась под сводами зала, оставляя за собой едва уловимый след из света и воздуха.

И в этот момент Линна вдруг подумала о другом пленнике – о синеволосом чужаке в подземелье. О том, как странно, что в огромном, сверкающем дворце, полном золота и самоцветов, она вдруг почувствовала себя ближе к тому, кто сидел в цепях, чем к этим принцам с их цветистыми письмами и дорогими подарками.

И тут двери с грохотом распахнулись, ударившись о стены так, что даже хрустальные подвески на люстрах испуганно звякнули, будто пытались спрятаться от шума. В зал ввалились стражники, ведя на цепях за собой Алора.

Он не пытался вырваться, не дёргался и не шипел, просто шёл, чуть наклонив голову, будто прислушивался к чему-то, чего больше никто не слышал. Синие волосы, собранные в небрежный хвост, слегка растрепались, но в этом не было ни следа растерянности, скорее намёк на то, что любые цепи и стражники для него не более чем досадное недоразумение.

Придворные разом замерли. Министры в правом ряду будто окаменели: их прямые спины стали ещё прямее, а пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресел. В левом ряду советники младшего ранга переглядывались, приоткрыв рты, и нервно поправляли воротники, будто те душили их. Даже воздух в зале будто сгустился, стал тяжёлым, пропитанным смесью страха и любопытства.

Даже Велдор на секунду забыл про свою корону. Только Линна не изменилась в лице. Она перестала постукивать ногтем по подлокотнику, но не от испуга, скорее от внезапного, острого интереса. Её взгляд скользнул по Алору, задержался на синих волосах, на спокойных, чуть прищуренных глазах, на том, как он держится, будто весь этот зал, все эти присутствующие и даже сам король – не более чем декорации к какой-то другой, куда более важной сцене. Линна чуть приподняла бровь, её эмоции остались бесстрастными, хотя сердце забилось чаще. Неожиданно её одолело раздражение: он был таким гордым, непоколебимым, красивым и очень высоким, будто нарочно бросал вызов всему этому золоту и церемониалу.

Наконец стражники остановились и, повинуясь резкому кивку капитана, ослабили цепи. Алор медленно выпрямился во весь рост, и в этом движении было что-то почти хищное: не угроза, а возвращение себе пространства, которого его только что лишили. Теперь он казался ещё выше, ещё мощнее, будто сам воздух вокруг него стал плотнее. Даже его хвост, освобождённый от тяжести, лёг на пол тяжёлой волной не расслабленно, а собранно, как натянутая струна, готовая отозваться на малейшее движение.

Алор тем временем спокойно оглядывал зал, скользя взглядом по лицам, колоннам, позолоте, и чуть дольше задержал взгляд на принцессе. В её позе, в насмешливо приподнятой брови, в том, как она постукивала ногтем по подлокотнику, было столько жизни, что он на секунду забыл про кандалы. Он узнал гостью, которая приходила в темницу на него поглазеть. Именно её постукивание пальчиком и выдало её. Алор про себя усмехнулся, еле заметно, так, что никто бы и не заметил, и тут же перевёл взгляд туда, где сидела власть и нервно поправляла съехавшую набок корону.