Текст книги "Любовь, космос и цена свободы (СИ)"

Автор книги: Катерина Дэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

Глава 5

А в это время, пока папочка-король отсутствовал, принцесса Линна с живым взглядом и вечной искоркой насмешки в глазах, кружилась по тронному залу. Она обожала балы, танцы и лёгкий флирт, но воспринимала их не как побег от обязанностей, а как особую арену для интеллектуальных поединков. Для неё светский раут был сродни турниру, где побеждал не тот, кто громче говорил, а тот, кто острее мыслил. Она умела оставить собеседника в замешательстве с приоткрытым ртом и растерянным взглядом, чтобы он потом всю ночь ломал голову над достойным ответом, а наутро с досадой признавал: достойного ответа просто не существует.

– Вы сегодня необычайно молчаливы, лорд Меррин, – пропела она, легко проплывая мимо вельможи, который отчаянно пытался слиться с интерьером и спрятаться за веером размером с парус небольшой лодки. – Наверное, бережёте голос для чего-то действительно важного. Или просто боитесь, что если заговорите, я найду, к чему придраться?

Лорд Меррин только тяжело вздохнул, заранее признавая поражение. Он прекрасно знал: спорить с принцессой Линной – всё равно что пытаться удержать в руках ртуть: вроде бы чувствуешь, что она у тебя в ладони, а через мгновение и не поймёшь, как она выскользнула, оставив тебя в неловком положении.

Придворные шептались, что принцесса избалована, и, надо признать, поводов для таких разговоров хватало. У Линны было всё, о чём только можно мечтать: гардероб, способный удовлетворить даже самую придирчивую фантазию (включая платья для случаев, которые ещё не успели случиться), лошадка с нравом капризной дивы, собственный флигель, карета с кучером, знавшим все тайные дорожки королевства, и даже няня, которая прятала для неё засахаренные финики в таких неожиданных местах, что поиски лакомства сами по себе превращались в маленькое приключение.

Но за этой внешней лёгкостью и показной капризностью скрывался острый, наблюдательный ум. Линна ловко использовала образ легкомысленной принцессы как удобную ширму: пока все вокруг думали, что она занята исключительно выбором лент для причёски, она подмечала куда более важные детали. Замечала, как меняется выражение лица отца перед серьёзными решениями, кто из советников кивает чересчур старательно, будто пытается убедить в своей преданности не столько короля, сколько самого себя, и кто шепчется по углам, делая вид, что обсуждает погоду, а на деле договаривается о чём-то куда более значимом.

Она выросла в этом дворце, в огромном старинном здании, где эхо разносило не только шаги, но и секреты. Линна знала его не как игровую площадку, а как стратегическую карту. Ей были известны все его тихие уголки: где стены тоньше и сквозь них слышно, о чём шепчутся в соседнем зале; в какой нише лучше всего затаиться, чтобы увидеть, кто первым сбежит со скучного совета; сколько ступеней ведёт на галерею, откуда открывался лучший вид на двор особенно в те дни, когда туда торжественно приводили очередного «достойного жениха».

– Ещё один принц, – тихо бормотала она, глядя сверху на очередного кандидата. Тот так старательно расправлял плечи и так громко стучал шпорами, будто пытался произвести впечатление не на принцессу, а на каменную кладку замка. – Интересно, он сам решил сюда приехать, или папа пообещал ему половину наших лесов в приданое? А может, и весь королевский винный погреб в придачу…

И принцесса Линна была полной противоположностью отца, будто их лепили из совершенно разных материалов. Если Велдор был невысоким, округлым, по-домашнему уютным, словно тёплый пирог, которому куда комфортнее в халате, чем в парадных одеяниях, то Линна – это чистая динамика: острая линия, стремительный луч света, что режет тьму и не даёт ей ни секунды покоя.

Она пошла в мать: невысокая, стройная, с огненными волосами, тяжёлой волной струящимися по спине, будто в них спрятали отблески самого заката. Глаза её меняли оттенок, перетекая от угольно-чёрного к насыщенно-фиолетовому, словно цвет сливы, которая вот-вот созреет. Гладкий лоб, изящный носик, высокие скулы и сердцевидные губы складывались в лицо, от которого художники теряли дар речи, а поэты тут же хватались за перья. Но в её взгляде не было холодной надменности, скорее, в нём жило ожидание: будто она всё время прислушивалась к чему-то, чего другие не слышали, и ждала, когда наконец начнётся настоящая жизнь – не та, что расписана по часам придворным этикетом, а та, где есть риск, выбор и свобода.

После семидневного бала в Третьем королевстве Линна чувствовала себя слегка опустошённой от бесконечных танцев, музыки, смеха и игристых напитков, что ударяли в голову весёлыми пузырьками, будто нарочно напоминая: «Эй, ты всё ещё на празднике!». Она вбежала в опочивальню, на ходу сбрасывая наряд, и комната тут же превратилась в поле небольшого, но выразительного хаоса: золотые туфельки разлетелись в разные стороны – одна повисла на резной спинке кресла, другая устроилась на канделябре, словно решила, что это её новая сцена. Платье, расшитое серебряными нитями, оказалось на ручке двери. Это была не рассеянность, а скорее знак того, что мысли Линны уже мчались вперёд, не желая тратить ни секунды на мелочи вроде аккуратного складывания нарядов.

Опустившись в кресло, она схватила чистый лист и быстро набросала несколько строк – не стихи и не письмо, а сухие заметки: имена, даты, странные совпадения, которые могли оказаться пустым шумом… а могли стать той самой ниточкой, потянув за которую можно распутать целый клубок дворцовых интриг. Потом вдруг резко подняла голову и прислушалась – в этом движении не было ни капли легкомыслия, только собранность охотника, который уловил едва слышный шорох в кустах и теперь не моргает, чтобы не упустить добычу.

В коридоре кто-то торопливо прошёл, потом резко остановился, будто споткнулся о собственный длинный нос. Линна тут же узнала эту манеру замирать: так делал только один терранец во всём дворце. Она скорчила такую кислую гримаску, будто вместо лимонада хлебнула уксуса.

– Ну конечно. Кто же ещё?

Главный советник Грач высокий, долговязый, с плечами, вечно приподнятыми так, словно он пытался стать ещё выше, вечно ходил с таким видом, словно лично отвечал за то, чтобы ни одна мелочь не посмела нарушить порядок. Его выставленный вперёд подбородок, крючковатый нос, нахмуренные брови и пальцы, сцепленные на животе в такой тугой узел, будто он пытался удержать не только эмоции, но и все государственные тайны разом, создавали образ, который можно было бы назвать «ходячий устав». А взгляд у него был цепкий, въедливый, как у птицы, которая высматривает в траве жука: ни одна мелочь не ускользала. Казалось, он способен заметить, если тень от канделябра сдвинется хотя бы на полсантиметра и тут же запишет это в журнал «подозрительных отклонений от нормы». Для Линны он был воплощением всего, что она терпеть не могла в дворцовой жизни: бесконечных «так принято», «это не по протоколу» и «ваше высочество не должны».

Она быстро накинула пеньюар и на строгий стук распахнула дверь, старательно изображая хотя бы на четверть «примерную принцессу» – на большее в её нынешнем состоянии рассчитывать не стоило.

Грач откашлялся так громко, что даже люстра над ним тихонько звякнула подвесками, словно извинялась за то, что вообще посмела позвякать в присутствии такого серьёзного вельможи. И проскрипел своим фирменным тоном, будто каждое слово приходилось выцарапывать из каменной таблички, да ещё и стальным пером:

– Прежде чем приступить к нашим делам, позволю себе напомнить, что чрезмерное веселье в столь юном… впрочем, в любом возрасте приводит к самым печальным последствиям. Поскольку после драки кулаками не машут, настоятельно рекомендую выпить мятного отвара. Я подожду.

Линна прислонила хрустальный бокал с лимонадом к виску. В голове по-прежнему взрывались петарды, сверкали фейерверки, а какая-то назойливая мелодия всё ещё звенела в ушах – ритмично и упрямо, будто семидневный бал решил не уходить просто так, а обосноваться у неё в голове до конца недели. Она медленно опустила бокал, хитро прищурилась и, невинно хлопая ресницами так, что казалось, будто от этого движения сквозняк пробежал по залу и чуть не задул свечи, спросила:

– А если я пообещаю, что сегодня не буду кружиться по залу?

– Вы уже кружились, – сухо ответил Грач, не меняя позы. – И туфельки ваши, судя по всему, тоже. Причём, похоже, исполнили какой-то сложный парный танец без партнёра.

– Значит, я буду сидеть, – торжественно заявила Линна, плюхаясь в кресло и тут же поджимая под себя ноги так, будто хотела стать маленькой и незаметной, словно если она сожмётся до размера фарфоровой статуэтки, Грач решит, что перед ним не строптивая принцесса, а просто украшение интерьера. – Вот. Сижу. Как примерная принцесса. Почти.

Грач тяжело вздохнул, будто на его плечи только что положили стопку самых скучных указов королевства, да ещё и сверху придавили печатью размером с обеденную тарелку.

– Ваше высочество, – произнёс он с терпеливой строгостью, достойной святого мученика, – примерная принцесса не оставляет туфельки на канделябрах. Это не предусмотрено ни одним дворцовым регламентом. Даже в разделе «экстренные случаи» такого пункта нет.

– А весёлая – оставляет, – подмигнула Линна. – И знаешь что, Грач? Пусть висят. Пусть напоминают, что даже в самом строгом дворце можно немножко потанцевать. Хоть и в одиночестве.

Грач прикрыл глаза, будто пытался мысленно перенестись куда-нибудь туда, где принцессы не устраивают инсталляции из обуви, а послушно пьют мятный отвар и изучают своды законов. Но потом, видимо, понял, что телепортация сегодня не работает, и снова уставился на принцессу Линну с таким видом, будто проглотил кол.

– Ваше высочество… – начал он, но Линна уже подняла ладонь, как регулировщик на оживлённом тракте.

– Я всё поняла. Веселье – это ответственность. Ответственность – это мятный отвар. Мятный отвар – это путь к гармонии. Я даже готова сделать глоток. Один. Ради укрепления государственного порядка.

– Ваше высочество, – тянул он своим скрипучим голосом, чуть наклоняясь вперёд, будто хотел заглянуть ей прямо в мысли и убедиться, что там нет ничего неподобающего, например, идеи сбежать на конюшню или устроить чаепитие с кучерами, – дворцовый этикет требует сдержанности.

– А жизнь требует, чтобы я дышала, – парировала Линна, вздёргивая подбородок так высоко, что могла бы, пожалуй, коснуться люстры. – Или этикет запрещает и это?

Грач на секунду потерялся, его пальцы сплетались в новый, ещё более сложный узел, казалось, он пытался завязать в узел саму неловкость момента. А потом снова за своё:

– Если вы будете так себя вести, о вас пойдут слухи.

– Пусть идут, – пожала плечами Линна. – Я хотя бы не буду стоять на месте, пока они идут.

Он поморщился, будто от её слов у него заныли все суставы сразу.

– Вы слишком много спорите, – процедил советник, глядя на неё сверху вниз с таким видом, будто надеялся, что одного его взгляда хватит, чтобы она тут же стала послушной и тихой, как фарфоровая статуэтка, которая стоит на полке и не задаёт вопросов.

– А вы слишком много запрещаете, – не осталась в долгу Линна. – Может, если бы вы хоть раз сказали «можно», я бы даже удивилась. И, возможно, упала бы от потрясения.

Грач только поджал губы и поправил манжеты – его универсальный жест, означавший, что он не намерен продолжать разговор, но и не готов признать поражение.

– Скажи, Грач, а что папенька делал в подземелье? И тот пленник… он правда опасен? Говорят, у него глаза как сапфиры, а хвост, будто живой кнут!

Грач поправил манжеты, выпрямил спину так, что казалось, будто он проглотил не просто линейку, а целый архитектурный чертёж и теперь обязан соответствовать заданной строгости линий. И ответил со всей присущей ему чопорностью:

– В подземелье небезопасно: там сыро, сквозит, и даже тени выглядят подозрительно. А пленник – опасен и ужасен. Его Величество скоро это поймёт и примет надлежащие меры.

– Я слышала от кухарки, что он спас короля от падающего крюка! – не унималась Линна, подавшись вперёд так, что чуть не соскользнула с края кресла. – Разве «ужасный и опасный» станет такое делать? Может, он просто… ну, внимательный? Или у него отличный слух?

Грач едва заметно поджал губы, словно пытался удержать внутри целую лекцию о том, как принцессам не подобает прислушиваться к кухонным разговорам, а уж тем более строить на их основе теории о мотивах подозрительных пленников.

– Он рихтэн, – повторил советник, будто эти два слова были официальным заключением, заверенным печатью, скреплённым клятвой на крови и дополнительно одобренным комиссией по вопросам общественной безопасности. – Он опасен и ужасен. Его следует держать под семью замками и тремя засовами, а ключ от них – утопить в колодце, предварительно запечатав в свинцовый футляр. Собственно, я зашёл к вам, чтобы поставить вас в известность, что через два часа сбор в тронном зале. Будьте готовы в надлежащем принцессе образе.

С этими словами долговязый советник удалился, чеканя шаг так, будто хотел доказать всему дворцу, что тут всё ещё царит порядок.

Линна дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре, и только тогда позволила себе выдохнуть. В груди теснилось любопытство – острое, колючее, почти невыносимое, будто кто-то положил ей в карман горсть еловых шишек, и они теперь впивались в рёбра при каждом вдохе. Слухи расползались по дворцу, будто дым по коридорам: тихие, вездесущие, пробирающиеся в каждую щель. И каждый шёпот добавлял к образу пленника новую деталь: полукровка рихтэн, синеволосый, высокий, с глазами цвета сапфира…

«Не из любопытства, – твердила она себе, застёгивая тёмный плащ с глубоким капюшоном. – И уж точно не из жалости». Просто ей до оскомины надоели бесконечные нотации Грача: «В подземелье небезопасно», «Там сыро», «Там пахнет железом и отчаянием». А когда советник что-то запрещал, это становилось для Линны почти приказом, только наоборот. Да и слухи гуляли такие, что усидеть на месте было решительно невозможно: казалось, если она сейчас не сделает хоть шаг навстречу этой тайне, любопытство просто вытолкнет её из окна и не факт, что в сторону тронного зала.

Глава 6

Путь к темницам принцесса знала наизусть – не по официальным картам, а по секретным ходам, которые изучила ещё в детстве, когда дворцовые коридоры были для неё не местом церемоний, а огромной полосой препятствий.

Один из таких ходов начинался за фальшивой панелью в библиотеке – её маскировала полка с самыми унылыми трактатами о налогах. Линна чуть надавила на корешок книги «О справедливом распределении податей» – той самой, которую даже библиотекарь обходил стороной, будто она могла насчитать ему лишние долги. Панель щёлкнула и отъехала в сторону, открывая узкий проход, пахнущий пылью, старым деревом и лёгким оттенком забытых тайн, будто сама тишина здесь была старше всех дворцовых указов.

– Ну вот, – прошептала она себе, будто уговаривая смелость не улетучиться, как сквозняк выдувает пламя свечи. – Просто посмотреть. Один взгляд. И сразу назад.

Проход был тесным: приходилось идти тихо, прижимаясь плечом к шершавой стене, а иногда и вовсе поворачиваться боком, чтобы протиснуться. Где-то в темноте шуршали невидимые существа – может, мыши, а может, и вовсе какие-нибудь дворцовые духи, которые обиделись, что их никто не упоминает в летописях и не приглашает на официальные приёмы. Линна вздрагивала от каждого шороха, но не останавливалась. Она повторяла про себя, как заклинание: «Я не маленькая девочка, я принцесса, я имею право знать, что происходит в моём дворце». И ещё, чуть тише: «И вообще, если меня тут кто-нибудь найдёт, я скажу, что это учебная тревога по выявлению слабых мест в обороне. А заодно и по проверке, насколько стражники внимательны, когда думают, что никто не смотрит».

Наконец впереди мелькнул тусклый свет факела – дрожащий и неровный, будто сам боялся выдать её присутствие. Линна замерла, прислушалась. Голоса. Двое стражников у входа в темницу лениво переговаривались, по очереди отхлёбывая что-то из фляги и явно не мятный отвар, который так любил советовать Грач.

– Да брось, кому он нужен, этот синий чужак? – бурчал один, звякнув пряжкой ремня. – Сидит себе, молчит. Даже не рычит. Скука смертная. Рихтэн, а ведёт себя не как зверь.

– А мне спокойнее, когда он рычит, – возражал второй, поёжившись. – Рычит, значит, живой. А этот… будто тень. Смотрит и ничего не говорит. От этого мурашки по спине бегают, как взбесившиеся муравьи.

Линна прижалась к стене, стараясь слиться с тенью. Она улыбнулась краем губ: вот и хорошо, что они болтают. Пока заняты разговорами, не смотрят по сторонам. Принцесса скользнула вдоль стены, прячась в тени ниши, которую когда-то обнаружила, когда подглядывала за сменой караула. Отсюда до камеры пленника было рукой подать, но между ней и целью стояли два стражника, как живые преграды на пути к разгадке.

Она выждала, пока они снова заведут неспешную беседу, потом ещё немного пока один из них потянется к фляге, а второй зевнёт так широко, что, казалось, мог бы проглотить половину коридора. В этот миг Линна метнулась вперёд – бесшумно, по-кошачьи, едва касаясь пола, – и тут же прижалась к холодной стене, сливаясь с темнотой. Вытащив из кладки старый, чуть расшатанный кирпичик, она заглянула в полумрак камеры.

Сначала взгляд выхватил следы суеты: двое других стражников прибирались в камере пленника – выравнивали солому, мели метлой, подтягивали цепи, будто пытались придать месту хоть каплю пристойности, словно от этой аккуратности зависела репутация дворца. У дальней стены камеры стоял прикованный пленник – высокий, статный, с телом, вылепленным не для дворцовых церемоний, а для битвы. Тяжёлые цепи змеями обвивали его торс и стягивали запястья, словно стражники хотели не просто удержать, а усмирить саму силу, что от него исходила. Линна сразу поняла: они боялись его – и не зря.

Когда глаза привыкли к полутьме, Линна тихо ахнула, но не от страха, а от внезапного восхищения. Голова пленника была опущена, будто он дремал, сберегая силы для единственного решающего рывка. Длинные синие волосы тяжёлой волной падали вперёд, скрывая лицо, но осанка выдавала упрямую гордость: даже цепи не могли согнуть его. Спина оставалась прямой, словно сама гордость не позволяла ему склониться.

Он был обнажён по пояс, и в этом не было ничего показного, лишь горькая правда о том, как нелепо и жестоко смотрятся оковы на теле, созданном для свободы. Смуглая кожа в свете факела будто светилась изнутри, отражая упрямое нежелание раствориться во тьме. Широкая грудь, мощные плечи, рельефные мышцы – всё говорило о выносливости и жизни, полной испытаний. Невзирая на внушительный рост, он выглядел изящным и гибким, а в каждом его изгибе чувствовалась скрытая сила. Даже его синий хвост, спокойно лежавший на полу, казался не диковинкой, а ещё одним штрихом к портрету существа, не вписывающегося ни в дворцовые правила, ни в привычные представления о мире.

Линна вдруг поняла: она смотрит на него не как на дикого рихтэна, чужака, а как на мужчину и в её взгляде не было ни детской любознательности, ни придворной игры, а только чистое, живое женское любопытство, от которого замирало сердце.

А потом пленник медленно поднял голову и Линна на мгновение забыла, как дышать. Он был ужасающе красив той красотой, от которой становилось не по себе, потому что она была слишком настоящей, слишком сильной, чтобы просто любоваться ею, как картиной в галерее. Опасная красота.

У него было мужественное лицо – резкие, но безупречно выточенные черты, в которых сила не подавляла изящество, а лишь подчёркивала его. Высокий лоб, прямой нос, скулы, будто высеченные из камня, и линия подбородка, в которой читалась упрямая решимость. Природа, создавая его, будто колебалась между «воин» и «стихия» – и в итоге решила не выбирать, а соединить оба начала. В его лице не было мягкой приветливости, зато была притягательная загадка: хотелось смотреть и смотреть, пытаясь разгадать, что прячется за этой сдержанной маской.

Но больше всего её поразили глаза. Синие, как сапфиры, глубокие, будто в них пряталось целое синее небо. Чёрные ресницы только подчёркивали эту пронзительную синеву, делая взгляд ещё более откровенным и в то же время непостижимым. В них не было ни покорности, ни злобы, только спокойная, почти ледяная сосредоточенность, от которой по коже бежали мурашки.

Линна совсем забыла, что ей пора возвращаться, что фрейлины вот-вот придут облачать её к выходу. Всё это вдруг стало мелким, незначительным, потому что любопытство оказалось сильнее осторожности. В груди вспыхнуло упрямое, почти дерзкое чувство: она не может просто уйти. Подправив капюшон, чтобы он скрывал её лицо, она устремилась ко входу в темницу, из которой вышли те стражники, которые прибирали камеру пленника.

– Пропустите меня, – приказала она тоном, в котором звенела сталь, а не каприз. В нём слышался отголосок отцовской властности и ещё что-то своё, девичье, но ничуть не менее твёрдое.

Те вытянулись по струнке, будто вдруг вспомнили, что перед ними не просто озорная принцесса, а наследница, у которой даже взгляд способен заставить поёжиться.

– Ваше высо…

– Тихо, не произноси мой титул, – прошипела Линна, быстро оглядываясь по сторонам, словно боялась, что само слово «принцесса» эхом разнесётся по коридорам и долетит до ушей Грача. – Я тут инкогнито.

– Вам туда нельзя, – робко, но настойчиво сказал второй стражник, закрывая засов на двери так, будто хотел этим жестом отгородиться не только от темницы, но и от любых неприятностей, которые могли из неё вырваться.

– Кто сказал?

– Советник Грач… Он особо наказывал: никого не пускать. Ни под каким видом. Даже если сам король попросит, а уж тем более если…

– Отставить! – Линна притопнула ногой, и в этом жесте было столько королевской непреклонности, что стражники в страхе переглянулись, словно вдруг вспомнили, что перед ними не просто принцесса, а наследница трона, у которой даже взгляд способен заставить поёжиться.

– Тут у нас… особый пленник, – буркнул первый, будто сам стыдился этих слов, но долг требовал предупредить. – Не такой, как все. И хвост, и клыки, и смотрит так, будто знает, сколько звёзд на небе. Прямо в душу заглядывает. Он тут давеча предугадал падение крюка, словно колдун какой-то.

– Может, не предугадал, а он слишком внимателен был? – спокойно возразила Линна, чуть склонив голову. – А упавший крюк – это вина начальника темницы. Или вы хотите сказать, что у нас теперь всякий, кто не зевает по сторонам, считается колдуном?

Стражники потупились, переминаясь с ноги на ногу, будто вдруг почувствовали себя не бравыми стражами, а мальчишками, которых поймали на мелкой провинности. Но один, чуть смелее остальных, всё же решился добавить:

– У него взгляд острый, всё подмечает… Даже то, чего, кажется, и быть не может. Будто видит не только то, что перед глазами, а ещё и то, что за спиной прячется.

Линна приподняла бровь спокойно, чуть насмешливо, будто слышала подобные описания каждый день и давно выработала к ним иммунитет. В её взгляде мелькнуло едва уловимое раздражение.

– То есть типичный высокомерный тип, который считает, что знает всё? – протянула она, словно пробуя фразу на вкус и находя её слишком простой для такой ситуации. – У меня с такими разговор короткий: сначала лекция про этикет, потом просьба не мешать. А если повезёт ещё и про то, как не стоит смотреть на стражу так, будто она состоит из пыли и сквозняков.

Стражник, который говорил смелее, невольно поёжился, будто уже почувствовал на себе эту самую лекцию.

– Только… будьте осторожнее, ваше высочество, – пробормотал он, нервно сжимая пальцы. – Он тихий, но от этого только страшнее. С такими лучше не шутить: они сначала молчат, а потом одним взглядом заставляют тебя забыть, как тебя зовут.

Линна чуть улыбнулась.

– Спасибо за заботу, – тихо сказала она, чуть смягчив голос, чтобы стражник не чувствовал себя совсем уж виноватым. – Я просто хочу на него посмотреть. И, может быть, поговорить. Открывай!

Стражники переглянулись, будто мысленно бросили жребий, кому выпадет честь отодвинуть засов. Потом один из них глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть в ледяную воду, и с натужным скрежетом сдвинул засов. Тяжёлая дверь в темницу со стоном приоткрылась, будто сама не хотела пускать принцессу внутрь.

Линна сделала шаг к камере, и в этот миг всё стало так тихо, словно даже камни стен затаили дыхание, наблюдая, как принцесса пересекает невидимую черту между «так положено» и «я так хочу». В этой тишине каждый её шаг звучал громче любого приказа, а воздух стал густым, будто пропитанным ожиданием: что сейчас произойдёт? Что она увидит?

Она шагнула в полумрак темницы, поморщившись от сырого, тяжёлого воздуха – он цеплялся за плащ, будто хотел удержать её и не пустить дальше. Где-то слева кто-то прокряхтел, словно старый сундук, в котором забыли закрыть крышку, но Линна не стала обращать внимания: её взгляд был прикован к камере в дальнем углу, где уже сидел, а не стоял синеволосый пленник. Его запястья были стянуты металлическими кандалами, соединёнными цепью, и даже в этой неподвижности чувствовалась скрытая сила, будто молния замерла в ожидании грозы.

Он не спал – Линна поняла это сразу. Она прошла вдоль камеры и наклонилась вперёд, будто хотела разглядеть его получше:

– Ну и вид, – она постучала пальцем по холодному металлу решётки. – Сидишь тут, как забытый зонтик в чулане. Даже не стараешься произвести впечатление. А ведь тут публика требовательная: от пленника хотя бы ждут драматичного вздоха или мрачного взгляда в пустоту. Ты же вообще ничего не делаешь. Это почти оскорбительно.

Алор медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, синие, как сапфиры, казались ещё глубже в полутьме, будто в них отражались не факелы, а сами звёзды. Его взгляд был острым, внимательным, будто он видел не только её, но и всё, что осталось за её спиной. На секунду принцессе стало не по себе, так смотрят хищники, когда добыча сама приходит к ним в лапы.

– А зачем? – спросил он спокойно, низким, чуть хрипловатым голосом. Этот голос, ровный и глубокий, будто вибрировал в груди, завораживал Линну, заставлял прислушиваться не только к словам, но и к паузам между ними. – Чтобы ты ушла довольная?

Линна фыркнула:

– Чтобы ты хоть как-то оправдал то, что тебя держат в цепях, – она постучала ногтем по пруту ещё раз, уже чуть быстрее, как будто отбивала ритм для своих слов. – Или ты собираешься сидеть тут и смотреть в угол до конца дней? Может, у тебя там тайная переписка с пауками?

Уголок его губ чуть дрогнул – не улыбка, скорее тень усмешки, слишком сдержанная, чтобы считаться настоящей.

– С пауками мы уже обо всём договорились, – спокойно ответил он. – Они не лезут ко мне, я не трогаю их. В отличие от терранцев, пауки умеют договариваться. И не требуют, чтобы я кивал в нужных местах.

Линна приподняла бровь, будто услышала что-то одновременно нелепое и до обидного точное.

– О, значит, ты из тех, кто предпочитает общество насекомых? Неудивительно, что тебя посадили сюда. При дворе это считается дурным тоном.

– При дворе, наверное, вообще считается дурным тоном не улыбаться по команде, – сухо заметил он. – Я не умею.

– Зато умеешь язвить, – хмыкнула Линна, чуть наклоняя голову, будто пыталась рассмотреть его под другим углом и поймать хоть тень настоящих эмоций. – Это я уже заметила.

Алор чуть наклонил голову в ответ, будто оценивал её так же внимательно, как она его.

– Я вообще редко говорю, – произнёс он, словно каждое слово приходилось доставать откуда-то из глубины, где они лежали бережно и нечасто использовались. – Слова тратят дыхание.

– Практично, – протянула Линна, постукивая ногтем по пруту решётки. – Но скучно. В нашем дворце все только и делают, что говорят. Говорят, говорят, говорят… А потом ещё говорят, что сказали недостаточно.

– Значит, мне повезло, что я здесь, – спокойно бросил Алор. Его начинала раздражать эта любопытная дамочка, которая пришла на него поглазеть.

– Или не повезло, – поддела Линна. – Тут как посмотреть. У нас тут любят «особые стратегические ресурсы», как выражается мой… то есть как выражается король. Сначала восторгаются, потом пытаются загнать в рамки, потом обижаются, что рамки трещат.

Алор наконец чуть выпрямился, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес:

– Ты говоришь так, будто знаешь, о чём речь.

Линна на секунду прикусила губу, чуть не проговорившись, но тут же спрятала это за очередной колкостью, будто накинула привычную маску, которая всегда сидела на ней как влитая.

– О, я много чего знаю, – легко бросила она, хотя внутри всё сжалось от понимания, что он видит её насквозь. – Например, знаю, что если долго сидеть в углу, угол начинает казаться домом. А это уже опасно.

– Опаснее, чем когда на тебя пялятся из-за решётки? – в его голосе скользнула лёгкая насмешка, но без злобы, скорее, он просто не мог удержаться от того, чтобы не поддеть в ответ.

– Смотря кто пялится, – хмыкнула Линна, выпрямляясь и стараясь вернуть себе ту самую небрежную уверенность, с которой вошла в темницу.

– Тогда, может, хватит пялиться? – произнёс он почти буднично. – Если уж пришла, скажи, зачем.

Линна вдруг почувствовала, как внутри поднимается лёгкое раздражение – не злое, но упрямое, будто он нарочно не давал ей простой реакции, которой она ждала: ни восторга, ни страха, ни даже покорности.

– Знаешь, что самое неприятное в разговорах с тобой? – вдруг выпалила она, постучав чуть сильнее по решётке, так что металл отозвался тонким звоном. – Ты ничему не удивляешься. Ни тому, что я к тебе спустилась, ни тому, что вообще тут происходит. Будто сидишь в театре и ждёшь, когда опустится занавес.

Алор едва заметно усмехнулся:

– Когда сидишь в цепях, быстро перестаёшь удивляться мелочам. Если я сейчас удивлюсь, что ко мне пришла девушка, скрытая плащом и капюшоном, мне придётся удивляться и тому, что вода мокрая. А на удивление уходит слишком много сил.

Линна прищурилась:

– То есть ты хочешь сказать, что я для тебя – мелочь?

– Я хочу сказать, что тратить силы на удивление я не намерен.

Это спокойствие, эта невозмутимость вдруг задели принцессу сильнее, чем любая грубость. Линна чуть подалась вперёд, будто хотела пробить эту стену равнодушия одним резким словом:

– А на язвительность у тебя силы находятся. Очень удобно: ни удивляться, ни стараться, только отпускать колкости, будто это ничего не стоит.

Алор чуть приподнял бровь, впервые будто оценивая её не как собеседницу, а как противника в словесной дуэли: