Текст книги "Любовь, космос и цена свободы (СИ)"
Автор книги: Катерина Дэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)
Катерина Дэй
Любовь, космос и цена свободы
Глава 1
Корабль Алора рассекал чёрное полотно космоса, оставляя мерцающий шлейф, будто кто-то провёл по тьме кистью, смоченной в звёздной пыли. На приборной панели тихо пульсировали индикаторы, отсчитывая килопарсеки до Аэлуры – его родины, где воздух был напоён ароматом цветов и трав, а небо отливало густой голубизной, словно сотканной из сапфиров.
На сердце у Алора лежала странная двойственность: одновременно легко и невыносимо тяжело, будто гравитационный якорь тянул его вниз, мешая отдаться предвкушению встречи с родными. Он оставлял позади друзей: Элю, Скорпиона, Рокко и их детей – тех, кто стал ему семьёй. В памяти вспыхивали короткие, но яркие мгновения: смех малышей, тянувших ручки к его хвосту и шёпотом спрашивавших, можно ли его потрогать; вечерние посиделки у костра на берегу моря, когда Рокко так увлечённо рассказывал байки, что, казалось, даже звёзды замирали, чтобы послушать; изнурительные тренировки со Скорпионом, где каждое движение доводилось до совершенства; тихие разговоры с Элей о том, как устроен мир и почему порой самое важное – просто быть рядом.
Алор твёрдо знал: однажды он вернётся. Но сейчас его неудержимо тянуло к матери и двум отцам. Ему нужно было посмотреть им в глаза и выложить всё, что годами копилось в груди, – без утайки, не пряча ни боли, ни решимости. Он скажет, что уступает первенство брату: пусть тот принимает бремя правления в общине. А сам Алор выберет иной путь – построит свою жизнь на Эверии, рядом с теми, кто стал ему дороже любых почестей и титулов, там, где он чувствовал себя свободным.
Традиции аэлорцев не находили отклика в его душе: мысль о том, чтобы стать одним из мужей и подчиняться женской воле, вызывала глухой протест. Ему была нужна единственная спутница, для которой он станет единственным любимым – и не аэлорка. С годами в нём всё сильнее просыпалась ксикорианская кровь: она не терпела половинчатости, жаждала владеть, защищать, стоять твёрдо и не отступать. Ксикорианцы – собственники и доминанты, аэлорцы же смиренно принимали женскую власть. И теперь Алор наконец понял, почему с детства в глубине души отталкивал устои своей родины: в нём боролись два мира, две природы, и чаша весов давно склонилась в сторону той, что требовала свободы выбора и верности одному сердцу.
С этими мыслями он крепко держал штурвал, чувствуя под пальцами живую, почти родную вибрацию корабля. Взгляд скользил по звёздным картам, выискивая знакомые созвездия, будто они могли шепнуть: «Ты на верном пути». И в тот миг, когда он позволил себе на секунду поверить, что всё идёт как надо, космос вдруг изменился.
Они напали без предупреждения – словно чёрная волна, накатившая из пустоты. Их корабль вынырнул из слепой зоны, будто сама тень решила обрести форму и сталь. Алор успел только выругаться сквозь зубы и схватиться за штурвал, когда по обшивке ударили первые импульсы.
– Ну уж нет, – процедил он, стискивая рычаги. – Вы не заберёте ни меня, ни мой корабль.
Он рванул штурвал влево, уходя в резкий вираж, и одновременно ударил по панели активации силового щита. Пространство вокруг корабля на секунду вспыхнуло ослепительным голубым светом – щит встал. Но уже в следующую секунду по нему ударили сразу три луча, и корпус затрясся, будто живое существо, которому больно.
Алор, ругаясь, переключал режимы, пытаясь удержать корабль в управляемом падении. Системы одна за другой мигали красным, воздух в кабине стал тяжёлым, пах озоном и гарью. Датчики взвыли тревожным воем, разрывая тишину. На экранах вспыхнули чужие сигнатуры – резкие, хищные, словно когти, вонзающиеся в пространство.
Он попытался активировать гиперпрыжок, но системы застонали, сопротивляясь чужой атаке. Корабль тряхнуло, силовые поля рухнули. Шлюзы распахнулись, и в кабину ворвались шесть фигур в серых комбинезонах. Они двигались бесшумно, как сама тьма, их движения были отточены до совершенства.
Один из них резко дёрнул Алора за плечо, выдёргивая из кресла. Он рванулся вперёд, но инерция тут же разбилась о чужую силу: его грубо прижали к полу, а в предплечье вонзилась игла. Что-то холодное и вязкое хлынуло в кровь, и тело предало его: сначала перестали слушаться пальцы, потом онемели ноги, а следом и всё остальное, будто кто-то медленно выкручивал рубильник жизни. Он ещё мог видеть, слышать, думать, но уже не мог пошевелить даже ресницами.
Его подняли четверо пришельцев и куда-то понесли. Он не понимал речи захватчиков, и временами ему казалось, что они общаются телепатически. Где-то вдалеке слышался низкий гул гипердвигателя – значит, они уже уходили из системы, стирая за собой следы. В голове внезапно крутились слова Эли: «Меня похитили какие-то серые существа с большими глазищами, которых называют теневыми охотниками. Говорят, они собирают образцы жизни с разных планет. Никто не знает, кто они и откуда. Случаи подобных исчезновений редки. Возможно, это исследователи, ищущие новые формы жизни. Есть теории, что они составляют галактическую библиотеку форм жизни или ищут какие-то генетические особенности. Но это лишь догадки».
Тогда Алор думал, что это просто эхо её кошмара, история, которой хочется дать имя, чтобы страх перестал быть безликим. Оказалось теневые охотники – вовсе не миф.
Алор крепче сжал зубы, пытаясь удержать в голове не панику, а логику. Если охотники собирают живые существа, изучают и каталогизируют их, значит, он для них не враг и не пленник в обычном смысле, а экспонат: «Аэлорец, хвост, синеволосый, чувствителен к гравитационным потокам». От этой мысли внутри всё сжималось, но он заставил себя не поддаваться панике.
Его внесли в стерильный, звенящий тишиной, похожий на лабораторию блок, где даже воздух казался лишённым жизни. Холодные блики скользили по гладким панелям, отражаясь в металлических поверхностях, и от этой безупречной чистоты становилось только страшнее.
«Они собираются проводить надо мной эксперименты, брать образцы…» – мысль ударила, как разряд тока.
Затем его уложили на жёсткий стол, такой ровный и равнодушный, что он казался не предметом мебели, а приговором. Наручи щёлкнули на запястьях и лодыжках, фиксируя намертво. И сорвали одежду резко, без церемоний, словно сдирали этикетку с экспоната. Двое в безликих серых комбинезонах склонились над ним со сканерами в руках. Они не причиняли боли, но от этого было только хуже: их движения были неторопливыми, выверенными, бездушными, будто они каталогизировали не живое существо, а набор параметров. Каждый жест, каждый холодный взгляд, скользящий по коже, впивался в сознание острее любого лезвия.
Потом один из них наклонился, прижал инъектор к шее и свет померк, рассыпавшись на осколки, которые так и не успели сложиться в осмысленную картину.
Дальше время потеряло форму. Алор то выныривал из темноты, хватая воздух, как тонущий человек хватает за край лодки, то снова проваливался в беспамятство. Секунды сливались с часами, минуты – с вечностью. Он не знал, сколько времени провёл в этой лаборатории, где тишина была громче крика, а стерильный запах разъедал лёгкие.
В какой-то момент он распахнул глаза и сам удивился, что может это сделать. Тело было чужим, слабым, будто из него вынули стержень, на котором держалась сила, но сознание осталось. Оно цеплялось за реальность, как за канат над пропастью. Память не стёрли, и это казалось чудом.
Его стащили со стола, подхватили под локти и повели куда-то целеустремлённо, без лишних слов. Шаги эхом отдавались в пустом коридоре, и каждый шаг отдавался внутри Алора тупой вибрацией, напоминавшей, что он всё ещё жив.
Они прошли в шлюзовой отсек. И в этот миг корабль содрогнулся – не как от обычной турбулентности, а будто сам космос дёрнул его за трос. Свет мигнул, панели зашипели, выдавая каскад тревожных символов, а из динамиков вырвался прерывистый вой аварийной сирены – резкий, нервный, совсем не похожий на привычный ровный гул систем.
Охотники замерли на долю секунды, но для Алора эта доля растянулась в вечность. Один из них метнулся к панели, четырёхпалые пальцы забегали по сенсорам, но экран лишь истерично мигал, отказываясь подчиняться. Второй что-то выкрикнул на своём щёлкающем языке, третий рванул к резервному пульту – и тут корабль тряхнуло снова, сильнее.
С потолка сорвался кусок обшивки, глухо ударился о пол, и в отсеке на мгновение запахло озоном и перегретой изоляцией. Кто-то из охотников выругался, кто-то закричал команду, но в этом крике уже не было прежней уверенности, только нарастающая паника, которую они пытались спрятать за резкими жестами и отрывистыми фразами.
Алор почувствовал это мгновенно: безупречный порядок рассыпался, как стеклянный купол под ударом камня. Те, кто ещё минуту назад двигались с холодной точностью, теперь метались, спотыкались о собственные инструкции, тянулись к разным панелям сразу, будто надеялись, что хаос можно усмирить количеством нажатий.
Один из охотников, державший Алора под локоть, на секунду ослабил хватку, чтобы обернуться на вспыхнувшую панель. И этого мига хватило. Алор рванул руку, вырвался из захвата, и инерция швырнула его вперёд – прямо к краю шлюзового проёма.
– Стоять! – рявкнули на аэлорском, но голос утонул в новом вопле сирены.
Корабль снова тряхнуло, гравитация дрогнула – Алора приподняло над полом. Не теряя ни секунды, он перекатился к панели управления шлюзом. Пальцы скользнули по сенсору, экран моргнул, и он ударил по кнопке экстренного сброса не зная, сработает ли, не думая, просто действуя, пока ещё были силы.
Замки щёлкнули, створки дрогнули и с шипением разъехались, открывая короткий переход к стыковочному узлу, где в соседнем отсеке стоял его корабль. И Алор рванулся вперёд. Он проскочил мимо опешивших серых фигур, метнулся в шлюз и, не оглядываясь, вломился в кабину своего корабля. Пальцы привычно легли на панель запуска, система отозвалась мгновенно, словно верный корабль ждал этого момента. Двигатели взвыли, и он сорвался с креплений, вырываясь из захвата чужого судна.
И тут всё закрутилось.
За кормой вспыхнуло ослепительное сияние – не взрыв, а будто сама ткань пространства разорвалась, выпуская наружу колоссальную энергию. Волна прокатилась по космосу, искривляя свет, искажая очертания кораблей.
«Вот поэтому охотники и не останавливали меня: знали, что я погибну», – пронеслись мысли, и его вдавило в кресло перегрузкой. Приборы завопили, экраны погасли и снова вспыхнули, показывая хаотичные данные. Пространство вокруг него словно сплелось в тугой узел, а потом резко распрямилось, и корабль швырнуло вниз, затем вверх и затянуло в чёрную дыру, где нет ни времени, ни пространства.
Алор чувствовал, как сознание ускользает, растекается тёмной дымкой по краям разума. Но он не имел права терять контроль. Стиснув зубы, он зашипел и резко хлестнул себя хвостом: острая, колючая боль на миг прорезала туман, возвращая ясность.
Он отчаянно пытался совладать со штурвалом, выровнять корабль, но тот, будто живой и враждебный, продолжал падать – неумолимо, стремительно. Стрелки приборов метались, словно обезумевшие, сирены выли, разрывая воздух, а космос за иллюминатором сливался в сплошной вихрь звёзд, превратившись в размытую полосу, будто кто-то размазал ночное небо кистью, смоченной в хаосе.
А затем случилось нечто странное: корабль резко остановился и завис в невесомости, будто его схватила и удержала чья-то гигантская невидимая рука. Приборы погасли, и тишина, наступившая после воя сирен, оказалась ещё страшнее – глухая, мёртвая, как в склепе.
Алор пытался завести корабль: дёргал рычаги, стучал по панелям, выкрикивал команды, будто мог разбудить упрямую машину силой воли. Он бился над этим два долгих, изматывающих часа, пока пальцы не онемели, а плечи не налились свинцовой усталостью. Пот заливал глаза, дыхание стало хриплым, и в какой-то момент он понял, что больше не может. Силы кончились. Он махнул рукой – в этом жесте смешались отчаяние, усталость и горькая усмешка над собственной беспомощностью – и побрёл прочь из кабины.
В камбузе он жадно выпил целую бутылку воды, глотая так, будто вода могла вернуть хоть каплю прежней уверенности. Потом снял все ограничители с помощью антиблокираторов, надел наручный коммуникатор и только сейчас осознал, что обнажён. Реальность обрушилась на него новой волной неловкости и злости.
Схватив первую попавшуюся одежду – чёрную майку и брюки, – он натянул их дрожащими руками, торопливо, кое-как, будто сам вид собственной наготы был ещё одним унижением в этой череде неудач. И только когда застёжка на брюках наконец поддалась, он рухнул в кресло, запрокинул голову и выругался – громко, яростно, выплескивая всё, что накопилось внутри.
И в тот самый миг, когда ему показалось, что хуже уже быть не может, вспышка ударила по глазам, такая яркая, что, казалось, выжгла саму сетчатку. Мир на секунду исчез, остался только ослепительный свет, прожигающий веки, будто сама вселенная решила поставить точку в его попытках что-то контролировать.
Корабль тряхнуло так, что зубы клацнули, швырнуло вбок, и гравитация пропала, будто кто-то выдернул из-под него пол. А затем вернулась вновь, но уже с жестокой, безжалостной силой, вдавливая Алора в кресло. Ремни впились в плечи, словно стальные когти, готовые разорвать ткань и кожу. Хвост, действуя на чистом инстинкте, сам собой обвился вокруг подлокотника, намертво фиксируя тело, не давая ему сорваться с места. Пальцы до белизны костяшек вцепились в штурвал, хотя сопротивляться падению было уже почти бессмысленно.
Наступила тишина – странная, звенящая, неестественно глубокая, какая бывает лишь в те мгновения, когда мир замирает перед самым концом. И – падение. Очень долгое, бесконечно долгое, такое, что время будто растянулось, превратившись в тягучую смолу, и каждая секунда ощущалась как целая жизнь. Казалось, этому падению не будет ни конца, ни края, что корабль вечно будет скользить сквозь пустоту, унося Алора туда, где нет ни имён, ни прошлого, ни надежды.
Корабль рухнул в воду с чудовищным грохотом, взметнув столб брызг, который поднялся выше прибрежных скал. Вода сомкнулась над ним, тёмная и безжалостная, и корабль, тяжело содрогаясь, пошёл ко дну. Но щит ещё держался – тонкая голубая плёнка, сдерживающая давление и тьму.
Алор успел активировать аварийный модуль и рвануть люк, вынырнуть в бурлящую тьму и поплыть вверх сквозь тяжесть воды, сквозь боль в лёгких, сквозь желание просто остановиться и дать себе отдохнуть.
Когда он вынырнул, небо было серым, как остывший пепел, а берег – каменистым и чужим. Он доплыл до него, цепляясь за мокрые камни, и, добравшись до песка, рухнул, тяжело дыша, чувствуя, как каждая мышца кричит от усталости и потери сил.
– Не так я представлял финал своего пути, – прохрипел Алор, уставившись в чужое, безжизненно серое небо. – Совсем не так.
Он ощущал, как сознание ускользает, растворяясь в тяжёлой пелене. Ещё мгновение и тьма поглотит его целиком. Собрав остатки сил, он сдёрнул с запястья коммуникатор с активацией щита. Пальцы едва слушались, движения выходили резкими, неуклюжими, но он не позволил себе остановиться. Рывком разбросав песок, он зарыл устройство, утрамбовал рыхлую землю краем ладони и заставил себя запомнить каждую мелочь: изгиб невысокой дюны, тёмный камень, похожий на обломок скалы, редкую сухую траву, торчащую из песка, словно пучок седых волос.
Мутное зрение цеплялось за детали, выхватывая их из расплывающегося мира, будто пытаясь сохранить хоть что-то, пока разум ещё держался на краю. Он не знал, куда его выбросило, но понимал: если он отключится здесь, любой случайный прохожий сможет наткнуться на него и забрать его вещь, а она была его единственным шансом когда-нибудь вернуться домой.
В голове билась одна упрямая мысль: если щит корабля всё ещё держится, если корпус не раздавило давлением, можно будет найти способ его поднять. Но для этого нужно время. И силы. Если удастся его вытащить из глубин и починить, у него останется путь назад. Эта надежда была тонкой, как паутинка, но Алор цеплялся за неё изо всех сил.
И наконец, когда сопротивляться темноте больше не осталось сил, он рухнул, уронив голову на жёсткий песок. Мир погас, будто кто-то резко задул свечу, и Алор провалился в беспамятство.
Глава 2
Медленно, будто выныривая из вязкого омута, Алор приходил в сознание. Тьма в разуме рассеивалась неохотно, клочьями, и сквозь неё проступали обрывки мыслей: «Мне нужно проснуться… Что-то случилось… Что-то не так…»
Он пошевелил пальцами, за этим последовало движение ногой – и он тут же замер. Любой жест отзывался глухим, тяжёлым лязгом цепей, будто сам воздух здесь был пропитан железом. Под спиной ощущался холодный камень, на запястьях и лодыжках – тяжёлый металл. Сверху пробивался тусклый свет, едва просачиваясь сквозь решётку, и от этой скудной полутьмы становилось только злее: она не столько освещала, сколько подчёркивала безысходность.
Сначала он вообще не понял, где находится. Была только боль – везде, в каждой косточке, в каждом суставе, словно тело собрали заново, но сделали это небрежно, кое-как, перепутав детали. Оковы мешали естественному изгибу хвоста, и эта неестественная скованность причиняла почти такую же боль, как впивающиеся в кожу металлические браслеты.
Его трясло – не от холода, а от какой-то внутренней бури: кожу покалывало, он был весь в поту, и при этом казалось, что по венам течёт ледяная вода. Каждый вдох обжигал ноздри, а выдох отдавался в груди острой пульсацией, будто внутри царапали битым стеклом.
Осторожно согнув и разогнув пальцы, Алор ощутил, как онемевшие, распухшие суставы протестуют против движения. Он потянулся, выгибая спину, и каждый позвонок отозвался хрустом – некоторые вставали на место с болезненным щелчком, и от этого становилось одновременно и хуже, и чуть легче: тело напоминало, что оно ещё здесь, ещё целое.
Приподнявшись на локтях, он огляделся. И эта простая мысль ударила его, как удар молнии: он в камере, прикованный цепями к стене.
Алор попытался подняться, но голова закружилась так резко, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Видимо, он сильно ударился головой или это последствия той дряни, что ему вкололи теневые охотники. Он провёл ладонью по лицу, смахивая липкую влагу, и только теперь по-настоящему оглядел себя.
На нём была его одежда, но местами порванная, будто её рвали не ножом, а грубой силой. Руки, плечи, грудь – всё покрывали ссадины и ушибы, тёмные, с лиловым отливом, будто кто-то старательно выбил из него остатки сил. На коже проступали тонкие царапины, словно следы от когтей или острых краёв металла.
Алор дёрнул запястьем – цепь отозвалась глухим лязгом, будто смеялась над его попыткой. Холодная ярость поднималась из глубины груди, вытесняя боль, делая её почти незаметной, просто фоном, который можно игнорировать.
«Где я? Что это за место?» – вопросы метались в голове, как пойманные птицы, бились о стенки черепа, не находя выхода. Он выхватывал из памяти обрывки: захватчики, холодные сканеры, отчаянный побег, вспышка света в кабине, резкий сбой систем, тревожный вой сирены, снова вспышка, падение в воду… а потом только темнота, густая и беззвучная.
Теперь вокруг были сырые стены, тусклое свечение, пробивавшееся из щелей в потолке, и запах ржавчины – тяжёлый, въедливый, чужой. Его снова пленили. Он обвёл взглядом помещение: ни камер, ни сенсоров, ни даже примитивных датчиков движения. Этот факт удивил его сильнее, чем тяжесть цепей. На планетах, где он бывал, каждый угол обычно напичкан слежкой, полное отсутствие наблюдения казалось нарочитым, почти зловещим.
Алор прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Нужно сберечь силы. Нужно дождаться своего шанса. Паника – худший враг пилота. Он должен думать, анализировать, искать выход. Он не мог позволить себе сломаться. Где-то там, за этими стенами, был его корабль, его свобода, его жизнь.
«Я не сдамся», – повторил он про себя, и клыки непроизвольно обнажились в беззвучном рыке: инстинкт требовал борьбы, но разум приказывал ждать. Он растянулся на холодном полу, закрыл глаза и прислушался, цепляясь обострёнными чувствами аэлорца за каждый шорох, пытаясь уловить ритм шагов за стеной.
В его слух вторгались звуки: скрежет металла о металл, далёкие стоны, полные боли, шаги нескольких пар ног, хлюпанье, будто что-то выливали в ведро. Нос Алора дёрнулся, когда новые запахи атаковали обоняние: грязь, трава, сено, запах немытого тела, несвежие духи… и, наконец, резкий, металлический запах меди. Кровь.
А потом – скрежет металла, лязг засова. Двое мужчин встали у решётки и заговорили так буднично, будто обсуждали не пленника, а погоду.
– Да он какой-то… не такой, – протянул один, высокий, с грубыми, резкими чертами лица. – Синие волосы, хвост… Рихтэн?
– А крепкий, – хмыкнул второй. – Даже без сознания внушает ужас. Одет в странные одежды.
– Главное, чтоб не буйный. Король велел держать, но не калечить.
Алор замер. Король? Рихтэн?
И тут до него дошло: он понимает их. Каждое слово, каждую интонацию. Значит, чип для распознавания языков всё ещё работал, и в него был встроен их язык. А это, в свою очередь, означало, что эту планету посещали учёные из Союза Свободных Систем.
Но не это поразило его сильнее всего. И даже не тяжесть цепей, не холод камня и не унизительная беспомощность. Самым странным было сходство этих двоих с землянами. Пусть они и не принадлежали к человеческой расе Земли, но черты лиц, пропорции тел, манера держаться – всё это до жути напоминало описания, которые когда-то давала ему Эля. Он столько слушал её рассказов о родной планете, впитывал каждую деталь, будто пытался примерить на себя чужую историю. И теперь это сходство ударило по сознанию, как луч прожектора, внезапно вспыхнувший в кромешной темноте.
«Неужели я на Земле?» – мысль скользнула по краю разума, острая и пугающая, и тут же рассыпалась на осколки сомнений. Нет, вряд ли. Слишком многое не сходилось. Да и Земля не входила в Союз.
Алор хотел обратиться к ним, выкрикнуть хоть один вопрос – хотя бы «где я?», – но они продолжали говорить, не замечая его, глядя с плохо скрытым ужасом, будто он был ожившим кошмаром. И тогда он решил: он будет наблюдать. Слушать. Ждать.
Король велел не калечить – значит, рано или поздно Алору выпадет шанс увидеть своего захватчика. А когда этот момент наступит, он будет готов.
Так он провёл в сырой темнице пять дней. Считал их по мискам с едой, которые просовывали сквозь закрывающее оконце решётки раз в день. Пищи давали достаточно – они явно не пытались уморить его голодом. Вода была свежей, её хватало, чтобы напиться и хоть немного привести себя в порядок.
Иногда Алор мерил шагами камеру, словно загнанный в ловушку лев, не в силах укротить кипевшую внутри ярость. Когда к решётке стягивались любопытные, чтобы поглазеть на диковинного пленника, он скалил клыки и рычал – низко, угрожающе, так, что у зевак холодела кровь. Те в ужасе разбегались, а Алор едва заметно усмехался: пусть это была жалкая, мимолётная победа, но она возвращала ему хоть крупицу утраченного контроля, напоминала, что он ещё не сломлен.
Но хуже любой цепи, хуже самой грубой жестокости было это бесконечное, изматывающее ожидание. Сырые стены, тяжёлый запах прелой соломы, монотонный шёпот капель, падающих где-то в темноте, – всё это медленно, капля за каплей, подтачивало волю. Время растягивалось в тягучую, липкую бесконечность, и порой Алору казалось, что он уже не помнит, каково это – чувствовать ветер на коже или видеть небо, не перечёркнутое прутьями решётки.
Он лёг на жёсткий соломенный тюфяк и прикрыл глаза согнутым локтем, будто так можно было отгородиться от этого места, стереть его из реальности. В темноте под веками вспыхивали обрывки воспоминаний: смех малышей, тянущих ручки к его хвосту; вечерние посиделки у костра; тренировки со Скорпионом, где каждое движение доводилось до совершенства. Эти образы он цеплял, как спасательный трос, чтобы не утонуть в серой пустоте темницы.
И тут резкий, скрежещущий звук открывающейся двери заставил его рывком сесть, мгновенно стряхнув напускное безразличие. Мышцы напряглись, зрачки сузились, а клыки снова невольно обнажились, инстинкт требовал быть готовым ко всему.
Алор наблюдал, как стражники, ругаясь вполголоса, волокли в соседнюю камеру морщинистого старика. Тот пропах потом и травами, а его безумный гогот и гротескные гримасы казались нарочитыми, будто он специально выставлял напоказ своё безумие, чтобы все вокруг решили: перед ними просто сумасшедший, не стоящий ни внимания, ни страха. Казалось, он и сам старательно играл эту роль, пряча за клоунской маской что-то большее, что-то, что не хотел показывать никому.
Старика швырнули внутрь, захлопнули дверь, и на несколько мгновений воцарилась тишина – тяжёлая, густая, словно сама тюрьма затаила дыхание.
Алор бесшумно, по-кошачьи мягко приблизился к решётке и присел на корточки. Его сапфировые глаза пристально вглядывались в соседнюю камеру, пытаясь сквозь полумрак разглядеть хоть какую-то зацепку, хоть тень, хоть движение, хоть намёк на то, что старик не просто безумец, а источник сведений.
– Рихтэн… – вдруг ткнул в него пальцем старик, прижавшись лицом к прутьям.
Алор тут же поднялся, и старик испуганно отшатнулся, будто сам испугался собственной смелости. Но уже через секунду снова подался вперёд: его тянуло к чужой тайне, к чему-то новому, что могло разбавить однообразие тюремных дней.
– А ты кто такой? – голос Алора прозвучал хрипло: он уже несколько дней ни с кем не разговаривал, и слова царапали горло, словно осколки стекла.
Старик хихикнул, почесал седую бороду, потом наклонился к решётке так близко, что Алор уловил запах прогорклого масла и травяного отвара, будто старик годами не мылся, зато щедро натирал кожу настоями.
– Я? Да я тут вроде как старожил, – проворчал он, подмигнув одним глазом, а второй будто застыл в вечном прищуре. – Зовут меня Борх. Борх из Кам-Тара. Тут меня все знают: кто ругается, кто смеётся, а кто и корку хлеба кинет.
Он снова хихикнул, но тут же посерьёзнел, покосившись на дверь, словно ждал, что оттуда вот-вот ворвутся стражники с дубинками.
– А ты… ты не чистый рихтэн, – протянул Борх, разглядывая Алора так, будто пытался прочесть историю его жизни по цвету волос и изгибу хвоста. – В тебе чужое течёт. Глаза у тебя не наши, и хвост… Но раз король велел держать, значит, ты ему очень нужен.
Алор насторожился. В голове тут же мелькнула мысль: старика могли подсадить к нему не случайно – либо чтобы выведать хоть крупицу сведений, либо чтобы сбить с толку болтовнёй.
– Где я нахожусь? – спросил он, решив пока не отвечать на вопросы старика. Сперва нужно было понять, где он, кто такие эти рихтэны, а уже потом решать, что можно доверить Борху из Кам-Тара.
Старик цепко взглянул на Алора, и в этом взгляде на миг проступило что-то совсем не безумное, а острое, расчётливое, словно он мгновенно прикинул, сколько пользы можно извлечь из этого разговора.
– Ох, не похож ты на рихтэнов, да и на наше племя тоже, – покачал головой Борх. – Видать, согрешила наша баба с дикими…
– Не могу ничего тебе на это ответить, – глухо произнёс Алор. – Не помню ничего. Помню только, как тонул… боль в голове от удара, а потом – тьма. Но имя своё помню. Меня зовут Алор.
– Бедняга, памяти лишился, – вздохнул старик, и в его голосе не было насмешки, только усталое сочувствие того, кто сам столько раз терял и находил смысл в мелочах. – Непросто тебе у нас будет, ох непросто… Не любят терранцы рихтэнов, за животных вас считают. Но наш король тебя не продал в цирк, не убил, не позволил избивать и пытать. Судя по тебе, ты из рихтэновской касты воинов. Наверное, очень умелый и сильный. Такие королю нужны. Или для чего-то другого.
Алор промолчал. Слова казались лишними, когда за каждым звуком могла прятаться ловушка.
– Расскажи про это место, – настойчиво попросил он. – Я в долгу не останусь. Если буду пригоден королю, то про тебя не забуду.
Борх потёр бороду, будто собирался с мыслями, а потом понизил голос до шёпота:
– А что узнать-то хочешь?
– Про этот мир, про это место.
– Ты случаем не шпион рихтэнов? – прищурился старик подозрительно.
– А вы с ними воюете?
– Да вроде нет, – потёр он макушку. – Мы о них вообще ничего не знаем.
– И я тоже, – Алор цепко следил за стариком. – Я не знаю, кто такие рихтэны, и никогда их не видел.
Старик помялся, снова покосился на дверь и опять прилип к решётке так, что его нос почти коснулся прутьев.
– Ладно, слушай. Но ты слово дал, что за меня словечко замолвишь, конечно, если жив останешься. Это клетка для тех, кого нельзя показывать народу, но и убивать нельзя. Тут держат редких, странных, опасных. Тех, кто может что-то значить.
– Значит, я «редкий», – процедил Алор, и в груди снова шевельнулась холодная ярость.
– Ага, – кивнул Борх. – И не просто редкий.
Алор прищурился.
– Ты говоришь так, будто знаешь больше, чем положено простому узнику.
– А я и не простой, – вдруг хмыкнул Борх, и в его смехе проскользнула горькая усмешка. – Когда-то я был придворным астрологом. Пока не начал видеть то, чего видеть не следовало. Потом стал шутом. А потом – вот этим. Тем, кто знает, где скрипят петли, где прячутся тени и о чём шепчутся в коридорах.
– И зачем ты мне всё это рассказываешь? – тихо спросил Алор.
– Потому что ты не выглядишь как тот, кто смирится, – просто ответил старик. – А мне нужен кто-то, кто не смирится. Кто попробует вырваться. И если у тебя получится… может, и я выберусь отсюда. Или хотя бы умру не в этой дыре.
Алор помолчал, взвешивая услышанное. В словах старика была и ложь, и правда, как в треснувшем зеркале: осколки отражают реальность, но каждый под своим углом.
– Рассказывай, – сказал он. – Даю слово, что вытащу тебя отсюда.
И Борх заговорил – быстро, сбивчиво, будто боялся, что время вот-вот истечёт, а слова так и останутся невысказанными. При этом он то и дело вздрагивал от каждого шороха, а голос то срывался на шёпот, то вдруг становился неожиданно твёрдым, словно сквозь привычную маску безумия проступала настоящая, упрямая воля живого существа, который слишком долго молчал и теперь боялся не успеть высказать всё, что знал.
И за два дня общения со стариком Алор наконец-то получил ответ на вопрос «где я?» – правда, радость от открытия была примерно такой же, как от находки камня в булке хлеба.
