Текст книги "Любовь, космос и цена свободы (СИ)"

Автор книги: Катерина Дэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

И тут, пробившись сквозь этот хоровод восхищённых взглядов и торопливых комплиментов, вперёд шагнул принц Фэррис. Он двигался с такой торжественной неспешностью, будто не шёл, а позировал для парадного портрета, который потом будут вешать в каждом зале королевства. Кружева на его камзоле взметнулись, словно собирались улететь, но Фэррис удержал их жестом, полным благородного достоинства.

– Принц Фэррис просит чести открыть бал танцем с прекрасной принцессой Линной, – провозгласил он, склоняясь в поклоне, который был одновременно и безупречно выверенным, и слегка перегруженным драматизмом.

Линна сделала лёгкий реверанс – не такой торжественный, как у Фэрриса, зато живой и естественный, – и протянула руку.

– С радостью, – сказала она с улыбкой, в которой было и вежливое согласие, и лёгкая искорка озорства. – Но предупреждаю: я не обещаю кружиться так, чтобы у всех закружилась голова.

Фэррис выпрямился, будто её слова были не шуткой, а высочайшим одобрением, и торжественно приложил руку к груди.

– О, прекрасная принцесса, даже если мир перестанет кружиться, я буду кружиться за двоих, – галантно ответил он, явно довольный тем, как эффектно прозвучали его слова.

Оркестр ударил по струнам, трубы пропели призывный мотив, и зал будто вздохнул от восторга. Фэррис повёл Линну в танце с такой серьёзностью, будто от каждого поворота зависела судьба союза королевств. Он старательно держал осанку, следил, чтобы кружева не мешали движению и время от времени бросал выразительные взгляды по сторонам, словно хотел, чтобы все запомнили: вот он, принц Фэррис, танцует с самой прекрасной принцессой вечера и в тайне надеялся, что с будущей супругой.

Глава 30

– Ваше Высочество, – Фэррис склонился к её руке, и его губы задержались на пальцах чуть дольше, чем требовал этикет. – Вы сегодня прекрасны, как рассвет над морем.

Линна улыбнулась и позволила ему увести её на второй танец. Они кружились по залу, и Фэррис говорил легко, весело, с той естественной обаятельностью, которая бывает у тех, кто привык всем нравиться. Линна смеялась над его шутками, и делала это искренне: Фэррис иногда был приятным собеседником.

Но её взгляд то и дело скользил в сторону, туда, где у стены стоял Алор, и она видела, как он чуть нахмурился, когда Фэррис в очередной раз наклонился к её уху.

– Вы отвлеклись, – тихо сказал Фэррис, проследив её взгляд. – Кто он?

– Мой телохранитель, – ровно ответила Линна, но щёки её предательски порозовели: не от комплиментов Фэрриса, а от того, что она поймана на том, что смотрела не туда.

– Телохранитель? – Фэррис чуть приподнял бровь. – Похож на ревнивого телохранителя. Или я ошибаюсь?

Линна хотела было холодно осадить его, но вместо этого снова улыбнулась, но уже с оттенком дерзости:

– Ревность не входит в его должностные обязанности. Зато входит защита моей жизни. И, должна признаться, это мне нравится куда больше, чем красивые слова.

Фэррис насупился, но промолчал, лишь искоса бросив недовольный взгляд на телохранителя принцессы.

А Алор и впрямь ревновал. Он стоял неподвижно, с каменным лицом, будто высеченным из гранита, но его хвост за спиной начал медленно раскачиваться, едва заметно, как маятник, отсчитывающий удары сердца. Это движение было единственным признаком того, что внутри него бушует настоящий шторм.

Кэйрон, стоявший рядом, покосился на этот ритм и тихо хмыкнул:

– У тебя хвост дёргается.

– Нет, – отрезал Алор, не поворачивая головы.

– Дёргается, – настаивал Кэйрон, сдерживая улыбку. – Я свой хвост знаю, и твой тоже знаю. Это ревность, приятель. Не стыдись: ревность – это когда сердце забывает, что оно должно биться ровно.

– Это сквозняк, – буркнул Алор.

Кэйрон фыркнул:

– Ладно. Пусть будет сквозняк. Но если ты сейчас ещё и начнёшь дуть на пальцы, будто они замёрзли, я тебе не поверю.

Когда Фэррис снова повёл Линну в танце и его рука легла ей на талию чуть ниже, чем следовало, Алор отвёл взгляд и сжал челюсти так, что на скулах проступили желваки. Ему хотелось сделать шаг вперёд, сказать что-то резкое, но он знал своё место: телохранитель, тень, стена. И всё же внутри него что-то трещало, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Танец закончился. Линна вернулась к столу, лёгкая, раскрасневшаяся, с глазами, в которых плясали отражения огней. Алор подошёл и встал рядом, чуть ближе, чем обычно, будто хотел заслонить её от всего зала, но так, чтобы никто не заметил этого заслона.

– Весело проводите время, – произнёс он нейтральным тоном, но в голосе звенела натянутая струна, тонкая, острая, готовая порезать любого, кто посмеет подойти ближе.

– Очень, – парировала Линна, поднимая на него глаза, полные невинного веселья. Но в этом веселье пряталась провокация, как лезвие в бархатных ножнах. – Фэррис – чудесный собеседник. Умный, весёлый, внимательный… И, знаешь, он ведь сосед. А союз соседей – это всегда выгодно.

Алор чуть наклонился к ней, и его голос стал тише, но твёрже, будто каждое слово он выковывал из металла:

– Тогда он станет вам прекрасным мужем, Ваше Высочество.

Линна замерла. Слова прозвучали не как вопрос, не как комплимент, а как вызов – холодный, точный, бьющий прямо в цель. В глазах Алора горело что-то новое: не холод, не спокойствие, а жар, который он так долго сдерживал, пряча за каменной маской долга.

Линна прикусила губу, и в ней тут же вспыхнули дерзость, уязвимость и язвительность, та смесь, от которой у неё самой перехватывало дыхание.

– Пожалуй, ты прав, – сказала она нарочно легко, будто взвешивала не судьбу, а меню на ужин. – Стоит рассмотреть его как будущего супруга. Объединение наших королевств сделает наши земли могущественнее. Особенно теперь, в союзе с рихтэнами. Очень практично.

Алор едва заметно побледнел, так, что это заметил бы только тот, кто знал каждую его черту.

– Практично, Ваше Высочество, – процедил он, и в этих словах было больше боли, чем он позволил себе показать.

Линна фыркнула, и ослепительно улыбаясь, повернулась к очередному поклоннику, который уже ждал своего шанса.

– А теперь, я потанцую, – сказала она, вкладывая руку в ладонь поклонника. – Танцы – это ведь не политика. В них можно просто кружиться и не думать ни о союзах, ни о коронах.

Поклонник расплылся в счастливой улыбке и повёл её в круг танцующих. Алор остался стоять у стола, глядя ей вслед. Кэйрон подошёл и хлопнул его по плечу, не сильно, но достаточно, чтобы вернуть к реальности.

– Знаешь, что самое смешное? – тихо сказал он. – Ты думаешь, что скрываешь чувства. А твой хвост всё рассказывает за тебя.

Алор наконец выдохнул, и в этом выдохе было столько усталости, что он казался старше своих лет.

– Пусть рассказывает, – глухо ответил он. – Главное, чтобы она не услышала.

В зале звенела музыка, кружились пары, переливались огни, и вечер, такой яркий и шумный, будто специально старался заглушить то, что нельзя было произнести вслух. Но где-то между тактами, между взглядами и полусловами, правда всё равно пробивалась наружу, как свет сквозь щели в ставнях.

Периодически до слуха Алора доносился её смех – звонкий, лёгкий, будто она и не подозревала, что каждый этот звук вонзается в него, как игла. Он не сводил с неё взгляда, как и положено телохранителю. Но в том, как он смотрел, не было ничего профессионального: это был голод, который он не мог утолить, и ярость, которую не мог обуздать.

Сейчас Линна стояла посреди зала в окружении поклонников, запрокинув рыжую головку, и вытворяла эти ослепительные женские штучки, которые, по сути, не требовали от неё ничего, кроме как быть самой собой: неотразимой. Дразнящий взгляд, стрельба жизнерадостными глазками, покусывание восхитительной нижней губы… И Алор не мог отвести от неё глаз.

Эта парочка – она и Фэррис – пребывала в собственном мирке, не замечая никого вокруг. Перед глазами Алора стояла именно та картина, в которую он сам её подталкивал, и это приводило его в ярость. Он сам сказал: «будет прекрасным мужем». Он сам произнёс это своим ровным, проклято-спокойным голосом, будто зачитывал пункт договора. И вот теперь – пожалуйста: она подумала. Она думала так громко, что весь зал слышал.

И мир в его глазах, окружающий Линну, полностью исчез. Переполненный зал, музыка, голоса, смех – всё побледнело, отступило, будто осталось за стеной из стекла, через которое он мог только смотреть, но не мог дотянуться. Через эту стену до него долетел шорох её волос и лёгкое дуновение воздуха, когда её рука поднялась к лицу Фэрриса. Затем, внезапно, единственным звуком, который он слышал, стал оглушительный шум крови в ушах, когда он увидел, как её тонкий палец спустился по изгибу щеки напыщенного принца, задержавшись на подбородке. В животе всё перетянулось тугим узлом, а сердце начало отбивать неровное стаккато гнева и не только гнева, но и чего-то более глубокого, более тёмного, что он не хотел называть.

Как зачарованный, Алор невольно поднёс руку к своему лицу. Пальцы Линны обводили едва заметно прорисовывающиеся очертания бородки на подбородке Фэрриса, и тот сиял, словно уже объявили об их помолвке. В этот момент Алор горячо пожелал врезать в эту идеальную челюсть. Разнести её одним ударом, чтобы «кружевной» перестал так сиять. Чтобы перестал смотреть на Линну так, будто она уже его.

Не обращая внимания на удивлённый взгляд Кэйрона, он выводил на своём лице те же линии, те же прикосновения – он подражал ей, не осознавая этого, будто его пальцы хотели знать, каково это – быть тем, кого она касается. Его глаза пожирали её с такой жадностью, что Линна пустилась бы наутёк, если бы повернулась. Но она не повернулась. Потому что была слишком занята: глядела на этого кружевного болвана обожающим взглядом.

А Линна это делала нарочно. Она мстила ему. Три дня он был холоден с ней, три дня он игнорировал её, три дня пропадал в гроте со своим проклятым кораблём, будто металл и провода значили для него больше, чем её улыбка. А потом, словно этого было мало, он сам, своими собственными губами, сказал ей, что Фэррис – отличная партия.

«Что ж, – думала Линна, улыбаясь Фэррису так, будто перед ней был весь мир, – хочешь холодности, Алор? Получишь жар. Хочешь держать меня на расстоянии? Я покажу тебе, каково это – смотреть, как расстояние растёт. Не со мной, а от тебя»

Она знала, что Алор смотрит. Чувствовала его взгляд кожей, как чувствуют жар огня, не глядя на пламя. И каждый её смех, каждый наклон головы, каждое прикосновение к руке Фэрриса было адресовано не принцу – оно было адресовано тени у стены, тому, кто отказался быть кем-то большим, чем тень.

– Ну и влип же ты, приятель, – тихо произнёс Дарквен, подходя ближе. Его голос звучал без насмешки, скорее с усталым сочувствием мужчины, который видел подобное раньше и знал, чем это кончается.

Алор вздрогнул, будто очнулся от кошмара, который на самом деле был явью. Голос Дарквена разбил фантазии, которых он так хотел избежать.

– И ты не хочешь, чтобы она принадлежала ему, – продолжил Дарквен, и в его голосе была не догадка, а констатация. – Это ясно даже тому, кто не умеет читать сердца.

Алор промолчал. Что он мог сказать? Что каждый раз, когда он говорил ей «нет», его собственное сердце кричало «да»?

– Я не имею права, – хрипло произнёс он.

– Я не спрашивал, имеешь ли ты право, – спокойно ответил Дарквен. – Я сказал, что ты не хочешь. А право – это другое. Право – это про закон. Хотеть – это про тебя.

И снова раздался звонкий, мелодичный смех – это подошли Линна и Фэррис. Она шла, опираясь на его руку, с таким видом, будто весь этот бал устроен исключительно ради её удовольствия, а Фэррис – лишь красивое дополнение к наряду.

Линна подняла глаза и встретилась с Алором.

Несмотря на все его старания, глаза, которыми он посмотрел на неё, были тёмными и безумными. В них не осталось ни холода, ни покоя, ни привычной отстранённости, только голод, боль и что-то такое, от чего ей на мгновение стало страшно. Не за себя. За него. Потому что в этом взгляде был тот, кто сгорает заживо и не может даже крикнуть.

Она замерла, и улыбка на мгновение дрогнула. Всего на секунду, но Линна увидела. Увидела, что он понял. Что вся её игра, всё это сверканье и смех и прикосновения к Фэррису – это не победа, а месть. И месть, как и любовь, ранит не только того, кому она предназначена, но и того, кто её наносит.

Фэррис, не заметив этой тишины, снова склонился к её уху и прошептал что-то, от чего она должна была бы рассмеяться. И она рассмеялась, но смех вышел неровным, будто треснувшим колокольчиком.

«Ты тоже не умеешь прятать, – подумала она, глядя, как Алор отводит глаза. – Ты говоришь одно, а твои глаза говорят «не смей». Какой же ты лицемер. Какой несносный, невозможный лицемер»

Она отвернулась, чтобы он не увидел, как у неё блестят глаза. Да и выпила она слишком много вина. Поклонники сменяли друг друга с такой быстротой, что у неё закружилась голова, а щёки горели – от вина, от жара зала, от множества взглядов, которые скользили по ней, будто по картине, которую все хотят рассмотреть поближе, но трогать не решаются.

И тогда Линне пришла в голову идея – дерзкая, почти безумная, из тех, что посещают только после третьего бокала: увлечь танцевать Алора.

Разумеется, он не танцевал. Он стоял у колонны, окидывая взглядом толпу гостей и медленно потягивая вино с таким видом, будто был здесь не участником праздника, а его стражником. На его лице застыло выражение, которое можно было бы описать как «я здесь только потому, что кто-то должен следить, чтобы никто не унёс вазу».

– АЛОР!!!

Он очнулся и посмотрел на Линну. Она даже ножкой топнула – не по-королевски, а по-девчоночьи, с той очаровательной дерзостью, от которой у наставников случались бы седые волосы, если бы они ещё не поседели от неё раньше.

– Вы чего кричите, Ваше Высочество?

– Ты лучше спроси СКОЛЬКО я уже кричу! Алор, нельзя же вечно изображать дуб, мы на балу, в конце концов! Видишь, все танцуют? Даже рихтэны.

– Вижу. Танцуют.

– А ты всё стоишь.

– Ну… стою себе. Вас охраняю.

– Ты с каким лицом стоишь? Некоторые из поклонников меня уже боятся пригласить – вот с каким ты лицом стоишь. Они подходят и сразу отступают, будто ты им зелёного змия показал.

– Ваш кружевной принц к моему лицу мог бы и привыкнуть, – парировал Алор, и в его голосе мелькнула тень чего-то, что он не успел спрятать.

– Пойдём потанцуем, – Линна протянула ему руку, и в этом жесте было не приказание принцессы, а просьба девушки.

– Я такие танцы не умею, – тихо ответил он, не принимая руку, но и не отступая. – Обычаи аэлорцев – это переплетение хвостов. Что скажут твои поклонники, да и весь двор, когда я обовью тебя хвостом?

– А ты не делай этого, – принцесса сделала шаг ближе к нему, и от неё пахло вином, цветами и чем-то тёплым, от чего у Алора перехватило дыхание.

– Не смогу удержаться, – ещё тише пробормотал он, и его глаза на мгновение стали такими, что Линна почувствовала, как у неё подгибаются колени. – Инстинкт.

– Значит, не пойдёшь танцевать?

– Нет.

Но он не отвёл взгляда. И Линна смотрела прямо в эти сапфировые, бездонные глаза, и видела: он был к ней не безразличен. В этом взгляде, который она так долго пыталась разгадать, горело желание – не тлеющее, не осторожное, а настоящее, обжигающее, которое он давил, прятал, отрицал всеми силами. Но в том, как он смотрел на её губы, в том, как его зрачки чуть расширились, когда она подошла ближе, было что-то такое, что невозможно подделать. Что ещё важнее – в его глазах сквозили такие глубокие чувства, что он не мог их выразить, и поэтому делал всё, что было в его силах, чтобы отрицать их. И это вселяло надежду, на которую можно было опереться.

Линне не пришло в голову даже на мгновение задуматься над тем, а стоит ли он усилий, – она знала, что стоит. В нём было всё, чего она когда-либо хотела в мужчине: сила, которая не подавляет, а защищает; молчание, которое не отталкивает, а притягивает; взгляд, от которого хочется и бежать, и остаться. Когда он смотрел на неё, в его лице проступали признаки сильной, плотской страсти, той, что живёт не в словах, а в дыхании, в том, как он чуть наклонялся к ней, когда она говорила, будто ловил каждый звук её голоса.

Всё, что оставалось сделать, – придумать способ высвободить это желание.

Но тут она увидела, как между танцующими парами мелькнула знакомая кружевная вспышка: Фэррис, с лицом, полным решительности, двигался прямо к ней, явно собираясь пригласить на очередной танец. Линна, не раздумывая, скользнула за спину Алора, а рядом тут же встали Сэмэль и Рамэль, ухмыляясь так откровенно, что было ясно: они всё разгадали и решили поспособствовать.

Парни заговорили между собой о чём-то, намеренно закрывая Линну своими плечами и крыльями, а она, пользуясь тем, что Алор стоял к ней спиной, прильнула к нему. Не крепко, не вызывающе, только кончиками пальцев, только краем платья, но этого хватило, чтобы она почувствовала жар, шедший от его тела, и он почувствовал её.

И когда он чуть отклонился назад, легонько коснувшись её, Линна быстро прислонилась щекой к его плечу, так мягко, что он и не заметил, что у него украли прикосновение. Вдохнув его запах, она беззастенчиво потянулась к нему, будто цветок к солнцу, который давно рос в тени и наконец нашёл свет. От него пахло ветром, металлом и чем-то ещё, чему она не могла дать названия, – запахом чужого мира, запахом звёзд, к которым он однажды вернётся.

Её руки медленно, почти невесомо провели по его спине, скользнув по ткани камзола так легко, что это могло бы показаться случайностью. Но не было здесь никакой случайности.

Тихий стон слетел с его губ, почти беззвучный, словно он не хотел, чтобы кто-то услышал, но не смог сдержать. И глаза Линны расширились: она услышала. Она продолжала нежно гладить его, ошеломлённая тем, что он ничего не говорит. Он не отстранился и не повернулся, будто боялся, что любое движение разрушит это хрупкое, невозможное мгновение.

Линна задержала дыхание, а затем жадно вдохнула, упиваясь его ароматом, и почувствовала, как внутри у неё всё плавится, как воск свечи, который слишком близко подошёл к огню. Он слегка зашевелился под её пальцами, будто его тело откликалось раньше, чем разум успевал запретить. Так кот, которому почёсывают под подбородком, подаётся навстречу, прежде чем поймёт, что не должен. Его хвост осторожно потянулся к ней, обвил её талию, затем кисточка нежно огладила её ладони.

«О, неужели боги не могут сегодня исполнить одно моё желание – почувствовать поцелуй этого мужчины?»

Линна нежно скользнула ладонями по его спине и прильнула к нему теснее. Её пальцы обследовали каждый мускул его широких плеч, спустились к сужающейся талии, затем снова взлетели на спину, и его тело расслабилось под её руками.

«Рай, это рай», – мечтательно подумала она, и в этой мысли не было ни капли вины, только пьяное, жадное счастье.

А потом он медленно развернулся. И его глаза, потемневшие ещё сильнее, будто зрачки поглотили всю радужку, посмотрели на неё в упор. В этом взгляде было столько голода, что Линна почувствовала, как у неё перехватывает горло.

– Зачем ты это делаешь? – его голос был хриплым, низким, и каждое слово звучало так, будто он выталкивал его из себя через сопротивление.

Линна невинно похлопала глазами – взглядом, в котором было столько наивности, что хватило бы на троих, – затем ловко отправила в рот клубнику, прокрутила её языком и, круто развернувшись, направилась к веранде, из которой шёл выход в лабиринты парка. Она шла, не оглядываясь, но знала: он смотрит. Знала так же точно, как знала, что солнце встаёт на востоке.

Алор отставил бокал так тихо, что стекло едва звякнуло о стол, и пошёл за ней. Не потому, что должен был. Не потому, что это было его обязанностью телохранителя. А потому, что ноги несли его сами, будто весь его долг, вся его воля, всё его «я не могу» разом рассыпались, как песок, и остался только её силуэт, ускользающий в темноту сада, и запах клубники, и жар, и тишина, в которой наконец-то можно было сказать то, что нельзя было сказать в зале, полном глаз.

Глава 31

Линна выбежала на веранду, и тёплый ночной воздух ударил ей в лицо, как пощёчина – не грубая, а отрезвляющая. Но опьянение было не от вина, а от того тихого стона, который она вырвала у него в зале, и теперь этот звук пульсировал в ней, как второе сердце.

Парк был залит мягким светом: разноцветные фонарики, развешанные между деревьями, превращали аллеи в сказочный коридор, где каждый поворот сулил что-то новое. Жёлтые, розовые, голубые огоньки дрожали среди листвы, и в их мерцании кусты живой изгороди казались не стенами, а занавесами, за которыми прятался другой мир – тихий, тёмный, принадлежащий только им двоим.

Линна подхватила подол платья и устремилась вглубь лабиринта, петляя между стрижеными стенами, мимо каменных скамей, мимо фонтанов, чья вода тихо журчала в темноте, будто тоже хранила чью-то тайну. Она бежала не от него – она бежала к нему, к тому месту, где они наконец останутся одни, где не будет ни Фэрриса с его кружевами, ни придворных с их шёпотом, ни долга, который стоял между ними, как стена.

Алор не отставал. Его шаги звучали за ней ровно, не ускоряясь и не замедляясь, будто он шёл по знакомой тропе, будто знал, куда она ведёт, и просто позволял ей думать, что это она выбирает направление. Но в том, как он двигался, в той тихой, почти хищной неотвратимости, с которой он следовал за ней по пятам, было что-то от охотника, который не торопится, потому что знает: добыча никуда не денется. И от этого знания у Линны по спине бежала горячая волна, и ноги несли её быстрее, и дыхание сбивалось, и сердце колотилось уже не от бега, а от предвкушения.

Она свернула за очередной поворот, и кусты сомкнулись вокруг неё, как зелёный шатёр: густые ветви, оплетённые лианами с мелкими белыми цветами, образовали нишу, скрытую от посторонних глаз. Линна остановилась, прижавшись спиной к прохладным листьям, и затаила дыхание.

Шаги. Ровные, тяжёлые, близкие.

Алор возник из полумрака так бесшумно, что она не успела бы отступить, даже если бы хотела. Он остановился в двух шагах, и в его глазах, тёмных от теней и от чего-то большего, горел огонь, который она разожгла в зале своими руками, своими прикосновениями, своей дерзостью. Он смотрел на неё, и в этом взгляде был не вопрос, а ответ, тот, который он так долго прятал за словами о долге и обязанности.

Линна схватила его за руку, утянула вглубь зелёной ниши и, встав на цыпочки, обвив его шею руками, впилась в его губы.

Первое прикосновение было жадным, неукротимым, будто она умирала от жажды и наконец нашла источник. Её губы распахнулись навстречу его губам, и она почувствовала, как он на мгновение застыл – всё его тело окаменело, будто каждый мускул разом превратился в сталь. Это была та секунда, когда он мог отстраниться, мог сказать «нет», мог вспомнить о долге, о корабле, о чёрной дыре, о мире, который ждал его за звёздами.

Но он не отстранился.

Его руки поднялись и легли на её талию – сначала легко, будто он боялся, что она рассыплется, как песчанный замок. А потом крепче. Гораздо крепче. Его пальцы впились в тонкую ткань платья, и Линна ощутила это давление всем телом, и от него у неё перехватило дыхание, а внутри что-то оборвалось, как натянутая струна.

Он ответил на поцелуй.

Не сразу, не плавно, а с тем глухим, низким звуком, который вырвался из его груди, – не стон, нет, скорее рык, подавленный, сжатый, вырвавшийся против его воли, как пламя сквозь трещины в камне. Его губы раскрылись, и его рот накрыл её рот с такой жадностью, что Линна на мгновение показалось, будто земля уходит из-под ног. Она вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, и почувствовала, как его руки скользнули ниже, на бёдра, и притянули её к нему – тесно, без зазора, без воздуха, без расстояния. Его хвост оплёл её талию, прижимая её ещё крепче.

– Линна… – её имя слетело с его губ не как слово, а как вздох, как молитва, которую он повторял в темноте бессчётное количество раз и теперь наконец произнёс вслух. Она почувствовала его голос губами, потому что его рот всё ещё был на её губах, и от этого вибрация прошла по всему телу, как молнии.

Она ответила, не словами – она не могла говорить, потому что его поцелуй забирал у неё всё: дыхание, мысли, способность стоять. Её пальцы зарылись в его волосы, скользнули по затылку, и она потянула, и он наклонился к ней ещё ниже, и его губы стали жаднее, требовательнее, будто он искал в ней что-то, что мог найти только так.

Тихий стон сорвался с её губ – тонкий, дрожащий, и он поглотил его, не дал ему исчезнуть в темноте сада. Его язык коснулся её, и Линна задохнулась, и в этом вдохе было всё: вино, клубника, ночь и его запах, от которого кружилась голова сильнее, чем от любого напитка.

Он завёлся. Это было видно, это было ощутимо: его тело, секунду назад напряжённое, как пружина, начало двигаться – не суетливо, не торопливо, а с той медленной, тяжёлой неотвратимостью, от которой у Линны подкашивались колени. Его руки поднимались по её спине, и там, где они касались, ткань платья казалась не преградой, а дразнящей завесой, за которой горела кожа. Он гладил её по спине, по лопаткам, по шее, и каждое прикосновение было то крепче, то легче, будто он учился заново прикасаться к чему-то хрупкому и бесценному.

Линна таяла. Она чувствовала это физически: её тело становилось мягче, податливее, будто воск, поднесённый к огню. Его губы скользнули с её рта на щёку, на подбородок, на шею, и там, где они касались, кожа горела, будто он оставлял на ней невидимые следы, которые не смоет ни вода, ни время. Она запрокинула голову, подставляя ему горло, и тихий, почти беззвучный стон снова сорвался с её губ, и от этого звука его руки сжались на её талии так, что она почувствовала каждый палец.

– Ты… – прошептал он в её шею, и его дыхание было горячим, обжигающим, и от него по её коже бежали мурашки. – Ты не понимаешь, что делаешь.

– Понимаю, – прошептала она, и её голос был хриплым, дрожащим, но твёрдым. – Я целую тебя. Это единственное, что я понимаю сейчас и чего так долго хотела.

Он поднял голову и посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни холода, ни маски, ни долгой тени долга. Был голод. Была нежность. Была боль. И было что-то ещё, что-то такое огромное, что не помещалось в слова, и поэтому он не говорил, а целовал снова, но на этот раз по-другому.

Его губы вернулись к её губам, но теперь в поцелуе не было жадности. Была нежность. Он целовал её медленно, будто запоминал каждый изгиб, каждый вдох, каждый удар её сердца, которое она чувствовала теперь не в груди, а где-то повсюду: в кончиках пальцев, в губах, в коленях, в том месте, где его ладонь лежала на её щеке, и от этого прикосновения хотелось плакать и смеяться одновременно.

«Я люблю его»

Линна распахнула глаза и увидела его лицо совсем близко, так близко, что могла рассмотреть каждую ресницу, радужку его красивых сапфировых глаз.

Его большой палец скользнул по её скуле, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения у Линны защипало в глазах.

– Не плачь, – тихо прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что она едва не сломалась.

– Я не плачу, – соврала она, и слеза скатилась по щеке прямо на его ладонь.

Он посмотрел на эту слезу, и в его глазах что-то дрогнуло. А потом он наклонился и поцеловал её так, будто это был последний поцелуй в его жизни. Так, будто за ним не будет ничего, кроме пустоты и звёзд, к которым он однажды вернётся. И от этого поцелуя Линна поняла всё, что он никогда не скажет: что он тоже любит её, что он не хочет уходить, что каждый день, каждый час, каждое мгновение рядом с ней было для него и раем, и пыткой.

И тогда поцелуй стал снова жадным, и его руки снова стали крепкими, и она снова растворилась в нём, и он в ней, и казалось, что весь мир сузился до этой ниши в лабиринте, до этих лиан с белыми цветами, до запаха земли и травы, до их дыхания, которое слилось в одно.

Его лоб прижался к её лбу, и они стояли так, дыша друг другом, и тишина парка была не тишиной, а музыкой, которую мог слышать только тот, кто стоял на краю чего-то огромного и необратимого.

– Я не могу, – прошептал он.

Эти три слова были произнесены не голосом, а чем-то более глубоким, чем голос. Не разумом, а волей. Воля, которая была сильнее желания, сильнее голода, сильнее этого поцелуя.

Он отстранился. Не резко, а медленно, будто каждое мгновение, на которое его губы отдалялись от её губ, стоило ему части жизни. Его руки первыми разжались на её талии, и она почувствовала холод там, где только что был жар. Потом его пальцы скользнули с её лица, и это было больнее, чем если бы он ударил.

Линна стояла перед ним, прижавшись спиной к кустам, с губами, которые горели от его поцелуев, с сердцем, которое билось так, будто хотело вырваться из груди и догнать его, и она смотрела на него, а он смотрел на неё, и между ними снова была пропасть, но теперь на дне этой пропасти горел огонь, и он освещал всё: и правду, и боль, и ту тонкую, дрожащую нить, которая всё ещё связывала их, хотя он только что попытался её оборвать.

– Почему? – прошептала она, и в этом «почему» не было ни злости, ни упрёка. Только боль. Чистая, прозрачная, без примеси.

– Потому что, если я не остановлюсь сейчас, я не остановлюсь никогда, – его голос был хриплым, надломленным, будто он только что прошёл через битву, в которой не было победителей. – Я не трону тебя, – тихо произнёс он, и голос его звучал твёрдо, но в нём слышалась такая боль, будто эти слова он выталкивал из самого сердца. – Ты чиста и невинна. Я не стану поддаваться порыву страсти ради одного этого желания. Я не хочу, чтобы ты однажды проснулась и поняла, что потеряла себя из-за меня.

Линна покачала головой, будто не хотела слышать этих слов, будто если она не будет их слушать, они перестанут быть правдой.

– Но я не потеряю себя! Я найду себя рядом с тобой!

– Линна ты так молода, так неопытна… Я не хочу делать тебя несчастной.

– Возьми меня с собой. Я хочу увидеть звёзды, космос, хочу с тобой летать. Я готова всё бросить и полететь с тобой. А ты не готов даже… дать мне шанс быть рядом, – голос Линны дрожал, но в нём уже не было мольбы, только упрямая, обжигающая решимость, которая рождается там, где кончается терпение. – Я не прошу тебя выбирать между долгом и мной. Я прошу просто… не отталкивать меня так, будто я лишняя тяжесть на твоих плечах.

Алор хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, тяжёлые и горькие, как пепел. Он смотрел на неё и видел, как в её глазах рушится целый мир – мир, в котором она верила, что достаточно просто быть нужной, чтобы её выбрали.