Текст книги "Любовь, космос и цена свободы (СИ)"
Автор книги: Катерина Дэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)
Глава 34
Алор помнил. Ни секунды не забывал.
Он смотрел вниз, туда, где под кораблём медленно поворачивалась маленькая планета Тринадцати королевств. С высоты она казалась игрушечной – лоскутное одеяло земель, тёмные пятна диких территорий, где жили рихтэны, тонкие прожилки дорог, едва заметные с такой высоты. Планета отдалялась всё дальше, съёживалась, теряла грозную весомость, превращаясь в хрупкий шар, подвешенный в бархатной тьме космоса.
Алор вглядывался в неё до рези в глазах, стараясь удержать в сердце каждую деталь. Ему казалось, что если он не запомнит всё до последней складки рельефа, если хоть одна линия сотрётся из памяти, то исчезнет не просто пейзаж, а часть его души, та самая, что принадлежала ей. И вместе с планетой будто таяла и уходила в пустоту какая-то невидимая нить, связывавшая его с жизнью.
Он развернулся от иллюминатора, словно оторвал себя от чего-то бесконечно дорогого и подошёл к столу. Активировал голографический экран: над панелью вспыхнули призрачные линии, задрожали созвездия, будто живые. Алор достал стилус, коснулся поверхности и линии начали ложиться ровно, уверенно, одна к одной. Он наносил звёзды, выводил дуги и точки, фиксировал координаты, заносил в бортовой журнал углы обзора, яркость, спектральные характеристики, прокладывал маршруты.
Но это была не просто работа. Это была его исповедь. Его способ удержать мир, когда тот грозил рассыпаться на осколки. Каждая точка на карте была воспоминанием, каждая линия – обещанием. Эта карта стала его памятью, его храмом, его клятвой не забыть ни мгновения, проведённого с Линной.
Но он не забывал о своей цели: найти тот туннель, аномалию, похожую на чёрную дыру, в которую он когда-то провалился и которая выбросила его в мир Линны. Именно за ней лежали его дом, его родная планета, его звёзды. Но сейчас галактика казалась чужой, враждебной, словно сама вселенная забыла, где спрятан путь обратно.
Он замер над картой, водя пальцем по линиям, будто пытался нащупать не координаты, а её дыхание, её смех, её тихий голос, шепчущий: «Не уходи». В кабине царила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателей да редким пощёлкиванием приборов, будто сам корабль вздыхал вместе с ним.
Алор отметил в журнале дату и время. Для него это были всего лишь двое суток напряжённой работы, проверок, записей, попыток понять, куда лететь. Но он не мог позволить себе думать о Линне слишком много: стоило только представить её лицо, как руки начинали дрожать, а линии на карте получались кривыми, будто даже его пальцы отказывались подчиняться, если сердце рвалось назад.
Он снова наносил звёзды, чертил маршруты, описывал всё, что видел: странные скопления, тёмные провалы между созвездиями, области, где свет будто гас, словно кто-то выдёргивал нити из полотна неба. Но чем дольше он смотрел на карту и в иллюминатор, тем яснее становилось: он не знает, как найти выход из этой галактики.
На пятый день приборы внезапно запищали, показали странные скачки: частота пульсаций изменилась, гравитационные датчики начали выдавать противоречивые данные. Алор сделал пометку: «Коридор. Время нестабильно». Он продолжал вести записи, отмечая каждый час, каждую мелочь, будто эти сухие цифры могли удержать его от падения в бездну отчаяния.
Так прошла ещё пара дней. По его подсчётам и наблюдениям он бороздил космос этой галактики уже семь дней, восемь часов, тридцать две минуты.
Он не просто двигался сквозь пространство – он скользил по невидимым течениям пустоты, будто сам стал частью этого холодного, сверкающего океана звёзд. За иллюминатором тянулись бесконечные нити света: звёзды, которые здесь, вдали от привычных маршрутов, складывались в незнакомые узоры, чуждые, холодные, равнодушные. Алор, то и дело поглядывал на экран, где мерцала его собственная карта: кривые линии, пометки на полях, странные значки, понятные только ему. Он наносил на неё каждую новую звезду, каждый поворот, что попадался на пути. Это была не просто карта – это была его память. Его способ не потерять себя в этой бесконечной тьме.
– Ну-ка, ну-ка, – бормотал он, водя пальцем по экрану и отмечая очередное скопление звёзд. – Вы у меня не спрячетесь…
Алор откинулся в кресле, потянулся, хрустнув уставшими суставами, и бросил взгляд на хронометр.
– Семь дней, – прошептал он. – Семь дней я лечу и ищу, а кажется, будто целую жизнь прожил и ни одного дня по-настоящему.
Бортовой компьютер тихо пискнул.
– Обнаружена гравитационная аномалия на курсе, – сообщил он своим вечным, слегка раздражённым тоном, будто делал одолжение, сообщая очевидное.
Алор тут же выпрямился.
– Покажи.
На экране вспыхнула точка – маленькая, но яркая, окружённая рябью помех.
– Расстояние?
– Приблизительное: два световых часа. Рекомендовано изменить курс. Риск нестабильности пространства.
– Нет, – хмыкнул Алор, и в этом «нет» звучала не упрямство, а решимость пилота, который уже всё для себя решил. – Именно туда мне и надо.
Он потянулся к рычагам, чувствуя, как под пальцами вибрирует корпус корабля, будто машина тоже знала, куда они летят, и была готова к тому, что их ждёт.
Корабль нырнул в тёмный прогал между звёздными скоплениями, и пространство вокруг будто сжалось. Звёзды вытянулись в длинные светящиеся штрихи, а тишина стала густой, почти осязаемой. Даже бортовик замолчал, будто прислушиваясь к чему-то, чего не мог уловить своими датчиками. Корабль нырнул в узкий коридор пространства, словно вошёл в невидимую трубу, где звёзды слились в сплошные светящиеся полосы, а тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Здесь время текло иначе.
Алор вцепился в подлокотники, чувствуя, как невесомость слегка приподнимает его над креслом, а корабль начинает дрожать мелкой, нервной дрожью.
– Спокойно, малыш, – тихо сказал он кораблю, словно тот мог его услышать.
И вот впереди, прямо по курсу, появилась она – чёрная дыра. Не просто тёмное пятно, а живой провал, пожирающий свет, искажающий пространство вокруг себя. Она манила и пугала одновременно, и Алор знал: за ней – его дом. За ней – те звёзды, которые он помнил с детства. За ней – путь обратно. Но внезапно его одолело сомнение: эта аномалия могла быть похожа на ту самую дыру, в которую он провалился, когда очутился в мире Линны. Может быть, это та самая. А может – другая, похожая.
Он остановил корабль буквально в нескольких километрах от края аномалии. Корабль дрожал, сопротивляясь невидимой силе, которая тянула его вперёд, к этой чёрной бездне, похожей на открытую пасть чудовища.
Алор облокотился на подлокотники кресла и несколько секунд просто дышал, не двигаясь. Дыра висела перед ним, безмолвная и абсолютная. Корпус корабля едва заметно поскрипывал – гравитация аномалии не отпускала, держала, тянула, будто угадала его нерешительность и пыталась решить за него.
Он провёл рукой по лицу, потянулся к панели и включил систему навигационного анализа.
Тишина стала невыносимой.
Он посмотрел на свои руки. Потом на карту: звёзды, линии, маршруты, его записи, его надежда. Потом снова в иллюминатор – на чёрную дыру.
И тут его осенило. Эта аномалия не скользила по космосу, не появлялась внезапно. Она просто была здесь. Как проход. Как дверь, которая всегда стояла на одном месте, просто никто не знал, куда она ведёт. Получается, это некий портал между галактиками? В тот раз он не мог ничего запомнить, слишком быстро всё произошло, слишком хаотично, слишком много боли и дезориентации. Но сейчас он фиксировал всё: каждый скачок гравитации, каждую вспышку, каждый изгиб пространства.
Алор закрыл глаза.
Потом резко их открыл.
Он не мог знать наверняка, как течёт время по ту сторону. Здесь прошло семь дней, а там? А если эта аномалия вскоре исчезнет? Что заставило её появиться и насколько?
Тысячи вопросов терзали его, но ответ был только один: влететь в эту адову дыру и получить хоть какие-то ответы. И это мог быть его последний шанс.
Он надеялся, что этот коридор сквозь галактики был постоянен.
Алор сидел в кресле и смотрел в иллюминатор, но вместо аномального туннеля видел лицо Линны: её рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, как языки пламени; её прекрасные глаза, в которых отражался весь мир; её улыбку, от которой даже самые холодные звёзды казались тёплыми. И в этот момент он принял решение. Окончательное. Твёрдое. Без оглядки.
– Я возвращаюсь, – произнёс он вслух, и слова прозвучали как клятва, высеченная в рёбрах корабля.
Он любит её. И будет с ней столько времени, сколько она будет в нём нуждаться. Пока она дышит, пока её сердце бьётся в ритме этого маленького мира, в этой галактике, в этом времени, он будет рядом. Он станет для неё кем угодно: тенью, скользящей по коридорам дворца, другом, что выслушает даже невысказанное, защитником, что встанет между ней и любой бедой, сторожевым псом, что зарычит на саму судьбу, если та посмеет подойти слишком близко… и любовником – тем, кто будет держать её в объятиях, когда весь мир рушится.
Пока она нуждается в нём – он будет рядом. Потому что без неё он не может. Линна стала его болью, его небом, его космосом. Она – его жизнь. Его болезнь. Его свет.
Он отрёкся от всего, что жило в нём от ксикорианца, – от той холодной, расчётливой части, что привыкла ставить долг выше чувств. Теперь в нём остались только аэлорские чувства: преданность, страсть, верность до последнего вздоха. Линна стала для него всем – его звёздами, его маршрутом, его домом.
Может быть, когда-нибудь придёт время, и Скорпион с Элей поймут, что он не вернулся на Аэлуру. Они начнут искать его, пролетят по этому аномальному туннелю, где звёзды сходятся в странные узоры, а пространство искажается. И, может быть, боги укажут им путь – приведут к этой маленькой планете, затерянной среди тысяч других, и они встретятся. Но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только одно: он знал, куда лететь.
Алор широко улыбнулся – так, будто с плеч свалился груз, который он нёс так долго, что уже забыл, каково это без него. Он вспомнил Элю – и сердце потеплело. Она бы сказала: «Ты всё делаешь правильно!» Он вспомнил Скорпиона и рассмеялся в голос, прямо в тишину кабины, и этот смех прозвучал как музыка, как обещание, как начало. Прежний Скорпион сказал бы: «Долг. Родная кровь превыше всего». Но нынешний Скорпион – счастливый, безумно влюблённый в свою жену – сказал бы: «Молодчина, хвостатый. Лети».
Алор схватил штурвал, пальцы крепко сомкнулись на рифлёной поверхности, и корабль послушно дрогнул, откликаясь на волю пилота.
– Я иду к тебе, Линна, – тихо произнёс он, будто она могла услышать его сквозь пустоту космоса.
Корабль развернулся и рванулся назад, рассекая тьму, прокладывая путь сквозь звёзды – туда, где он знал, его ждали.
Глава 35
Со дня окончания бала прошло двенадцать дней, и во дворце начались обычные будние дни. Ну, если, конечно, слово «обычные» вообще уместно там, где король готовился к венчанию, придворные до сих пор учились не ронять челюсть при виде рихтэнов, а по коридорам то и дело проносились гонцы, будто кто-то подлил им в утренний чай чистого адреналина.
Подготовка к венчанию шла полным ходом, и это был такой праздник, который по размаху мог бы посоперничать с коронацией, только без лишней торжественности и с куда большим количеством нервов. В тронном зале драпировки меняли трижды в день – сначала хотели «величественно», потом «нежно», потом «чтобы король не выглядел так, будто его ведут на казнь». В итоге остановились на «величественно и нежно одновременно» – и теперь зал напоминал гибрид тронного зала и будуара, но Велдор лишь вздыхал, пожимал плечами и говорил: «Главное, чтобы родовые кольца были на месте».
Для рихтэнов всё по-прежнему было в новинку, но парни уже пообвыклись. Сэмэль и Рамэль наотрез отказались лететь домой: Пятое королевство им приглянулось, да и не только королевство, в особенности те самые красивые девушки, что оказывали им знаки внимания. Причём делали это так энергично, что даже стражники на постах начали коситься на рихтэнов с лёгкой завистью.
– Ты видел, как на меня посмотрела та девушка у фонтана? – восторженно шептал Сэмэль. – Она мне улыбнулась! Три раза!
– А на меня та, в синем платье, кивнула, – гордо отвечал Рамэль. – Это почти как договор о ненападении, только романтичнее.
– Вы бы ещё флаги начали вывешивать, – ворчал Кэйрон, который в это время изучал каталог дворцовой библиотеки и уже мысленно составлял список книг, которые «просто необходимо забрать с собой». – У нас тут, между прочим, дипломатические вопросы на повестке.
– Дипломатия – это когда ты вежливо киваешь и не споришь с тем, кто держит в руках меч, – философски заметил Сэмэль. – А когда тебе улыбаются, то это уже совсем другая дипломатия.
Кэйрон только закатил глаза и вернулся к книгам. Его куда больше интересовали истории всех королевств, древние хроники и особенно всё, что касалось торговых путей и границ, – он был уверен, что знание – это сила, особенно если эту силу потом можно будет красиво подать королям.
Дарквен тем временем твёрдо вознамерился улететь домой, поговорить с отцом и всё ему рассказать, а потом вернуться с десятком воинов, чтобы те тоже вливались в другую жизнь.
А слухи по миру и правда не умолкали. Те, кто был на балу у Велдора, теперь рассказывали истории, которые с каждым пересказом обрастали всё новыми деталями: то рихтэны якобы летали под потолком и пели хором, то одним взглядом заставляли цветы распускаться, то вообще оказались древними духами, принявшими земной облик. Некоторые соседи уже готовы были заключить союзы, едва ли не на следующий день после бала отправляя гонцов с предложениями. Но рихтэны не торопились с ответом. Союз был только с Пятым королевством, а если они всерьёз собирались стать Четырнадцатым, то тут уже требовалась совсем другая дипломатия.
А что касается Линны… Тут начиналась отдельная трагедия. Точнее, не трагедия, а комедия положений, от которой принцесса была готова то ли смеяться, то ли плакать, то ли вообще сбежать на край света.
Принц Фэррис, видимо, решил, что лучший способ завоевать сердце Линны – это завалить её подарками, клятвами и живыми существами. В её покоях уже поселились три певчие птички, один попугай, который знал подозрительно много слов, и шкатулка, из которой при открытии раздавался тихий, но настойчивый звон, будто внутри сидел маленький колокольчик и репетировал симфонию. На столе громоздились письма, каждое из которых начиналось с фразы «О, несравненная!» и заканчивалось чем-то вроде «Я готов сразиться с драконом, если ты скажешь, что он тебе мешает». А однажды утром Линна вышла на балкон и обнаружила там небольшой оркестр – музыканты бодро распевали оду в её честь, причём делали это с таким воодушевлением, что даже мраморные статуи во дворе, казалось, слегка поморщились.
– Я не хочу быть несравненной, – тихо бормотала Линна, глядя на попугая, который настойчиво пытался научить её новому слову. – Я хочу просто спокойно позавтракать. Без фанфар. Без стихов. Без существ, которые смотрят на меня с ожиданием.
Изабель, которая теперь всё чаще бывала рядом, только смеялась и качала головой:
– Знаешь, раньше я думала, что самое сложное – это скрывать свои чувства. А теперь понимаю: самое сложное – это когда их выражают за тебя, да ещё и в таких масштабах.
– Именно! – воскликнула Линна, всплеснув руками. – Он даже прислал мне миниатюрную карету, в которую не поместится даже кошка! Что я должна с ней делать? Поставить рядом с попугаем и сказать: «Добро пожаловать в мой личный цирк?»
– Может, написать ему вежливое письмо? С намёком, что ты ценишь внимание, но предпочитаешь более… спокойные проявления чувств?
– Я уже писала. Три раза. Он прислал в ответ ещё одного певчего дрозда и стихотворение, в котором сравнил мои глаза с двумя звёздами, а мою улыбку – с рассветом. Я боюсь, что если напишу ещё раз, он пришлёт мне настоящий рассвет в банке.
Они обе рассмеялись, и Линна вдруг почувствовала, как напряжение, копившееся в ней последние дни, понемногу уходит. Рядом с Изабель всё казалось не таким уж катастрофическим. Даже попугай уже не выглядел как угроза, а скорее, как забавный союзник.
Тем временем во дворце кипела жизнь. Гонцы разъезжались в разные стороны, чтобы известить всем о предстоящей свадьбе. Король принимал поздравления и подарки от соседей, среди которых попадались такие диковинки, что придворные переглядывались с немым вопросом: «А это вообще съедобно?» В одном сундуке оказались маринованные улитки, в другом – набор шёлковых платков с вышитыми на них цитатами о любви, а в третьем – статуэтка, которая, по уверению дарителя, приносила удачу, если её трижды обходить по кругу перед важными делами. Велдор дипломатично благодарил, кивал и просил отнести всё в «комнату для ценных подарков», где уже громоздились коробки, корзины и загадочные свёртки.
– Главное, чтобы на свадьбе не оказалось, что кто-то подарил нам живого крокодила, – вздыхал он, потирая переносицу.
– Не волнуйтесь, Ваше Величество, – успокаивала его мадам Бёрн, которая взяла на себя координацию всей этой праздничной суеты. – Мы всё проверим. И если что-то окажется слишком экзотичным, скажем, что это пойдёт на нужды науки.
Велдор только хмыкнул и пробормотал:
– Надеюсь, наука выдержит.
Линна наблюдала за всем этим с лёгкой улыбкой. Да, принц Фэррис был чересчур усерден, да, дворец превратился в ярмарку чудес, да, рихтэны спорили о дипломатии, а подарки росли, как снежный ком. Но в этом хаосе было что-то живое, настоящее, тёплое. Это была жизнь – шумная, нелепая, иногда невыносимая, но именно такая, какой она и должна быть, когда впереди ждёт что-то хорошее.
Вечером, когда суматоха немного улеглась, Линна вышла на тот же балкон, где когда-то разговаривала со звёздами. Попугайчик сидел рядом в клетке и тихо бормотал что-то себе под клюв, будто тоже размышлял о смысле жизни.
– Ну что, мой пернатый советник, – тихо сказала Линна, улыбаясь. – Кажется, мы выживаем. Даже с оркестром и миниатюрами.
Попугайчик поднял голову, посмотрел на неё одним глазом и выдал:
– Всё будет хорошо.
Линна замерла, потом рассмеялась – громко, искренне, так, что даже стражник у лестницы улыбнулся, хотя и сделал вид, что просто поправил меч.
– Вот видишь, – прошептала она, глядя на звёзды, которые теперь не казались такими холодными. – Даже попугайчик в это верит. Значит, и я должна.
И она стояла там, в тишине, пока ночь накрывала дворец мягким покрывалом, и чувствовала, что, несмотря на все нелепости, на все письма и подарки, на споры рихтэнов и суету подготовки, впереди её ждёт что-то по-настоящему хорошее. И ради этого стоило выдержать даже целую армию певчих птиц.
А ещё через три дня настал тот самый долгожданный день.
Он будто сам по себе дышал торжественностью, даже воздух над столицей стал гуще, напоённый ароматом цветущих лип, горячим дыханием толпы и тихим предвкушением чуда. Солнце встало рано, щедро заливая улицы золотым светом, и казалось, что само небо решило не прятаться за облаками, а распахнуться во всю ширь, чтобы не упустить ни единого мгновения.
Свадьба была пышной и торжественной, но в этой пышности не было показной тяжести, напротив, она переливалась, искрилась, словно драгоценность, оправленная в радость. На главной площади собралось, казалось, всё Пятое королевство: горожане в лучших нарядах, послы в строгих мантиях, дети, втиснувшиеся в первые ряды, чтобы видеть всё до мельчайших деталей, и даже старики, которые пришли не столько ради зрелища, сколько ради того, чтобы почувствовать: в их королевстве сегодня рождается что-то доброе.
Изабель шла к алтарю в красивом белом платье, расшитом жемчугом и серебряными нитями, а на голове у неё покоилась лёгкая корона – не тяжёлая, не давящая, а словно сотканная из света и доверия. Она плакала, но теперь это были слёзы, в которых не осталось ни страха, ни сомнений, только счастье, такое огромное, что его невозможно было удержать внутри. И каждый её шаг был не просто движением вперёд – это было прощание с тенью, с той тишиной, в которой она так долго пряталась, и встреча с жизнью, открытой и настоящей.
Велдор стоял у алтаря, и в его глазах светилось что-то, чего Линна не видела уже очень давно, может быть, с тех самых пор, когда её мать ещё была рядом. Он держал Изабель за руку, и его улыбка была не той, что полагается королю на официальных церемониях: сдержанной, выверенной, почти бесстрастной. Это была улыбка мужчины, который наконец нашёл то, чего ему так не хватало, – не власти, не славы, не новых земель, а простого, глубокого покоя, который приходит только рядом с тем, кто видит тебя настоящего и всё равно остаётся.
Линна стояла рядом, чуть позади, в платье цвета утреннего неба, и улыбалась. Её улыбка была искренней, без тени горечи, потому что в этот день ей хотелось только одного, чтобы папа был счастлив. Но в сердце жила своя, непрошеная боль, тихая и острая, как тонкая игла, которую не замечаешь, пока не притронешься. Вот так просто – взять и остаться. Вот так просто – выбрать того, кого любишь, и не искать причин, чтобы уйти.
Когда верховный жрец произнёс заветные слова, когда кольца легли на пальцы, а толпа взорвалась радостными криками, Линна почувствовала, как её собственное сердце сжалось, но не от боли, а от благодарности. За то, что папа наконец позволил себе быть счастливым. За то, что он не побоялся открыть дверь, за которой столько лет прятал свои чувства. За то, что теперь у него есть тот, кто будет рядом не только в дни побед, но и в тихие вечера, когда короне хочется отдохнуть, а ему просто посидеть у огня и знать, что его понимают.
После церемонии площадь превратилась в один большой праздник: зазвучали трубы, запели хоры, на столах появились пироги, мёд и вино, а в воздухе закружились ленты и лепестки роз. Дети бегали между взрослыми, ловя сладости, музыканты играли так, будто хотели, чтобы эта мелодия никогда не заканчивалась, а послы, забыв о дипломатии, хлопали друг друга по плечам и смеялись.
Рихтэны тоже не остались в стороне. Сэмэль и Рамэль кружили в танце каких-то местных девушек, умудряясь одновременно кланяться, улыбаться и делать вид, что они всегда так танцевали. Кэйрон, хоть и держался чуть в стороне, не смог сдержать улыбки, когда ему вручили кубок и провозгласили тост «за новых друзей». Дарквен, вернувшийся как раз к свадьбе вместе с Вэллэном выглядел почти спокойным. Почти. Потому что даже в такой день в его взгляде читалась мысль: «А теперь пора поговорить о Четырнадцатом королевстве».
Линна ненадолго задержалась у края площади, наблюдая за этой живой, шумной картиной. К ней подошла Изабель, теперь уже королева, но всё такая же тёплая, всё такая же настоящая.
– Ты сегодня такая тихая, – мягко сказала она, накрывая руку Линны своей. – О чём думаешь?
Линна улыбнулась, чуть склонив голову:
– О том, что иногда счастье выглядит совсем не так, как ждёшь. Оно не обязательно должно быть громким, сверкающим, зовущим в путь. Иногда оно просто берёт тебя за руку и говорит: «Я здесь. И этого достаточно».
Изабель кивнула, будто поняла не только слова, но и то, что осталось невысказанным.
– И иногда оно приходит не вместо приключений, а рядом с ними. Ты ведь не перестанешь искать и ждать свои звёзды, правда?
– Не перестану, – твёрдо ответила Линна, и в её голосе прозвучала та самая сталь, что пряталась за мягкостью улыбки. В нём не было бравады, только знание: её сердце принадлежит и этому двору, и этим улицам, и одновременно бескрайнему космосу, где сейчас летел Алор.
Они обнялись – не как принцесса и королева, а как две женщины, которые научились видеть друг в друге не титулы, а сердца. И в этом объятии было столько тепла, что даже вечерний ветер, потянувший с реки, не смог его остудить.
А потом начался пир.
Столы ломились от угощений, музыканты играли, слуги сновали между гостями, разнося кубки с вином, от которого пахло солнцем и спелым виноградом.
Придворные кружились в танце и смеялись, король и королева не отставали от молодёжи, а Дарквен, обычно такой сдержанный, позволил себе на секунду забыть о своём достоинстве и подхватил на руки маленькую девочку, которая умоляла «показать, как летают», и закружил её, будто они оба были детьми.
В этот вечер небо казалось особенно близким, звёзды – особенно яркими, а будущее – не пугающей неизвестностью, а дорогой, которую можно пройти, если рядом есть те, кто не даст упасть.
Линна подняла глаза к небу, и ей вдруг показалось, что где-то там, среди этих холодных огней, на неё смотрит Алор. И в этом было своё утешение: они разделены пространством, но соединены небом.
– Я люблю тебя, – прошептала она.
