Текст книги "Любовь, космос и цена свободы (СИ)"

Автор книги: Катерина Дэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

– Линна…

– Нет, дай мне сказать! – взмахнула она рукой, и слёзы лились по её щекам, но голос был твёрдым, звенящим, будто она сама себя держала на этом голосе, не давая упасть. – Я знаю, что ты боишься. Ты боишься, что если позволишь себе быть со мной, то потеряешь контроль, потеряешь себя, потеряешь путь домой. Но ты не думал о том, что, может быть, я и есть твой дом? Не стены, не корабль, не звёзды, к которым ты так стремишься… а я. Здесь. Сейчас. Рядом. Разве этого мало?

Алор сжал кулаки, и костяшки побелели. Ему хотелось шагнуть к ней, прижать к себе, спрятать её слёзы в своём плече, сказать: «Да, ты мой дом, ты всё», – и забыть про всё остальное. Но он знал: если он сейчас сделает этот шаг, он уже не сможет остановиться. И тогда рухнет не только его мир.

– Я не боюсьсебя потерять, – тихо, почти шёпотом, произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выковывал их из чего-то раскалённого и острого. – Я уже потерял. Потерял ту часть себя, которая могла бы спокойно уйти, не оглядываясь.

Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы договорить то, что разрывало его изнутри.

– Твой долг, Линна, быть здесь, с твоим народом, в твоём королевстве, со своим отцом. Ты – единственная у него дочь и наследница. Что станет с ним, если ты уйдёшь? Что станет с королевством, если его сердце улетит вслед за звёздами? Они не поймут. Они не простят. Они скажут, что ты предала их ради чего-то, что им не дано увидеть.

Линна закусила губу, пытаясь удержать новый поток слёз, но они всё равно катились, и она не вытирала их, будто хотела, чтобы он видел, как ей больно.

– А кто я? – продолжил Алор, и в его голосе прозвучала такая горькая ирония, что Линна невольно вздрогнула. – Я даже не рихтэн. У меня нет ни титула, ни рода, ни герба в этом мире. Здесь у меня нет прошлого, которое я могу открыть этому миру, не вызвав страха. Да, у меня есть сила… но этого мало, чтобы стать тем, кто достоин стоять рядом с принцессой. Примет ли меня твой отец? Примет ли меня твой народ?

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни высокомерия, ни самобичевания, только голая, неприкрытая правда.

– Ты думаешь, я не хочу этого? Ты думаешь, мне не хочется схватить тебя, унести туда, где нет ни королей, ни церемоний, ни взглядов, которые режут, как ножи? Хочу. Каждый день. Каждую ночь. Но я смотрю на тебя и понимаю: ты не создана для тени. Ты создана для света. Для того, чтобы на тебя смотрели и восхищались. Чтобы твой отец мог гордиться, а народ – верить, что у них есть будущее. И я не хочу, чтобы ты однажды посмотрела на меня и сказала: «Из-за тебя я потеряла всё». Нет, Линна. Я не возьму тебя собой в неизвестность. Твой мир – здесь. Здесь твой дом, твой народ, твой отец, которому ты нужна.

Линна шагнула ближе, будто хотела прорваться сквозь ту невидимую стену, которую он сам между ними воздвиг. Её пальцы дрожали, но она не прятала рук, напротив, тянулась к нему, как тянутся к огню в ледяной темноте.

– Пройдёт время, и ты забудешь меня, – продолжал Алор, не повышая голоса, но каждое слово падало в тишину, как камень в тёмную воду, и круги от них расходились по всему её существу. – Ведь я не знаю, Линна, куда я полечу. Не знаю, придётся ли мне нырнуть в тот чёрный туннель, и сколько времени будут длиться мои поиски и путешествие. Как течёт время… сколько световых лет придётся преодолеть.

Он стоял перед ней в полумраке, и фонарики, висевшие среди лиан, бросали на его лицо разноцветные блики, и в этом свете он выглядел так, будто держал на плечах целый мир и боялся пошевелиться, чтобы не уронить.

Линна закрыла глаза. Слёзы текли, но она не вытирала их. Она просто стояла и дышала, и в каждом вдохе был его запах, и от этого было только больнее.

– Ты хотя бы скажи мне, – прошептала она, не открывая глаз. – Скажи, что ты чувствуешь. Не «не могу», не «не должен». Просто… правду. Одну правду. Одну. За всё это время.

Тишина. Долгая, тяжёлая, будто весь парк замер, ожидая его ответа.

– Я люблю тебя, – произнёс он тихо, и эти слова прозвучали не как признание, а как выдох мужчины, который слишком долго задерживал дыхание и наконец отпустил его, будто боялся, что, если произнесёт их громче, они рассыплются, как пепел. – Вот правда. Одна правда. За всё время. И именно поэтому я не могу остаться.

Тишина, которая последовала за этими словами, была не пустой – она была густой, тяжёлой, как воздух перед грозой, и Линна чувствовала, как она давит на плечи, как она заполняет каждый уголок этой ниши в лабиринте, где они стояли, и некуда было деться ни от неё, ни от его взгляда, который был сейчас таким открытым, таким беззащитным, что больнее всего было не то, что он сказал, а то, как он на неё смотрел.

– Ты говоришь, что любишь меня, – прошептала Линна, и её голос стал тише, но от этого не слабее, скорее наоборот, в нём появилась та обнажённая, звенящая сила, которая бывает только у тех, кому больше нечего терять. – Но разве любовь – это когда ты решаешь за другого, что для него лучше? Разве любовь – это когда ты уходишь, даже не дав мне права выбрать? Ты говоришь «люблю» и тут же решаешь за нас двоих. А меня ты спросил, чего я хочу?

Алор сжал кулаки, и костяшки побелели. Он хотел бы солгать, хотел бы сказать: «Да, любовь именно такая», чтобы оправдать свою решимость, чтобы поставить точку, чтобы уйти и не оглядываться. Но не смог. Потому что она была права, и эта правда горела в нём сильнее, чем любое желание.

– Я готова всё бросить и полететь с тобой, – сказала Линна, и её голос не дрогнул, будто она произносила не дерзость, а самую простую, самую честную вещь на свете. – Да, я молода, мне всего восемнадцать. Но не думай, что я наивна и не понимаю, о чём говорю и какое принимаю решение. Я отдаю себе отчёт. Каждый день, каждый час, каждое мгновение, когда смотрю на тебя и думаю: вот он, вот тот, ради кого стоит рискнуть.

Она шагнула ближе, и фонарик над её головой мигнул, и в его свете её глаза блеснули не слезами, а чем-то более упрямым, более живым.

– Я люблю королевство, отца, народ, – продолжила она, и каждое слово звучало твёрже предыдущего. – Но иногда мне кажется, что я рождена для чего-то большего. Меня всегда тянуло в небо. Ещё до того, как ты появился, ещё до того, как я узнала, кто такие рихтэны и крылья и звёзды, я стояла на башне и смотрела вверх, и что-то звало меня, что-то, чему я не могла дать имя. А теперь я знаю имя. И ты его носишь.

Алор стоял неподвижно, будто каждое её слово вбивало в него гвоздь, и он боялся пошевелиться, чтобы не разорвать собственную кожу. Он смотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждый отблеск фонариков в её глазах, каждую слезинку, что дрожала на ресницах, но не падала, будто и она держала их из последних сил, не желая плакать перед ним, не желая давать ему ещё один повод сказать «ты слишком молода».

– Думаешь, я хочу выйти замуж за Фэрриса или другого принца? – спросила она, и в её голосе мелькнула такая горечь, что Алор невольно вздрогнул. – Жить во дворцах, эти бесконечные церемонии, ритуалы, придворные, которые улыбаются тебе в лицо и шепчут за спиной? Сидеть на троне, вышивать гобелены, рожать наследников и делать вид, что мне достаточно этого? Я хочу свободы, Алор. Не трона, не короны, не шелков. Свободы. И ты единственный, кто может мне её дать.

Алор закрыл глаза. Ему хотелось сказать, что свобода – это не всегда полёт, что иногда свобода – это умение остаться там, где тебя любят, и не бежать от того, что тебя держит. Но он знал: она говорила не о бегстве. Она говорила о выборе. О праве выбирать, которое он забирал у неё каждый раз, когда говорил «я не могу» или «тебе лучше здесь». Ведь он тоже хотел свободы, и сделать свой выбор. Не за этим ли он летел на Аэлуру?

Он открыл глаза, взял её за плечи – мягко, но твёрдо, будто хотел удержать её на месте, чтобы она услышала каждое слово, которое он собирался произнести.

– Любовь, Линна, – это когда я не хочу, чтобы ты платила своей судьбой за моё желание держать тебя рядом, – произнёс он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни высокомерия, ни желания победить в споре, только горькая, выстраданная правда, которая досталась ему дорогой ценой. – Если я возьму тебя с собой, я украду у тебя трон. Украду у твоего отца дочь. Украду у твоего народа наследницу. И, может быть, сегодня, сейчас, в эту ночь, ты будешь счастлива. Может быть, ты будешь счастлива месяц, год, пять лет. Но однажды ты посмотришь на меня, и в твоих глазах я увижу не любовь, а вопрос: «А что, если бы я осталась?» Не упрёк, не злость – вопрос. Тихий, страшный, который ты будешь задавать себе каждый раз, когда увидишь звёзды, каждый раз, когда вспомнишь отца, каждый раз, когда не услышишь, как в твоём королевстве играют свадебный марш, но не для тебя. И этот вопрос убьёт меня. Медленнее, чем любой клинок. Потому что я буду знать, что это я вложил его тебе в душу.

Его руки дрожали на её плечах, и он не мог это скрыть – не от неё, которая чувствовала каждую вибрацию его пальцев, как чувствуют дрожь земли перед землетрясением.

– Ты говоришь, что хочешь свободы, – продолжил он тише, и голос его стал не жёстче, а мягче, и от этой мягкости было только больнее. – Но свобода – это не моя рука, которая тянет тебя за собой. Свобода – это когда ты выбираешь сама, без оглядки на меня, без оглядки на то, что я могу уйти. И если ты выберешь остаться – это тоже свобода. Не меньшая, чем полёт.

Линна покачала головой, и слёзы наконец упали – одна, вторая, третья, – тихие, без всхлипов, будто она уже перешагнула через ту черту, за которой плачут от бессилия, и теперь плакала от чего-то другого: от нежности, от усталости, от понимания, что он прав и неправ одновременно, и что в этом пространстве между его правотой и её правдой нет места, где они могли бы встретиться – не сейчас.

– Ты прячешься за моим будущим, – прошептала она, и в этих словах не было злости, только тихая, безжалостная ясность. – Ты говоришь «я боюсь за тебя», но на самом деле ты боишься за себя. Боишься, что если останешься, то уже не сможешь уйти. Боишься, что я окажусь сильнее твоего долга. И ты прав. Я окажусь. Потому что я уже сильнее. Я люблю тебя – и не боюсь этого. А ты боишься. И это единственная правда, которую ты не хочешь признать.

Алор разжал руки на её плечах и отступил на шаг, и в этом шаге была не победа, а сдача – не ей, а себе, тому в себе, что всё ещё пыталось держаться за «не могу», «не должен», «так правильно».

Он не ответил. Потому что она была права. И он это знал. И именно поэтому молчал.

Где-то в парке снова заухала сова, и Линна подумала, что эта птица единственная в этом саду, кто не врёт, не прячется и не боится. Просто живёт. Просто летает. Просто есть.

Линна опустила голову, и прядь волос упала ей на лицо, скрывая слёзы, но не могла скрыть дрожь в плечах. Она стояла перед ним, такая хрупкая и в то же время такая упрямая, что у него сжималось сердце, будто кто-то медленно скручивал его в тугой узел, и каждый виток отзывался болью.

– Я улетаю, – сказал он, и голос его прозвучал ровно, без надрыва, будто он уже тысячу раз отрепетировал эти слова в тишине своих ночей, чтобы не выдать, как тяжело их произносить. – Ты в безопасности, как и королевство. С вами рихтэны. Моя клятва твоему отцу выполнена.

Линна не вскрикнула, не заплакала, не бросилась к нему, не стала хватать за руки. Она просто кивнула, будто давно ждала этих слов.

– Когда?

– На рассвете. С королём я переговорю.

Алор посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни холодности, ни отстранённости, только горькая честность, от которой становилось не по себе, потому что она была слишком настоящей, слишком острой.

– Я не знаю, Линна, – тихо продолжил он. – Не знаю, в какой галактике нахожусь. Я провалился сквозь чёрную дыру, и если я полечу, то буду лететь вслепую, ориентируясь по звёздам, которых не узнаю. Может, я найду дорогу. А может, нет. И тогда те, кто ждёт меня там, за звёздами, так и будут стоять у порога, смотреть в небо и надеяться, что я вернусь. Они будут надеяться даже тогда, когда надежда уже станет болью.

– Тогда зачем? – прошептала она, и в этом вопросе не было упрёка, только искреннее, обнажённое непонимание, будто она пыталась разглядеть в его решении хоть крошечный просвет, куда могла бы проскользнуть её надежда.

– Потому что я должен попытаться, – ответил он, и каждое слово давалось ему тяжело, будто он выталкивал их из себя, преодолевая сопротивление собственной души. – Потому что там есть те, кто меня ждёт. Мои родные. Мой народ. И я не могу просто стереть их ожидание, как пыль с камня. Не имею права.

Он сделал паузу, подбирая слова, которые не ранили бы сильнее, чем уже ранило само прощание.

– Благодаря тебе я понял, что такое ответственность, долг, любовь. Ты научила меня видеть не только звёзды, но и тех, кто остаётся на земле. У каждого из нас есть бремя, от которого мы не можем отказаться. Моё – там. Твоё – здесь. Но нас разделяет космос и время.

Линна подняла на него глаза, и в них не было ни ненависти, ни обиды, только тихая, горькая ясность, будто она наконец увидела всё целиком, без прикрас.

– Ты хочешь сказать, что не обещаешь вернуться? – спросила она спокойно, почти буднично, будто речь шла не о её сердце, а о чём-то далёком и неважном.

– Я не стану этого обещать, – твёрдо произнёс он, глядя ей прямо в глаза, не прячась. – Потому что не знаю, как течёт время по ту сторону чёрной дыры. Может, для меня пройдут годы, а здесь минует мгновение. Или, наоборот. Я не хочу давать тебе надежду, которая станет пыткой, если я не вернусь.

Она кивнула, будто принимая не только его слова, но и эту жестокую честность как дар – пусть и горький.

– Хорошо, – прошептала она. – Тогда просто скажи ещё одно. Скажи, что я была для тебя не просто долгом. Не просто той, кого нужно было охранять. Скажи, что хоть что-то из того, что было, между нами, было настоящим.

Алор шагнул к ней, но остановился, не решаясь коснуться, будто боялся, что одно прикосновение сломает его решимость.

– Всё было настоящим, – тихо, но твёрдо сказал он. – Каждый взгляд, каждое слово, каждый миг, когда я стоял у твоей двери и слушал, как ты смеёшься. Всё. Даже то, что я сейчас ухожу. Это тоже настоящее. Не потому, что я не люблю тебя. А потому, что люблю. И хочу, чтобы ты была счастлива. Не завтра. Не когда-нибудь. А всегда.

Линна закрыла глаза, словно пытаясь удержать в памяти его голос, его взгляд, эту минуту, когда он был ещё здесь, ещё принадлежал ей хоть немного.

– Тогда лети, – прошептала она, открывая глаза и глядя на него без упрёка, без слёз, с той тихой силой, которая рождается только из настоящей любви. – Лети и найди свой путь. И если, когда-нибудь ты сможешь вернуться – я буду здесь. А если нет… я всё равно буду помнить. И буду жить. Не ради тебя. Ради себя. Но с тобой в сердце. Лети и найди дорогу домой. И все равно знай: я тебя не забуду. Никогда.

Алор медленно протянул руку и коснулся её волос, так легко, будто боялся спугнуть её силу, её решимость, её свет.

– Спасибо, – тихо сказал он. – За то, что ты не умоляла меня остаться. За то, что дала мне уйти, не превращая это в предательство.

Он наклонился, поцеловал её в лоб – легко, как дотронулся бы до чего-то священного, затем коснулся её щеки, провёл большим пальцем по скуле, и на мгновение они застыли так, будто время остановилось.

И отступил. Один шаг. Два. И каждый шаг был как рана.

А потом он развернулся и ушёл, растворяясь в предрассветной дымке, среди мерцающих фонариков, которые уже не казались волшебными – они просто освещали пустую аллею, по которой он уходил туда, где его ждали звёзды и долг.

Линна осталась одна. Прислонившись к кустам, с губами, которые всё ещё хранили вкус его поцелуя, и сердцем, которое только что научилось любить и потерять в один и тот же вечер.

Где-то в глубине парка заухала сова, и Линна слабо улыбнулась сквозь слёзы. Она не смотрела ему вслед. Она знала: если посмотрит, то не выдержит. Вместо этого она подняла голову к небу, где последние звёзды ещё не погасли, и прошептала в тишину:

– Лети. Пусть звёзды будут к тебе добры.

Линна вытерла щёки от слёз, расправила подол, пригладила волосы и пошла обратно, к свету, к музыке, к шуму бала, который даже не подозревал, что в его тёмном углу только что родилась и чуть не умерла целая вселенная.

Глава 32

Рассвет подкрался к дворцу тихо, будто боялся спугнуть последние мгновения прощания. Небо наливалось бледно-розовым, переходящим в золото, и первые лучи скользили по шпилям, по мозаичным плиткам, по статуям, которые за ночь успели покрыться росой. Воздух был прохладным, звенящим, и в нём чувствовалось что-то новое, словно мир, затаив дыхание, ждал, когда начнётся следующий отсчёт.

А в своих покоях Линна лежала в постели с открытыми глазами. Она не спала остаток ночи, а смотрела в потолок, слушала, как за окном шепчет ветер, ловила каждый звук – шаги в коридоре, тихий голос стражника, скрип половиц. И знала: в этот самый момент Алор говорит с королём, закрывает последнюю страницу той истории, где он был её телохранителем.

– Ты исполнил клятву, – произнёс Велдор, и голос его звучал не как приговор, а как освобождение. – Твой долг перед нами закрыт. Ты защитил то, что было доверено, и сделал это не ради наград, а потому что таков твой путь.

Алор склонил голову не в поклоне, а в признательности.

– Спасибо, что позволили мне быть здесь, – тихо ответил он. – И спасибо, что не стали просить остаться. Ну… и не казнили меня в своё время, и не отдали в цирк, – пошутил он, и в этой шутке была не дерзость, а лёгкая, горьковатая благодарность за то, что его когда-то не сломали.

Король едва заметно улыбнулся с той тихой гордостью, которую испытывают, когда отпускают того, кто стал за короткое время дорог.

– Я не стану просить, – сказал он твёрдо, но мягко. – Потому что знаю: если ты останешься не по своей воле, ты перестанешь быть тем, кем ты есть. А я видел тебя в деле. Этого достаточно. Пусть твой долг теперь будет там, где твоё сердце. И я не стану спрашивать, куда ты пойдёшь.

Алор не стал ничего отвечать и даже не кивнул. Просто принял эти слова короля как дар – не громкий, не блестящий, но самый ценный: право уйти, не чувствуя себя предателем.

Он покинул дворец, не оглядываясь. У ворот стражники почтительно расступились, капитан гвардейцев хлопнул его по плечу и пожелал доброй дороги. Алор поднял взгляд к небу, где звёзды уже растворялись в свете нового дня, теряя свою ночную силу. Он не оглядывался на дворец, не искал в окнах знакомый силуэт. Он знал: если увидит её, даже на мгновение, вся его решимость рассыплется, как песок под ветром.

– Пора, – сказал он, и рихтэны, ждавшие чуть поодаль, кивнули, понимая без слов.

Но они не стали взмывать в небо. Вместо этого парни пошли рядом с Алором по узкой тропе, петлявшей между кипарисами, вниз, к реке, туда, где в гроте был корабль.

А Линна всё лежала в своей постели, теперь уже зажмурившись, сжав в пальцах край одеяла, как будто это могло удержать её от того, чтобы вскочить, выбежать, догнать. Она надеялась, что он зайдёт к ней. Тихо постучит, войдёт, скажет хоть слово, хоть «прощай», хоть «я должен», хоть «я вернусь». Или вовсе ничего не скажет, просто встанет у двери, посмотрит на неё, и она поймёт: он остаётся.

Но была тишина. Только где-то далеко пропел петух, да скрипнула дверь в коридоре. И эта тишина была громче любого крика.

Линна лежала так до тех пор, пока к ней не пришли фрейлины вместе с мадам Бёрн, чтобы подготовить её к утреннему туалету. Они вошли, болтая, перешёптываясь, обсуждая, кто из гостей уехал, кто задержался, какие ленты лучше подойдут к её платью для прощального завтрака.

– Ваше Высочество, вы сегодня такая бледная! Может, чаю с мёдом? Или лучше сразу с капелькой настойки? Говорят, после бала все принцессы немного… не в себе, – щебетала одна из фрейлин, ловко расправляя складки на платье.

Мадам Бёрн окинула Линну строгим взглядом, но в нём было не осуждение, а забота, такая, какая бывает у тех, кто привык скрывать чувства за строгостью.

– Не волнуйтесь, Ваше Высочество, – тихо сказала она, наклоняясь ближе, чтобы застегнуть брошь. – День будет хлопотным, но вы справитесь.

И именно от неё, Линна и узнала правду, не сразу, не в лоб, а между делом, когда речь зашла о том, кого сегодня стоит ожидать на завтраке.

– Алор покинул дворец, – спокойно произнесла мадам Бёрн, будто это была самая обычная новость, вроде погоды или меню. – Его провожают рихтэны. Теперь вас незачем охранять так тщательно: угроза миновала, а ваш телохранитель исполнил свой долг.

Слова прозвучали буднично, но ударили точно в сердце. Линна почувствовала, как у неё похолодели пальцы, а в горле встал ком, который она не могла проглотить.

– Он… ушёл? – переспросила она, и голос её прозвучал слишком ровно, слишком тихо, будто она боялась, что если скажет громче, то заплачет.

– Да, Ваше Высочество. Час назад.

Фрейлины продолжали суетиться, не замечая, как побледнела принцесса, как она вцепилась пальцами в ткань платья, будто искала опору в чём-то материальном, в чём-то, что не могло исчезнуть.

«Час назад».

Не на рассвете, как он говорил, а всего лишь «час назад». И даже не зашёл к ней.

Линна кивнула, не глядя ни на кого.

– Хорошо, – прошептала она, а потом чуть громче: – Хорошо. Значит, сегодня мы будем с гостями и прощаться с теми, кто уезжает.

Мадам Бёрн на мгновение задержала взгляд на её лице, будто хотела что-то добавить, но не стала. Просто наклонила голову в едва заметном кивке и отошла, давая фрейлинам закончить сборы.

Когда дверь за ними закрылась, Линна наконец позволила себе выдохнуть. Она подошла к окну и распахнула створки. Утренний, свежий воздух ворвался в комнату, и она посмотрела вдаль. Где-то там, за горизонтом, улетал её Алор. Её несбыточная мечта, та, что вспыхнула так ярко, что ослепила, и погасла так быстро, что оставила после себя не пустоту, а шрам, который будет напоминать о себе каждый раз, когда она поднимет голову к небу.

Он был первым мужчиной, который подарил ей ошеломляющий поцелуй, такой, от которого мир на мгновение перестал существовать, остались только его руки, его голос, его дыхание. Он был первым, в кого она влюбилась, познав это чувство не как лёгкое волнение, а как бездну, в которую хочется падать снова и снова. И теперь эта бездна стала частью её: не грузом, но опытом, не раной, а силой, которую она научится использовать.

Она постояла у окна ещё минуту, позволяя ветру остудить горячие щёки, а потом закрыла створки, и покинула покои.

А во дворце жизнь текла по-прежнему, но словно в замедленном ритме. Кто-то из гостей всё ещё нежился в постели, отходя после бала, а кто-то уже вовсю бодрствовал. Линна же брела по залам, механически отвечая на поклоны, принимая благодарности, прощаясь с теми, кто уезжал. Её движения были плавными, лицо спокойным, и никто не догадался бы, что внутри неё всё дрожит, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Она кивала, улыбалась, говорила нужные слова, но делала это так, словно наблюдала за собой со стороны, будто настоящая Линна осталась где-то в саду, в той зелёной нише, где ещё пахло ночными цветами и его запахом.

Принц Фэррис пытался подойти к ней несколько раз, но она каждый раз находила предлог ускользнуть: то вспомнила о забытом письме, то о том, что мадам Бёрн ждёт её в гардеробной, то еще много причин лишь бы не оставаться с ним наедине.

Наконец, когда коридор стал свободнее, а голоса в дальнем зале затихли, Линна тихо выскользнула через боковую дверь, миновала сад, где фонарики уже погасли, и дошла до маленькой беседки, увитой плющом. Здесь её никто не мог увидеть: ни фрейлины, ни зоркое око мадам Бёрн. Плющ сплетался над крышей, образуя зелёный купол, и внутри было полутемно, прохладно, и пахло влажной землёй и старыми листьями.

Она села на скамью, опустила голову, и плечи её наконец дрогнули. Слезы пришли не сразу, сначала было только оцепенение, а потом, когда оно растаяло, нахлынула боль, такая острая, что Линна прижала руку к груди, будто хотела удержать сердце, которое рвалось вслед за ним.

– Я справлюсь, – шептала она сквозь слёзы, будто убеждая не мир, а себя. – Я останусь здесь. Я буду хорошей наследницей. Я буду улыбаться, принимать решения, слушать доклады, устраивать приёмы… и никто не узнает, что каждый раз, глядя на небо, я буду искать его след.

Ветер шевельнул плющ, и несколько листьев тихо упали на скамью. Где-то неподалёку пропела птица – весело, беззаботно, так, будто в мире не было никакой боли, никакого прощания, никакого разбитого сердца.

Линна глубоко вздохнула, вытерла слёзы рукавом и подняла голову. Солнце уже стояло высоко, заливая сад золотым светом, и даже беседка не могла спрятать этот свет. Он проникал сквозь листву, ложился пятнами на доски, на её платье, на её руки. И в этом свете было что-то упрямое, что-то жизнеутверждающее, будто мир говорил: «День продолжается. Даже если тебе больно, день продолжается».

– Ладно, – тихо сказала она, выпрямляясь и расправляя плечи. – День продолжается.

Она встала, отряхнула платье, пригладила волосы и вышла из беседки. Плющ сомкнулся за её спиной, скрывая то место, где она позволила себе быть слабой. Теперь она снова была принцессой и не потому, что хотела казаться, а потому, что знала: это тоже часть её силы.

* * *

Линна шла по аллее в сторону дворца, рассеянно касаясь пальцами прохладных листьев, и вдруг услышала тихие всхлипы, будто кто-то пытался плакать беззвучно, но не получалось. Звук царапнул по сердцу, и она замерла, прислушиваясь.

Она пошла на звук, раздвинула густые лианы, и перед ней открылась маленькая ниша, скрытая от чужих глаз: старая каменная скамья, плющ, цепляющийся за стену, и на скамье сгорбившаяся фигурка.

Это была Изабель. Её мягкие каштановые волосы рассыпались по плечам, карие глаза покраснели от слёз, а в каждом движении сквозила такая беззащитная усталость, что у принцессы сжалось сердце.

Линна невольно вспомнила, как всё начиналось. Ей было шестнадцать, когда к ней привели Изабель – милую, спокойную, образованную молодую женщину тридцати лет. Она была не красавицей, но в ней было что-то, что притягивало взгляд. Изабель была средней дочерью графа Линдона, из старинного, но обедневшего аристократического рода. Изабель выдали замуж совсем юной, но она рано стала вдовой. При этом она была не просто воспитанной, она была тонко чувствующей, тактичной, остроумной и, к удивлению, многих, искренне любила шахматы.

Линне она нравилась. Но в те годы сама Линна была вздорной, взбалмошной, жила порывами и капризами. Ей хотелось шумных игр, весёлых сплетен, беготни по коридорам с фрейлинами. Изабель не вписывалась в этот вихрь: она не бегала, не смеялась над пустяками, не пыталась угодить любой ценой. И вскоре мадам Бёрн вместе с советником Грачем решили, что Изабель не справляется с ролью фрейлины принцессы и не вписывается в её круг.

Вместо неё назначили яркую, весёлую, молодую Милену – дочь придворного лекаря. Она была как вспышка: шумная, живая, дерзкая. Линна с ней не поладила сразу, но Милене это было безразлично: её манил не круг принцессы, а сам король. А король в тот момент был увлечён Изабель и их тихими, спокойными вечерами. Их всё чаще видели вместе. И многие отметили, что король был спокоен и даже счастлив.

Линна не раз замечала, как теплеют его глаза, когда он смотрит на Изабель. В них появлялось что-то редкое – покой, будто после долгих штормов он наконец нашёл тихую гавань. И в эти моменты она думала: «Вот оно. Вот то, что ему нужно».

Но потом вмешалась Милена, а когда почувствовала, что теряет своё влияние на короля, то начала действовать тоньше. Она не ссорилась с Изабель, напротив – была с ней мила, учтива и даже приветлива. Но в этой учтивости звенело что-то острое, как лезвие под шёлком. Линна видела, как Милена наращивает своё влияние на отца, как ловко подбрасывает ему сомнения, как будто между делом замечает: «Ах, Ваше Величество, Изабель такая тихая… А вдруг ей нечего сказать? Вдруг она просто умеет молчать?» И видела печальный взгляд Изабель, который та тут же прятала, будто стыдилась самой своей грусти.

Но Линна никогда не вмешивалась. Считала, что это папины дела, его сердце, его выбор. Пусть разбирается сам со своими фаворитками. Но со вчерашней ночи в принцессе что-то изменилось.

– Изабель? Что случилось? – спросила она, останавливаясь перед скамьёй.

Та вздрогнула, торопливо вытерла глаза и попыталась улыбнуться, но вышло жалко, натянуто.

– Ничего, Ваше Высочество. Просто… погода сегодня такая… грустная.

Линна прищурилась. Она слишком хорошо знала этот взгляд, когда пытаются спрятать боль за пустяками.

– Тебя Милена обидела?

– О, нет, что вы! – засуетилась Изабель, но голос дрогнул.

– Тогда почему ты плачешь? – Линна шагнула ближе, вгляделась внимательнее… и вдруг заметила: ладонь Изабель непроизвольно прижата к животу, чуть ниже талии. Жест был почти незаметен, но Линна его знала, она видела у женщин двора, которые носили под сердцем новую жизнь.

Внутри всё замерло, а потом забилось быстрее.

– Ты беременна, – тихо сказала Линна, не спрашивая, а утверждая. И села рядом с ней на скамью, так близко, что их плечи почти касались.

Изабель побледнела, потом покраснела, и слёзы хлынули с новой силой.

– Да, – прошептала она. – Ваше Высочество, простите меня… Я не хотела… Я не планировала…

– А папа? Он знает?

Изабель покачала головой, и в этом жесте было столько страха и стыда, что Линна вдруг почувствовала, как у неё самой сжимается сердце.

– Он не знает. И я боюсь ему сказать. Он… он добрый, но я всего лишь его фаворитка. А он – король. Я не могу требовать…

– Не можешь требовать, – перебила Линна и вдруг улыбнулась так, как умела только она – с твёрдым намерением всё исправить. – Но я могу. Папочка женится на тебе. Вот увидишь. И ты ведь знаешь, что отец не разделяет терранцев на сословия, когда дело касается истинных чувств. По его рассказам, моя мама была дочерью придворного астролога, а не урождённой королевой. Наверное, поэтому я люблю звёзды, – пробормотала она, на миг поднимая взгляд к небу, где сейчас, среди бела дня, ни одной не было видно, но Линна будто всё равно их чувствовала, знала, что они там, за пеленой облаков. – Они у меня в крови, как и вера в то, что любовь важнее титулов.

Изабель подняла на неё полные слёз глаза и в них плескались одновременно страх и робкая, почти стыдливая надежда, словно ей было неловко принимать такую смелость из чужих рук.