Текст книги "Кольцо с шипами Карина Рейн (СИ)"

Автор книги: Карина Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

– Ева. – Её имя срывается с моих губ как обвинение, но я даже не стараюсь казаться милой или дружелюбной. – Что вам нужно?

Она как-то сразу осекается – удивлена моей реакцией? – и всё же выглядит весьма довольной.

Только мне совсем не хочется знать причину.

– Мы с Демидом послезавтра плывём на его личной яхте, чтобы немного развеяться, и я просто хотела выразить своё сожаление о том, что вы не сможете составить нам компанию.

Вот как… Я здесь схожу с ума от тоски, как дура, и чувствую себя виноватой, а этот змей…

– Увы, из-за беременности я себя неважно чувствую, – притворно сочувственно качаю головой: даже если бы я была в отличном расположении духа, у меня не было никакого желания делить с этими двумя общие квадратные метры. – Демид так заботится обо мне и ребёнке, что боится меня даже на машине возить – какое уж тут плавание.

О том, что у Пригожина есть яхта, я, разумеется, ни сном, ни духом, но не признаваться же в этом… Победная улыбка на мгновение меркнет на лице соперницы, но этого мгновения хватает, чтобы я заметила её досаду.

– Что ж, поправляйтесь скорее, – улыбается сквозь зубы.

– Через восемь месяцев обязательно буду чувствовать себя легче, – мило улыбаюсь в ответ.

С лица Евы моментально слетает маска напускного дружелюбия; вместо неё я вижу лицо змеи, которая готова перегрызть мне глотку. Девушка презрительно фыркает и уходит в сторону тёмного автомобиля – «Мерседеса», если я не ошиблась с маркой; это лишь ещё больше убеждает меня в моей правоте относительно причины её появления здесь, и я с улыбкой машу ей на прощание, даже не сомневаясь в том, что она наблюдает.

Нет лучшего способа вывести противника из себя.

Спустить с поводка слёзы я позволяю себе лишь, когда автомобиль скрывается за поворотом; Ева не должна была видеть, что сумела меня задеть, но без свидетелей никто не может запретить мне плакать. Не знаю, что делать, и как относиться к этому всему; я чувствую себя преданной и разбитой и понятия не имею, где взять сил жить дальше. Возможно, случись это немного раньше, я была бы рада: у Демида была бы игрушка, которая отвлекала бы его внимание от меня, и я могла бы жить спокойно. Но спокойная жизнь, видимо, не для меня, раз я решила влюбиться в этого эгоиста. И злился он теперь, скорее всего оттого, что не получилось делать из меня дуру и спать одновременно со мной и с этой… Евой.

К горлу вместе с комком снова подступает тошнота; они буквально душат меня, и я останавливаюсь, привалившись к дереву, чтобы немного отдышаться. На самом деле, всё не так уж и страшно – раз я узнала о его интрижке сейчас, значит, ещё не всё потеряно. Было бы гораздо хуже узнать об этом, когда у нас уже появились бы дети, а я витала в облаках, радуясь, что смогла создать семью, которая была бы семьёй лишь для меня одной. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и стараюсь не думать о плохом; пусть мне и было больно, но эту боль можно пережить – в конце концов, я не первая обманутая женщина и вряд ли стану последней.

Достаю из сумочки зеркальце и с ужасом разглядываю размазавшуюся по щекам тушь и покрасневшие глаза, которые казались огнями светофора на побледневшем лице. Вытаскиваю влажные салфетки и избавляюсь от косметики, давая себе обещание в будущем никогда ею не пользоваться: больше не собираюсь подстраиваться под чьи-то идеалы.

Когда более-менее прихожу в себя, прячу зеркальце в сумке и снова возвращаюсь на тропинку; редкие прохожие косятся в мою сторону – неужели я так плохо выгляжу? – но я стараюсь не обращать на них внимания. Прохожу весь сквер насквозь и замечаю неподалёку палатку с овощами и фруктами; бегло просматриваю ассортимент, который никак меня не цепляет, а потом мои глаза натыкаются на лимоны – такие ровные и жёлтые, что я просто не могу пройти мимо. Покупаю целый килограмм и теперь уже целенаправленно топаю домой – хочется скрыться ото всех и просто побыть в одиночестве.

Отец встречает меня задумчивым взглядом, но, рассмотрев выражение лица, его собственное принимает озабоченный вид.

– Ульяна, дочка, ты в порядке? – подходит ко мне, складывая газету и роняя её на пуф. – Выглядишь бледной.

– Всё нормально, – отвечаю и старательно улыбаюсь.

Не собираюсь я здесь убиваться горем, когда некоторые собираются путешествовать на яхте со всем комфортом – и наверняка при этом злорадствуя.

Нет уж, не дождётесь!

Отношу лимоны на кухню, на ходу скидывая пальто, и высыпаю весь килограмм в раковину; старательно перемываю каждый фрукт и складываю на широкое блюдо, стоявшее здесь же, на тумбе. Когда все лимоны перемыты и вытерты, беру было в руки нож, но чья-то настойчивая ладонь меня останавливает.

– Что это ты удумала, ягодка? – слышу притворно возмущённый голос Анны Никитичны. – Работаешь на моей кухне? Отбираешь у меня единственную работу?

– Да мне просто захотелось лимонов, – смущённо улыбаюсь.

Этой женщине очень нравится чувствовать себя нужной – вон и папу откормила так, что он уже во все брюки влезает с трудом.

– Что за беда? Сказала бы мне, я бы мигом всё сделала!

Она берёт нож и ловко нарезает лимоны дольками – две штуки; под её удивлённым взглядом я хватаю первую дольку и с упоением кусаю так, будто это не лимон, а стакан чистой воды после долгого блуждания по пустыне. Не замечаю, как уминаю оба лимона, и с умоляющим видом снова смотрю на кухарку. Та как-то подозрительно щурится, но просьбу мою исполняет, а потом манит к себе пальцем стоявшего за моей спиной отца. Они пару минут о чём-то возбуждённо перешёптываются, а после у моего родителя глаза делаются размером с тарелку под второе.

Интересно, что такого сказала ему кухарка?

Чуть позже вечером, когда весь килограмм лимонов перекочевал ко мне в желудок, я блаженно заваливаюсь на диван перед камином – теперь это моё любимое место во всём доме. Поленья весело потрескивают, отгоняя мрачные мысли, и я просто сосредотачиваюсь на трепещущем пламени.

– Могу я поговорить с тобой? – слышу голос папы, который усаживается в кресло напротив.

Киваю, заинтригованная, и усаживаюсь поудобнее: судя по выражению его лица, разговор предстоит серьёзный.

– О чём ты хочешь поговорить?

– Как ты себя чувствуешь? – как-то осторожно интересуется, и я хмурюсь.

– Немного расстроена, а так вроде всё хорошо.

– А лимоны килограммами с каких пор ешь?

– Мне просто захотелось лимонов. Да в чём дело-то?

– Я хотел спросить, не связано ли это с тем, что ты беременна? – задаёт шокирующий вопрос и немного укоризненно улыбается. – Ну, то есть, я почти в этом уверен, но хочу знать, почему ты сразу мне не рассказала?

Хотела бы я что-то на это ответить, но слова буквально застряли в горле: что, если наша с Демидом ложь о моей беременности – не такая уж и ложь?

Мы солгали всем, сказав правду?

В голове моментально проясняется; самое главное, что до сегодняшнего дня я даже не думала связать свою постоянную тошноту с этим событием – лишь после вопроса папы всё встало на свои места. Но самый страшный вопрос был в другом – что теперь с этим делать? Смогу ли я поставить ребёнка на ноги одна, если Демид решит остаться со своей Евой? Нет, аборт однозначно отменяется, но как быть с Пригожиным? Рассказать или пусть и дальше живёт для себя любимого?

Как по мне, так он уже упустил свой шанс стать примерным мужем и отцом.

– Если честно, я об этом даже не думала, – отвечаю растерянно, и папа понимает, что для меня это такая же новость, как и для него. – Наверно, будет проще съездить в аптеку за тестом, чтобы знать наверняка.

– Я завтра планирую выбраться в город – могу заехать, – кивает папа.

– Не знаю только, говорить ли Демиду… – делюсь своими переживаниями.

– О, позволь, я избавлю тебя от сложных решений на сегодня, – счастливо улыбается родитель. – Я уже позвонил ему и поздравил папашу с этим счастливым событием.

Мой рот распахивается в немом возмущении, но обвинить отца в предательстве не успеваю: как раз в этот момент, словно в подтверждение его слов, в кармане моих белых брюк из креп-марокена вибрирует телефон.

Не нужно быть гением, чтобы догадаться, кто звонит.

Почти полминуты я борюсь сама с собой, не зная, что делать: поднять трубку и выслушать или игнорировать его до конца жизни. В конце концов, здравый смысл побеждает, и я тяну зелёную трубочку.

– Это правда? – слышу знакомый хрипловатый голос, и моё сердце болезненно сжимается.

– Я пока не могу говорить наверняка, – даю сухой невнятный ответ, но пусть будет благодарен и за это.

– Послушай… Давай не будем рубить с плеча, – говорит Пригожин на удивление тихим голосом, в котором я слышу открытую просьбу. – Подожди, пока я вернусь из поездки, и мы всё нормально обсудим, хорошо?

Лучше бы он не произносил последних слов, ей Богу, потому что я сразу вспомнила нашу «случайную» встречу с Евой; её «сожаления» по поводу того, что меня с ними не будет, и мои собственные представления о том, сколько времени они проведут наедине где-то в открытом море.

– Да, я слышала – Ева поделилась со мной вашими планами на выходные, – язвлю в трубку. – Понятия не имею, с чего она взяла, что меня это интересует…

– Ты виделась с Евой? – напрягается муж. – Что она от тебя хотела?

– Полагаю, что… ничего нового, – подвожу итог скорее для себя, чем для мужа. – В любом случае, меня не касается, где и с кем ты проводишь своё свободное время – у нас ведь не настоящий брак, а значит, и отчитываться мне ты не должен.

А ведь я была готова пойти дальше и стать настоящей семьёй для него.

– Ульяна…

Его голос звучит устало, будто ему на плечи давит невыносимо тяжёлый груз, но он свою участь не сам ли выбрал? Я не могу прощать его каждый раз, как ему захочется «свернуть налево», и сидеть в итоге у разбитого корыта. Он сможет принимать участие в воспитании нашего ребёнка и проводить с ним сколько угодно времени, но я не останусь в его жизни – даже если он не даст мне развода.

– Не думаю, что сейчас мы сможем нормально общаться, – перебиваю его. – Плыви со своей Евой хоть на край света, мне всё равно. Благословляю вас обоих.

Разрываю связь раньше, чем он начнёт возражать или давить на мою жалость – я знаю, что мужчины могут всё на свете, когда им это нужно – и отключаю телефон. Чего доброго, он начнёт настойчиво названивать, и в итоге получится лишь новая ссора вместо адекватного разговора. Мне не хочется видеть его ни до, ни после круиза, но он прав – мы должны обсудить все варианты возможного будущего, потому что теперь отвечаем не только за себя.

И почему с каждым днём всё становится только сложнее?

Пока я рассуждаю на темы, которые далеки от моего понимания, в гостиную заглядывает Анна Никитична; она приносит подушку, которую подкладывает мне под ноги, и я с удивлением осознаю, что так лежать гораздо удобнее.

– Это у тебя ещё живота не видно, – довольно улыбается кухарка. – Вот подрастёт ребёночек, сразу оценишь мои советы – я ведь троих подняла на ноги!

– А что ваш муж? – срывается с языка прежде, чем я успеваю подумать.

Ну, хорошо, может, это было и не совсем необдуманно – возможно, подсознание уже искало любую информацию относительно того, насколько тяжело воспитывать ребёнка в одиночку.

– Мой благоверный скончался от рака лёгких почти сразу после рождения сыновей, – удручённо цокает языком женщина, и я мысленно даю себе затрещину: что, если я разбередила старую рану? Но Анна Никитична неожиданно начинает злиться. – Говорила ведь этому дураку – бросай курить! Ни в какую! Ну и вот уже третий десяток в могиле, детей сиротами оставил…

Она продолжает что-то тихонько бубнить себе под нос, топая в сторону кухни, но я уже не слушала: родить тройню и в одиночку вырастить их – это целый подвиг в моих глазах. Конечно, женщина женщине рознь – одна может пятерых воспитать и остаться активной и жизнерадостной, а другая и после одного весь белый свет ненавидеть. Но всё-таки её слова вселили в меня немного уверенности: раз она смогла – я тоже сумею.

Главное, не расклеиваться.

Всю ночь я ворочалась с боку на бок и не могла заснуть, то и дело прикладывая руку к животу с едва ощутимым холмиком: и как я раньше его не заметила? Неужели настолько зациклилась на своих чувствах, что чуть собственную беременность не проворонила? Хороша мама, ничего не скажешь – и ведь это ребёнок ещё не родился…

Снова мысленно произношу это слово, и вдоль позвоночника ползут мурашки: какой матерью я стану для своего ребёнка? Хорошей ли? У меня не было собственной мамы, и я не знаю, как смогу его воспитать и чему научить. Смогу ли я стать для него опорой? Смогу ли давать дельные советы, когда ему это будет нужно? Смогу ли поддержать в трудную минуту и придать сил двигаться дальше? Очень надеюсь, что родится мальчик, который характером будет похож на своего отца – вырастет таким же волевым и целеустремлённым и не станет распускать нюни, как его мать.

А если девочка? Что, если родится девочка, которая будет обречена на страдания – как я слышала, дочери часто повторяют судьбу своих матерей – что тогда? А если у неё при этом будет ещё и мой характер – вообще убийственная комбинация…

От противоречивых мыслей начинает раскалываться голова, и я укоряю себя, потому что всё это может не очень хорошо сказаться на ребёнке; вместо этого стараюсь думать о том, как буду заплетать дочери косы, или учить сына кататься на велосипеде – что угодно, лишь бы ребёнок был счастлив. Не замечаю, как тело расслабляется – наконец-то – и я проваливаюсь в спасительный сон.

На меня смотрят злые глаза Демида – точнее, не на меня, а на мой живот; рядом с ним стоит Ева и злорадно ухмыляется, всем своим видом показывая, что я проиграла эту схватку.

– Ты должна избавиться от него, – колет сотней иголок голос человека, которого я продолжаю любить, несмотря ни на что. – Ребёнок не должен расти без отца.

– Что это значит?! – требую ответа, но меня не слышат.

Пригожин разворачивается ко мне спиной и берёт Еву за руку; я всё ещё вижу её ехидную улыбку, когда мой муж уводит девушку за собой в темноту.

«Сегодня загублены жизни сразу троих человек», – с горечью осознаю.

Ева ведь замужем, и, хотя я не знакома с двоюродным братом Демида, мне кажется, он не заслуживает такого отношения.

Распахиваю глаза и резко сажусь на кровати; сбитые во сне простыни комком лежали в ногах, пижама прилипла к влажному телу, подушка была сырой от слёз. Сердце колотится как сумасшедшее, в голове звенит так, что закладывает уши, и от резко упавшего давления на мгновение проясняется зрение.

Это всего лишь сон.

Мне требуется несколько минут, чтобы отдышаться и прийти в себя; неосознанно кладу ладонь на живот, пытаясь удостовериться, что малыш всё ещё внутри меня, и облегчённо выдыхаю: нельзя забивать голову столькими мыслями, да ещё на ночь глядя. Насколько я знаю, переживания вредны для развития плода, а я только и делаю, что нервничаю и надумываю то, чего нет. Демид не мог намекать именно на такую сторону разговора; а даже если и мог, я ни за что не избавлюсь от своего ребёнка.

Пусть только заикнётся про аборт – эти последние слова будут выгравированы на его надгробии.

Бросаю взгляд на часы – половина пятого – и понимаю, что заснуть уже не получится; но вместо того, чтобы улечься обратно, я меняю постельное и бреду в ванную, чтобы освежиться. Тёплые струи приятно расслабляют и, как ни странно, отгоняют плохие мысли, и я окончательно успокаиваюсь. После душа на цыпочках спускаюсь на кухню, чтобы выудить из недр морозилки контейнер с мороженым; нахожу в кладовой связку чеснока и отрываю пару зубчиков, которые крошу в мороженое: в любой другой день меня бы стошнило от одного только вида такой мешанины, а сейчас очень захотелось.

Тут и тест никакой не нужен, мне кажется. Странно, что я раньше не поняла, что беременна.

Возвращаюсь в комнату и включаю небольшой телевизор, стоявший на полке; по СТС идут мультфильмы, так что я решаю, что это будет неплохой способ отвлечься от тревожных мыслей. Примерно через полтора часа, когда я уже успела с головой уйти в мультяшную реальность, на прикроватной тумбе завибрировал телефон – это сообщение. Я знаю только одного человека, который рискнёт писать или звонить в такую рань.

Демид.

«Через полчаса отплываю на яхте, сеть, скорее всего, будет недоступна. Как ты себя чувствуешь?»

Я на самом деле подумываю над тем, чтобы проигнорировать его, но он словно чувствует, что я не сплю, потому что буквально тут же получаю ещё одно:

«Пожалуйста, не молчи, я действительно хочу знать».

Ну что ж, пожалуй, это не совсем похоже на начало разговора о том, что я должна избавиться от ребёнка.

«Мы оба в порядке», – отвечаю и укладываю телефон экраном вниз на плед, расстеленный на кровати.

Пусть Пригожин будет благодарен и за это.

Я всё ещё злюсь на него – до скрежета зубов и болезненной пульсации в висках; как ему хватает наглости так в открытую говорить о том, что он будет недоступен? Как будто я и так не знаю, что ему будет не до нас с малышом, когда рядом есть эта белобрысая выдра! На секунду отвлекаюсь на свою реакцию на ребёнка: никогда не задумывалась всерьёз над тем, захочу ли их заводить – возможно, когда-то в далёком будущем, которое может и не наступить – но едва узнав о своём положении, приняла всё так, как будто это случилось с моего искреннего согласия. Отец рассказывал, что мама была в растерянности, когда узнала про свою беременность, и несколько дней банально не могла понять, что ей происходит. Не удивлюсь, если Ева сумеет усыпить бдительность Пригожина и тоже забеременеет от него – всё, лишь бы оставить его рядом с собой, не понимая, что без любви к женщине мужчину нельзя удержать ничем: ни детьми, ни кулинарными способностями, ни исключительными навыками в постели.

Даже думать не хочу о том, чем они сейчас занимаются.

Чувствую, как потихоньку поднимается температура – только заболеть мне не хватало для полного счастья! Я больше не могу думать только о себе, со вчерашнего вечера у меня прибавилось ответственности, так что долой из головы всё, что может меня разозлить или расстроить.

Когда за окном наконец занимается день, одеваю тёплый вязаный свитер кофейного цвета, вельветовые чёрные брюки – казаться в них толстой я не боялась да и плевать было на чужое мнение – и тёплые носки; волосы заплетаю в французскую косу, а лицо оставляю без макияжа – он мне больше не нужен, мне и так есть ради кого жить. Снова спускаюсь на кухню, где застаю папу со свежей газетой в руках – возобновил свою прежнюю привычку – и Анну Никитичну, которая уже успела состряпать завтрак.

– У нас что, будут гости? – спрашиваю, нахмурившись.

А иначе для кого столько еды? Здесь даже больше, чем было в прошлый раз для нас троих – меня, Демида и папы; помимо омлета с беконом был сыр с белой плесенью к кофе со сливками, небольшая кастрюлька манной каши – её я обожала с детства, как только Никитична узнала? – вареники с вишней и творожный пудинг.

– Нет, ягодка, – добродушно улыбается кухарка. – Тебе теперь за двоих есть надо, так что не стесняйся.

– Сомневаюсь, что ребёнку нужно такое количество углеводов с утра пораньше, – смеюсь, ковыряя вилкой омлет с парой ломтиков бекона на своей тарелке. – И вообще, разве у меня не должно быть какой-то особой диеты? Вдруг мне все эти вредности есть нельзя?

– Не говори глупости, дорогая, – отмахивается Никитична. – Натуральное мясо ещё никому не вредило.

– Твоя мама уплетала его сковородками перед твоим рождением, – предаётся ностальгии родитель, а я радуюсь, что снова слышу о маме.

Но в голове всё же делаю пометку, что, когда тест подтвердит моё положение, нужно будет обратится к гинекологу: вдруг у меня всё же будут ограничения в питании. Возвращаюсь в настоящее, в котором папа рассказывает Анне Никитичне о том, как ему пришлось помучится, исполняя причудливые запросы моей мамы, и в моё сознание закрадывается предательская мысль о том, что со своим ребёнком я вряд ли смогу делиться такими же радужными воспоминаниями: к тому моменту, как он родится, мы с его отцом уже, скорее всего, будем жить раздельно.

– Я уверена, Демид Дмитриевич станет хорошим отцом, – словно слыша мои мысли, роняет Анна Никитична. – А ты, ягодка, будешь хорошей матерью – вот увидишь!

Киваю, соглашаясь с её словами на сто процентов: Демид правда будет хорошим родителем

А вот мужем – нет.

Теперь у нас с ним дороги разные.

После завтрака возвращаюсь в комнату, чтобы переодеться, и беру в руки телефон; на экране отображаются пять пропущенных вызовов с одного и того же незнакомого номера. Хмурюсь, потому что вообще-то и не беру трубки с таких номеров, но сейчас что-то внутри заставляет меня нажать на кнопку перезвона.

– Компания «Меркурий», – оживает телефон голосом девушки. – Меня зовут Елена. Чем могу вам помочь?

Компания Демида?

– Да, у меня пять пропущенных звонков с этого телефона, – начинаю я, но девушка меня перебивает.

– Ульяна Николаевна? – напрягается моя собеседница; даю утвердительный ответ, и девушка вздыхает. – Слава Богу. Прошу прощения за такую настойчивость, но Демид Дмитриевич дал очень чёткие указания на ваш счёт… Вы не могли бы подъехать к нам в офис в ближайшее время?

Хмурюсь, пытаясь понять, что происходит, но ничего не получается: что Пригожин уже придумал? Подал на развод, но не хотел говорить мне об этом лично? Хорошо, если так – чем скорее мы с этим покончим, тем лучше.

– Хорошо, я сейчас приеду.

Первым делом, конечно, звоню Андрею, а после пытаюсь понять, что надеть; Елена не уточнила, что меня ждёт – официальная встреча или неформальный разговор – так что я просто надеваю кашемировое платье цвета кофе с молоком, колготки, укладываю волосы и делаю едва заметный макияж – просто чтобы не выглядеть совсем уж бледной. После надеваю кофейного цвета пальто, чёрные замшевые сапоги и такой же по цвету берет; в сумку-баул складываю на всякий случай все документы, которые могут понадобиться, и спускаюсь вниз как раз в тот момент, когда у ворот тормозит машина Андрея.

– Что-то случилось? – интересуется он, когда я сажусь радом. – У вас очень растерянный вид.

– Надеюсь, что ничего не случилось, – улыбаюсь, но улыбка выходит какой-то нервной.

– Вы ведь в курсе, что Демида Дмитриевича нет в офисе?

Киваю вместо ответа, потому что не уверена, что голос меня не подведёт: не хочу вспоминать, где и с кем сейчас развлекается мой муж.

Больше во время поездки Андрей не проронил ни слова – видимо, я выглядела растерянней, чем предполагала; я просто не могла понять, что такого важного мог сказать своим подчинённым Демид, что они с таким энтузиазмом просят меня приехать.

Вообще будет обидно, если он действительно со мной разводится и делает это не лично.

К тому времени, как мы подъезжаем к «Меркурию», меня уже немного трясёт от неопределённости; а когда у входа меня встречает та самая секретарша, которая в прошлый раз наградила меня презрительным взглядом, я уже не жду ничего хорошего.

– Здравствуйте, Ульяна Николаевна, – с вежливой улыбкой здоровается девушка, и я понимаю – она в курсе, что я жена Пригожина, иначе не вилась бы сейчас ужом и не лебезила со мной. – Прошу прощения за такую спешку, но лучше решить всё сейчас, иначе я потом получу от босса нагоняй.

Пока мы проходим через приёмный холл к лифтам, я начинаю злиться; не потому, что Демид всё рассказал своей секретарше, а за то, что именно ей доверил проводить со мной наверняка неприятную беседу: больше этой Елены меня бесила только Ева. Я снова оказываюсь в коридоре, ведущем в кабинет мужа, где была всего один раз – а ведь мечтала здесь работать… – и вхожу вслед за девушкой в небольшой конференц-зал. Радуюсь, что не в кабинет Демида, потому что воспоминания его рук на моём теле всё ещё были очень живы.

– Так что вас просил передать мне Демид? – не выдерживаю.

Только сейчас замечаю в её руках тёмно-синюю папку, которую она кладёт на стол рядом со мной.

– Эмм… Демид Дмитриевич сегодня утром уехал на важную встречу, – начинает девушка, а я брезгливо фыркаю: знаем мы, на какой он «важной встрече». – Он собирался поговорить с вами лично, когда вернётся, но что-то убедило его сделать это раньше.

– Да что сделать-то?

Она так и будет мямлить, испытывая моё терпение???

– Он хочет переписать на вас свою компанию, и нам нужна ваша подпись на соответствующих документах.

От неожиданности на минутку выпадаю из реальности: что он хочет сделать? Зачем мне его компания, если он собрался со мной разводиться? Хотя нет, он ведь ничего не говорил про развод, я сама его придумала… Всё это выглядит как-то странно: он две с половиной недели ходил злой, как демон, набрасывался на подчинённых, терял сделки, чтобы… Что? Отдать свою компанию мне – человеку, из-за которого он перестал быть похож сам на себя?

– Ничего не понимаю… – растерянно выдыхаю. – Зачем ему это понадобилось? Он что-нибудь говорил вам об этом? Не мог же он просто молча попросить вас уговорить меня поставить свою подпись!

– На самом деле, Демид Дмитриевич предвидел вашу реакцию, – робко улыбается она. – Он просил передать, что объяснит вам всё сразу, как только вернётся.

Вот как… Он думает, я захочу видеть его лицо после того, как узнала, с кем он едет? Весьма самонадеянно. Но его вот этот поступок с передачей мне фирмы вообще не влезал ни в какие рамки. Неужели он не мог приехать вчера в папин дом и просто сказать всё, что я должна была знать? Зачем все эти игры в кошки-мышки?

Но спорить с его секретаршей не собираюсь – она ведь всего лишь посредник между нами – поэтому просто ставлю свою закорючку там, где она показывает. После этого я получаю на руки одну копию документов, а вторую Елена уносит куда-то с собой; решаю не дожидаться её и спускаюсь на лифте вниз, неосознанно прижав ладони к животу: на душе отчего-то скребли кошки, а мне не у кого спросить совета. И пусть я всё ещё обижена, мне всё же хотелось поговорить с Пригожиным, а ребёнок стал ниточкой, связывающей меня с Демидом.

Какая ирония.

Звонить Андрею не хочется; вместо этого я выхожу из компании мужа и пешком топаю в сторону своего дома – проветрить голову. До него отсюда далековато, конечно – почти полтора часа ходьбы – но мне нужна эта передышка. Прячу документы в сумку и складываю руки на животе. Правильно ли я поступаю, отталкивая отца своего ребёнка? Он, возможно, спит с женой своего брата, но ведь ребёнок не виноват в том, что его матери не посчастливилось выйти замуж за человека, которому не важен никто, кроме него самого. Хотя с другой стороны, сохранять брак ради детей – это тоже глупо: дети всё равно такой жертвы не оценят.

Вытаскиваю телефон и набираю номер Пригожина, но вместо его голоса слышу женский, который оповещает меня, что «телефон абонента выключен или находится вне зоны обслуживания». Я помню, что Демид предупреждал меня о том, что будет недоступен, но я всё же чувствую, как к горлу подступает паника – вдруг с ним что-то случилось? Мне бы очень хотелось, чтобы его яхта пошла ко дну, прихватив с собой Еву, хоть так и нельзя говорить, но Демид при этом должен остаться невредимым и вернуться ко мне.

Наверно, это всё из-за беременности; раньше я никогда не была паникёршей, не желала никому зла и не плакала из-за таких пустяков, как отсутствие сети, а сейчас просто не могла остановить эти дурацкие слёзы. Чтобы как-то отвлечься от происходящего, звоню в частную поликлинику и записываюсь на приём к гинекологу: всё равно будет нужно становиться на учёт. После захожу в магазин, где покупаю несколько плиток белого шоколада, и продолжаю путь домой: нет нужды паниковать раньше времени.

Дома Анна Никитична, как может, отвлекает меня от мрачных мыслей смешными рассказами из того времени, когда она воспитывала троих сорванцов. В голову пытаются проникнуть воспоминания о том, что они выросли без отца, но я всеми силами гоню их от себя. Пока кухарка готовит обед, я растапливаю в небольшой кастрюльке шоколад, который хочется есть именно в таком виде, и Анна Никитична предлагает делать фруктовое «мороженое»: окунает в шоколад порезанные кружками бананы и яблоки и дольки мандарин и отправляет всё это в морозилку – застывать. Мне очень нравится эта её идея, и я весело провожу время, макая в шоколад ещё и оладушки – правда их я уплетала тут же.

– У тебя отличный аппетит, – улыбается кухарка, а я хмурюсь – не хотелось бы превратиться в толстушку. – Когда я вынашивала своих оболтусов, меня вообще выворачивало наизнанку от всего, кроме помидор, рыбы и лука – с тех пор я эти три продукта терпеть не могу.

Мы переглядываемся и начинаем смеяться; меня радует, что я могу есть всё то же, что и раньше: не хотелось бы остыть к таким вещам как оладушки, мороженое и фрукты, которые я теперь уплетала килограммами.

После обеда выхожу на задний двор; деревья всё ещё сбрасывали листву, готовясь к зиме, так что у здешнего садовника по-прежнему было много работы. Но так как мне запретили поднимать что-либо тяжелее бутерброда или тарелки с печёным картофелем, я даже не суюсь к нему с вопросом, нужна ли ему помощь. А он только и рад: наконец-то сумасбродная девчонка перестала отбирать у него работу. Я немного наблюдаю за его работой и перебрасываюсь с ним парочкой фраз, а после оставляю в покое и топаю в сторону небольшого прудика, искусственно созданного по просьбе Демида.

Едва его имя появляется в голове, как я снова чувствую приступ паники – намного сильнее, чем тот, что случился утром; усаживаюсь на скамейку здесь же и обзываю Еву последними словами: надо же было ей появиться в нашей с Пригожиным жизни в самый неподходящий момент! Ведь у неё есть своя семья, и муж наверняка её любит – зачем она влезла в чужую, где, к тому же, ждут ребёнка?!

На улице сижу до тех пор, пока не стемнело, и тело не продрогло до самых костей; знаю, что это не самая моя лучшая мысль за весь день, но сидеть в четырёх стенах я попросту не могу. По возвращении принимаю душ; сначала тело словно колет сотней иголок, а после я отогреваюсь. Захожу в свою бывшую комнату, где мы последний раз были с Демидом, и осматриваюсь: кровать аккуратно заправлена и пахнет чистым бельём; на диване в хаотичном порядке разложены разноцветные подушки. Не сдерживаюсь и заглядываю в шкаф; там, ровно распределённые по вешалкам, висят костюмы Демида. Провожу рукой по мягкой ткани одного из них и подношу рукав к носу – они всё ещё пахнут своим хозяином. Не замечаю слёзы по щекам оттого, как сильно соскучилась по его двусмысленным фразам и недовольным взглядам, и пулей вылетаю из комнаты вниз.

Чуть позже вечером снова пробую дозвониться до Демида.

Телефон снова молчит.

Я снова нервничаю.

Ближе к девяти часам мы с папой располагаемся в гостиной – он включает телевизор, чтобы посмотреть по региональному каналу передачу про охоту, а я беру в руки потрёпанную книгу Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». Я много раз читала её и посмотрела все вышедшие фильмы и всё равно не могла оторваться.