Текст книги "Кольцо с шипами Карина Рейн (СИ)"
Автор книги: Карина Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Сводничает, одним словом.
– Между прочим, я хочу кое о чём тебя попросить, – осторожно завожу разговор, обращаясь к Демиду, пока мы втроём изучаем меню.
– И о чём же? – не отрываясь от дела, равнодушно интересуется жених.
– Когда буду работать в твоей фирме – если ты меня наймёшь, конечно – я бы хотела оставить в тайне тот факт, что мы с тобой женаты. Не хочу, чтобы все думали, что эта должность досталась мне только потому, что я – твоя жена. И при обращении ко мне ты вёл бы себя так же, как и со всеми – словно я всего лишь одна из твоих подчинённых.
– Что за очередная ересь? – кипятится Демид. – Тебе так противна мысль о том, что мы с тобой женаты, что ты хочешь это скрыть? Мои работники достаточно хорошо меня знают, чтобы понимать, что я не нанимаю на работу кого попало и не делаю исключений даже для родственников. К тому же, тебе придётся там работать, а не красить ногти за рабочим столом, так что у тебя будет предостаточное количество возможностей доказать свой профессионализм. И для тебя же будет лучше, если мы больше не станем поднимать эту тему.
Демид закрывается от меня меню, и я понимаю, что разговор окончен.
За всё это время папа не проронил ни слова и вообще делал вид, что его здесь нет – в общем, в моей войне с будущим мужем он предпочитает отсидеться в окопе и быть Швейцарией.
Вздыхаю, откладывая меню в сторону, и отворачиваюсь к окну. В это время суток, когда улицы устланы полумраком, царила какая-то особенная атмосфера – таинственная, загадочная, располагающая к романтике и мечтанию, но только не тогда, когда ты выходишь замуж «по контракту» за напыщенного павлина, который сейчас сидит напротив, очень смахивая на кусок льда. Я в детстве частенько лазила на крышу по чердачной лестнице, чтобы наблюдать за тем, как солнце медленно тонет на горизонте, раскидывая по небу кровавое зарево. А теперь, когда я со всех сторон окружена заботами и проблемами, у меня совсем не осталось времени на такие приятные мелочи – будто кто-то взял ножницы и просто отрезал часть времени моих персональных суток.
Чувствую прикосновение чьей-то горячей ладони, которая обжигает даже сквозь плотную ткань бархата, и поворачиваюсь к её обладателю. Меня встречает пара тёмных глаза, в которых мерцают отблески ламп в люстрах, и я вопросительно приподнимаю бровь.
Ну не вслух же мне спрашивать, какого чёрта Демиду надо – только внимание папы привлекать.
В ответ на это глаза Демида обещают мне много и даже больше.
Вот только знать бы, что именно.
Стараюсь не зацикливаться на том, что мои щёки под его взглядом предательски краснеют, и трусливо прячу пылающее лицо за меню. С каждой секундой я всё больше ощущаю своё смущение и недвусмысленное желание Демида, и мне начинает казаться, что, подбрось в воздух топор, и он будет висеть – настолько наэлектризована атмосфера.
Обстановку разряжает подошедший официант, который сначала принимает мой заказ в виде салата из рукколы и шпината с тремя видами сыра, а после я примерно пару минут молча удивляюсь тому, насколько вместителен мужской желудок. Оно и понятно: когда привыкаешь круглые сутки работать – причём почти всегда в напряжении – вырабатывается зверский аппетит; ну и плюс Демид был здоровым мужчиной, а они в принципе склонны потреблять много пищи.
Тем более с такими габаритами.
После того, как нам приносят заказ, папа решает отвлечь всё внимание Пригожина на себя и целый час старательно интересуется делами его фирмы. Я стараюсь во всё это не вникать, потому что уже достаточно поздно, а я в последнее время слишком устаю из-за всей этой суеты, к которой совершенно не привыкла.
Для меня вообще характерен спокойный ритм жизни.
Иногда, когда вечерами из-за волнения подолгу не могу заснуть, то с ужасом представляю то, во что превратится моя жизнь после замужества. Конечно, я не утверждаю, что Демид каждый день будет меня куда-то брать с собой, но все эти светские разговоры и изысканные манеры не для меня. Я не привыкла к тому, что на мою жизнь обращают внимание и снимают на камеру; и вдруг стать центром внимания прессы, конкурентов Пригожина, его потенциальных клиентов – я уже молчу про подчинённых, которые ежесекундно будут меня оценивать и пытаться понять, почему он женился на мне – всё это, боюсь, мне не по плечу.
Когда время приближается к полуночи, я всё же не выдерживаю и поднимаюсь на ноги, которые оказываются очень неустойчивой конструкцией.
– Прошу меня извинить, но я слишком устала, чтобы и дальше наслаждаться вечером.
Жених и отец тоже поднимаются на ноги – по правилам этикета.
– Позволь, я провожу тебя, – ожидаемо предлагает Демид.
Киваю и перевожу взгляд на отца.
– О, нет, я ещё немного посижу, пожалуй – давненько не бывал в ресторане, – с милой улыбочкой качает головой папа.
Я чувствую себя слишком уставшей, чтобы спорить или возмущаться, поэтому просто двигаюсь к выходу; уже у самой двери левая нога подворачивается не то от усталости, не от неуклюжести, но Демид подхватывает меня прежде, чем я успеваю опозориться. Он уверенно берёт меня на руки, и я снова молчаливо принимаю всё происходящее как данность. Затуманенный дрёмой мозг отмечает уголком сознания, что мне очень и очень комфортно на руках Демида, и когда он вносит меня в наш с папой двухкомнатный люкс, ловко захлопнув за собой входную дверь ногой, с неохотой признаюсь сама себе, что мне не хочется менять тёплые объятия на холодную постель.
Пригожин вносит меня в мою спальню, в которой был бессчётное количество раз, как-то умудряется одной рукой скинуть шёлковое покрывало и осторожно укладывает меня на прохладный белый хлопок; его проворные пальцы стаскивают с моих ног каблуки, и я почти стону в голос от удовольствия – Господи, как же мало женщине нужно для счастья.
Приоткрываю глаза – на большее не хватает сил – и наблюдаю, как Демид стоит в шаге от меня, спрятав руки в карманах, и просто смотрит – будто оценивает, изучает и запоминает каждый мой изгиб.
– Что, и ты даже не воспользуешься моей усталостью? – вяло язвлю, но Демида это задевает за живое, потому что выражение его лица снова меняется и становится колючим.
– Кем ты меня считаешь? Я не маньяк, пользующийся беспомощностью женщины в угоду себе!
– Прости, неудачная шутка, – тру руками лицо, забыв про косметику.
Но это моё неосознанное действие разряжает обстановку, потому что выгляжу я, видимо, комично, раз Демида от смеха не спасает даже его хвалёный самоконтроль.
– Тебе нужно умыться, – прыскает со смеху.
– Я слишком устала, чтобы переживать о том, как я выгляжу, – отмахиваюсь.
Демид фыркает и скрывается за дверью ванной комнаты; через секунду я слышу журчание воды, и вот жених возвращается, неся в руках влажное полотенце.
– Ты позволишь? – приподняв одну бровь, лукаво спрашивает.
Киваю, удивлённая неожиданной заботой, и наблюдаю за тем, как Демид садится на край кровати, наматывает на палец кончик полотенца и принимается аккуратно стирать косметику с моего лица. При этом его собственное лицо выглядит таким сосредоточенным, будто он изучает очередной выгодный контракт, а не возится со своей непутёвой невестой.
После того, как косметика стёрта, он меняет влажную часть полотенца на сухую и мягкими массирующими движениями убирает лишнюю влагу. Мне бы сказать какую-нибудь колкость в его адрес, чтобы он перестал ко мне прикасаться и быть таким милым, но язык совершенно не ворочается.
– Побудешь со мной немного? – вместо этого говорю. – Я не очень люблю оставаться одна.
Это правда. После того, как умерла мама, у меня осталось что-то вроде психологической травмы, и теперь, когда остаюсь одна, меня с головой накрывает мучительное ощущение того, что меня все бросили, что я больше никому не нужна.
Кажется, мне удаётся удивить Пригожина, но он всё же кивает; убирает грязное полотенце в корзину для белья, скидывает пиджак и туфли, избавляется от галстука, расстёгивает пару верхних пуговиц на рубашке и закатывает рукава – и только после этих ритуалов ложиться рядом на вторую половину кровати. Между нами остаётся достаточное расстояние, чтобы я чувствовала себя в безопасности и вместе с тем остро ощущала его присутствие. Поворачиваю голову в сторону Демида и натыкаюсь на внимательный взгляд.
– Что? – спрашиваю шёпотом.
– Скажи мне честно – почему ты не хочешь, чтобы кто-то в компании знал, что ты моя жена?
– А моя официальная версия тебя не устраивает? – со слабым смешком интересуюсь.
– Не очень.
Перевожу взгляд на потолок, отделанный лепниной, и лениво вожу глазами по линиям узоров.
– Ну и зря, – вздыхаю. – Я никогда не вру и всегда говорю то, что думаю; когда отец ещё был состоятельным, мне в школе часто доставалось от одноклассниц – мол, у меня отличная учёба лишь потому, что мой папочка покупает мои идеальные оценки. Никому из них даже в голову не приходило, что отец никогда не платил за мои знания; он наоборот заставлял меня каждый день усердно заниматься, чтобы с возрастом я смогла чего-то в этой жизни добиться. Но другие предпочитают думать, что таким, как я, всё падает с неба – просто потому, что я родилась в богатой семье или удачно вышла замуж. Я не хочу, чтобы на мои достижения падала тень чьих-то денег и связей. Папа сказал бы, что это оттого, что я слишком гордая, и наверно он прав, но я всё же хочу сама добиваться поставленных целей.
Слева слышится тяжёлый вздох.
– Это всё равно не получится держать в тайне вечно. Кто-то рано или поздно узнает, что мы женаты; или хуже того – решит, что ты моя любовница, и итог будет вполне предсказуем.
– И как же тогда поступить?
– По-взрослому, – отвечает Пригожин. – Не создавать секретов, и будь что будет.
– Тебе легко говорить – ты-то большой и страшный серый босс, – бурчу под нос.
– Большинство женщин мечтают оказаться на твоём месте, а ты вечно чем-то недовольна…
– Хорошо, тогда ответный вопрос: почему ты предпочёл жениться на Золушке, вместо того, чтобы взять весь долг деньгами?
– Всё это касается только меня и твоего отца, mi querida, – уклоняется от ответа. – Но мне приятно, что ты считаешь меня принцем. А теперь спи.
Недовольство всё ещё окутывает меня одеялом, когда я послушно закрываю глаза; уже сквозь сон чувствую, как ко лбу прикасаются горячие губы Демида, и после этого он не отодвигается, оставшись рядом: я чувствую его размеренное дыхание на своей щеке. Но всё же это не мешает мне провалиться в спасительный сон.
Глава 3
Неделю спустя…
Объём работ, выполненных в доме за прошедший месяц, поражали до глубины души; и мне было странно оттого, что всё это сделано человеком, которому я никто – пока что – но дело даже не в этом. С одной стороны понятно, что всё имущество Демида должно соответствовать его статусу, но всё же мне было отчётливо видно, что этот дом его совершенно не интересует. Вложение средств в недвижимость – это, конечно, разумно, но не в таких же количествах… За эту сумму, которая была вложена в наш с отцом дом, можно было запросто отгрохать новый с нуля где-нибудь в элитном районе города.
Иногда поступки людей не поддаются никакой логике.
– Ну и как? – слышу за спиной голос жениха, который уже через пару дней станет моим мужем. – Что думаешь?
– Думаю, что я сплю, – глухо бормочу.
Нет, я вовсе не была разочарована обстановкой; несмотря на то, что здесь многое было изменено до неузнаваемости – например, всю старую мебель второго этажа просто заменили на новую – всё же дух остался прежним. Это всё ещё был мой дом, просто… теперь я чувствовала себя здесь лишней.
– Что-то не так?
Демид обходит меня по кругу и становится прямо передо мной, закрыв своей широкой спиной оригинал «Мишек в сосновом лесу», и я вижу, что он хмурится.
– Не пойми меня неправильно, – вздыхаю, потирая лицо руками. – Здесь стало даже лучше, чем было, но я как будто не в своей тарелке. Такое ощущение, что мне здесь не место.
Обнимаю себя руками, как никогда чувствуя себя беззащитной; Демид прячет руки в карманах брюк, и сквозь ткань я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки.
Он злится?
– Ты снова говоришь какие-то глупости, – сквозит в его голосе раздражение. – Как можно чувствовать себя лишней в собственном доме?
– У дорогих вещей редко бывает душа, – роняю с горечью.
На том маленьком диванчике, что стоял в моей спальне, я рисовала, когда была маленькой; мама утешала меня, сидя на том диване и держа меня на коленях, когда я плакала из-за очередной разодранной коленки; там бабушка читала мне сказки – столько воспоминаний отправлено на свалку… Да, сейчас на его месте стоит практически такой же по стилю диванчик, но с ним не связано абсолютно ничего – сплошная пустота.
И прежде, чем это изменится, пройдёт не один год.
– В предметах и не должно быть души, – не соглашается Пригожин. – Душа – привилегия живых существ, а не искусственно созданных предметов.
Качаю головой с полугрустной улыбкой, но решаю промолчать: нет смысла спорить с теми, кто не желает нас слышать…
– У меня завтра последняя примерка, – намеренно перевожу тему, и Демид мгновенно расслабляется. – Герман Феликсович сегодня к обеду должен закончить платье, и вечером я буду примерять окончательный вариант.
– Да, я знаю, – кивает Демид, и я фыркаю: кто бы сомневался в том, что он в курсе всего, что со мной происходит. – Когда я его увижу?
– Ты же знаешь ответ, – остаюсь непреклонной. – Свадьба состоится уже через два дня, так что тебе осталось подождать всего ничего.
– Это традиция прошлого века, – недовольно ворчит Пригожин.
– Стало быть, я старомодна, – хмыкаю и поднимаюсь наверх в свою комнату.
Однако жизнь не готовила меня к тому, что предстало передо мной, стоило мне открыть дверь спальни: вместо моей старенькой полуторки стояла огромная двуспальная кровать королевских размеров, которая покрывала примерно половину свободного пространства; напротив в стену был аккуратно вмурован шкаф – единственная современная вещь во всём доме. Чисто из любопытства отодвигаю одну створку и с удивлением натыкаюсь на висящий на плечиках мужской костюм тёмно-серого цвета.
– Я решил, что логичнее будет, если первая брачная ночь пройдёт в знакомом для тебя месте, – слышу горячий шёпот на ухо, пока руки Демида капканом сходятся на моём животе. – А учитывая, что это теперь не твоя, а наша спальня, я перевёз сюда часть своих вещей.
От растерянности и удивления я даже не пытаюсь вырваться из его собственнических объятий, выразить протест или хотя бы сказать, что ему со мной ничего не светит; просто стою, пришпиленная к полу и прижатая к крепкой мужской груди, от которой веет жаром даже сквозь одежду. Руки безжизненно висят по бокам, словно плети, а я просто созерцаю его костюмы разных оттенков, пока его губы исследуют моё ухо. Вот он добирается до мочки, прикусывает её, и по моему телу разбегаются приятные мурашки, заставляющие меня зажмуриться и часто задышать. Когда после очередного прикусывания я слышу свой собственный стон, это отрезвляет меня и позволяет вырваться из его рук, и я выскакиваю в коридор, который выводит меня к лестнице, а оттуда – на улицу.
Но перед этим я успеваю заметить самодовольное выражение лица Пригожина, который явно доволен тем, что нашёл моё слабое место.
Мои пальцы заходятся мелкой дрожью от осознания того, что могло бы произойти, позволь я ситуации развиваться дальше без моего протеста; от этого вдоль позвоночника снова пробежала волна, от которой ноги стали ватными, и я приваливаюсь бедром к боку автомобиля Демида. И глупо было бы отрицать, что мне не понравилось то, что он со мной делал.
Я не хотела спать с ним, но при этом я понимала, что у меня нет причин не выполнять свой супружеский долг – это нормально?
И буду ли я считаться падшей женщиной, если разделю постель со своим мужем – пусть и фиктивным?
Хотя он как раз-таки отрицает фиктивность нашего брака.
Голова идёт кругом от противоречивых мыслей, поэтому я просто стараюсь ни о чём не думать, пока Пригожин разговаривает со своей дизайнершей, которая в этот раз была одета в безупречного вида белый брючный костюм. Ну, хоть все стратегически важные места закрыты…
Вот я вижу, как Демид выписывает ей чек, который Вика принимает с довольным видом, и топает к машине; помогает мне забраться в салон и садится сам.
– Наверняка она уже думает о том, как спустит всё на дизайнерские шмотки или зальёт себе ещё больше силикона… – ворчу в пустоту, рассматривая фасад дома, получившего новую жизнь. – Её грудь разве что на нос ей уже не лезет…
Достаю из сумки маленькую бутылочку воды – день сегодня выдался жарким, да и поведение Демида тоже не сказать, что бы охлаждает – и делаю глоток.
– Ай-яй-яй, Ульяна Николаевна, нехорошо завидовать, – смеётся Пригожин.
От неожиданности чуть не выплёвываю воду на лобовое стекло.
– Ха-ха, очень смешно, – недовольно ворчу, вытирая ладонью капельку воды в уголке губ, и отворачиваюсь к окну.
Господи, и с этим человеком мне жить.
Демид привозит меня в отель, в котором я решила остаться до завтрашнего дня, и в очередной раз пытается настоять на своём присутствии при моей последней примерке, но я разворачиваю его за плечи на девяносто градусов, прошу хотя бы ради приличия появиться в своей собственной фирме – это будет в разы полезнее – и разве что пинка не даю. Пригожин явно не привык, чтобы им кто-то командовал – тем более женщина – и его глаза, мечущие молнии, обещают мне ад, но сегодня я его почему-то не боюсь.
Меня отвлекают устрашающие мысли о том, что через два дня я выйду замуж и останусь женой тирана и деспота до конца жизни – своей или его; меня до чёртиков пугала мысль, что придётся предстать перед сотней – а то и больше – гостей, которых я до этого дня не то, что не знала – в глаза не видела; что мне придётся всем улыбаться и притворяться, что невесты счастливее меня во всём свете не найти, а на самом деле я буду прятать внутри грусть по поводу того, что вышла замуж по контракту.
Я в детстве была плохой актрисой.
Пусть он богат и влиятелен и, быть может, не будет запирать меня на ночь в подвале, но деньги и власть – это ещё не всё; любой брак, основанный на материальных ценностях, разваливается вдребезги, стоит только чему-то пойти не так. Один камушек, о который споткнётся кто-то из нас – и отношения будут разбиты, словно чашка, которую ничем не склеить; не обязательно быть разводу – Демид же сразу дал понять, что хочет жениться лишь единожды – но в таком случае этот брак будет хуже, чем смерть.
Мало того, что живёшь без любви, так ещё и ненависть воздвигнет между нами Великую Китайскую стену…
В общем, на свой этаж я поднималась в состоянии панической атаки: сердце колотится, как сумасшедшее, ноги еле передвигаются, голова ушла в отключку… Для полной картины только в обморок хлопнуться не хватало. Хотя, собственно, с чего распереживалась, спрашивается: Пригожин-то относится ко всему этому с пугающим спокойствием – будто в магазин за хлебом собирается, а не связывает свою судьбу с моей до конца жизни.
Хотя, справедливости ради стоит отметить, что я и сама до этого момента не особо задумывалась о том, что делаю.
Герман Феликсович уже ждёт меня в импровизированной примерочной, когда я вхожу в наш с папой номер; недовольно качает головой на мою получасовую задержку и прицокивает языком на внешний вид – наверно, я слишком безумно выгляжу, погрузившись в размышления о своей судьбе. Поэтому, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я, как могу, сосредотачиваюсь на примерке и послушно выполняю просьбы «покружиться» и «пройтись», поступающие от портного.
Вообще у меня уже в печёнках сидят все эти подготовки; хочется просто перешагнуть финишную черту и наконец-то отдышаться.
Весь следующий день перед свадьбой я провожу в нашем отреставрированном доме, чтобы привести мысли в порядок и вспомнить, ради чего я всё это делаю; почему дом снова был похож на начищенный до блеска бриллиант, а я выхожу замуж за человека, которого едва знаю. А всё потому, что за прошедший месяц я, кажется, стала забывать, что я не Золушка, которую прекрасный Принц спас от злой мачехи; Демид не герой моей сказки, и наша с ним свадьба – не результат чистой и светлой любви, но за четыре недели я стала всё меньше придавать этому значения.
Я как-то слишком быстро и незаметно начала поддаваться его чарам.
Иногда мне казалось, что Демид тоже забывает о том, каким именно образом сделал мне предложение; изредка мне удаётся перехватить такое странное выражение его лица – заботливое, что ли – которое растворяется тут же, потому что его заметили. Пригожин меняет тему разговора или оставляет меня наедине с моей растерянностью, когда понимает, что ведёт себя со мной слишком мягко – будто выбивается из графика, в котором по расписанию лишь апатия и чувство собственного превосходства над остальными.
И надо мной в частности.
После свадьбы у меня не будет возможности заново узнать этот дом, в котором прошла вся моя жизнь, потому что Демид хочет забрать меня в свои городские апартаменты; у нас с ним даже толком медового месяца не будет, потому что Пригожина ждёт много работы, но это даже к лучшему: он не горит желанием узнать меня, а мне тем более не нужно таких проблем.
Было бы лучше, если бы мы были просто друзьями, но такой вариант вряд ли возможен.
Подхожу к большому окну во всю стену, которого раньше не было в моей комнате, и из которого теперь виден небольшой пруд на заднем дворе; осторожно прислоняюсь лбом к прохладному стеклу, которое слегка остужает моё полыхающее лицо, а тишина успокаивает разбушевавшиеся нервы. Очень хочется отмотать время назад и удержать папу от того похода в карточный клуб, чтобы они с Демидом никогда не встретились, но теперь уже ничего не поделаешь.
Однажды ты просто смиряешься с настоящим, принимаешь решения, а затем живёшь с их последствиями.
Почти весь день я провела на втором этаже, потому что на первом царили шум и суета: флористы и декораторы украшали комнаты к торжеству, повара колдовали над блюдами и закусками, музыканты утверждали окончательный вариант рассадки и репетировали. Но в доме теперь была безукоризненная звукоизоляция: всю симфонию посторонних звуков я слышала лишь, когда выходила в коридор.
Так что обстановка вполне благоприятствовала одиночеству.
К вечеру Герман Феликсович привёз моё платье и вуалетку из фатина; мы очень долго спорили, какой должна быть фата, но мне не хотелось чего-то длинного и тяжёлого из-за жары, так что портной пошёл мне на уступку.
Спать я ушла в комнату для гостей, потому что в моей собственной спальне мне теперь было некомфортно: едва взгляд падал на двуспальную кровать, как мысли сразу сворачивали не в то русло, и мне приходилось прощаться с покоем, который в последние сутки итак был в дефиците. Я не знала, что придумать, чтобы избежать первой брачной ночи, которая с каждой минутой пугала меня всё больше – я попросту не могла предстать перед малознакомым человеком «в чём мать родила».
Постель кажется мне жёсткой, холодной и неуютной; полночи я верчусь, чувствуя себя принцессой на горошине, а потом понимаю, что спать уже нет смысла, и завтра я, скорее всего, буду жалеть о том, что не использовала свою последнюю свободную ночь, чтобы как следует выспаться.
Боюсь, теперь долго не придётся.
Ближе к утру меня внезапно накрывает апатия – должно быть, сбой в организме; я спокойно позволяю визажисту наложить на моё лицо непростительное количество косметики, в которой не вижу смысла, а парикмахеру – сделать сложную высокую причёску, которую можно было распустить, вытащив одну-единственную шпильку, и это радовало: после целого дня с гнездом из начёсов, локонов, косичек и лака голова наверняка будет немилосердно болеть.
– Это очень хорошая водостойкая тушь, если вздумаете плакать, – с улыбкой и гордостью информирует визажист – так обычно родители хвастаются достижениями ребёнка. – И очень качественная помада – она не сотрётся даже после тысячного поцелуя.
Краснею на такое замечание, понимая, что наверно это и ждёт меня на сегодняшней церемонии: тысяча поцелуев, чтобы доказать всем, насколько «настоящие» и «искренние» у нас чувства друг к другу.
В платье втискиваюсь сама, хмуро отметив, что оно за ночь стало свободнее – или мне просто показалось? – отказавшись от помощи: я ещё в состоянии одеться самостоятельно. Обуваю безупречно-белые лодочки и всматриваюсь в зеркало, где передо мной предстаёт девушка, в которой я с ужасом не могу отыскать ни единой знакомой чёрточки – будто смотрела на свою жутковатую бездушную копию. Да, я стала красивее, женственней и – не знаю – статуснее, но это и приблизительно не было тем, к чему я стремилась. Мне нужны были свобода и независимость – и именно этого я лишалась, выходя замуж за Демида.
К слову сказать, едва я подумала о нём, как дверь без стука распахнулась, и в комнате появился Пригожин; мне сразу стало как-то тяжело дышать, потому что до воспалённого мозга наконец дошло, что всё происходит взаправду, и я действительно выхожу замуж. Интуитивно чувствую, как кровь отхлынула от лица и устремилась куда-то поближе к сердцу; наверно, этого не мог скрыть даже искусный макияж, потому что Демид в мгновение ока оказался рядом и крепко обвил мою талию руками.
– Оставьте нас, – резко командует мужчина, и через секунду две девушки, что помогали мне подготовиться, просто испаряются.
– Кажется, я сейчас упаду в обморок, – вяло выдавливаю и цепляюсь пальцами на рукава его свадебного пиджака.
– Ну вот, опять говоришь какую-то ерунду, – закатывает глаза жених. – Все невесты в день свадьбы волнуются, это нормально.
– А как насчёт тебя? – отчаянно пытаюсь остаться в сознании и опереться на какую-нибудь сильную эмоцию. Гнев бы сейчас был очень кстати, но Демид, как специально, не даёт ни единого повода. – Не похоже, чтобы ты волновался, а ведь для тебя это тоже важный день.
– Ну, я ведь мужчина, – самодовольно фыркает. – Не в моём стиле поддаваться минутным слабостям; к тому же, я наконец-то увидел твоё платье, и оно мне очень нравится – сразу тянет помечтать.
– И о чём же? – часто дышу, чтобы отгородиться от накатившей слабости.
– О том, как сниму его с тебя через несколько часов.
Такое откровенное признание заставляет меня покраснеть с головы до ног; кровообращение моментально восстанавливается, и я чувствую себя лучше.
– Вот видишь, всё не так страшно, – ухмыляется, а я смотрю на будущего мужа с благодарностью: пусть и в своей откровенной манере, но он всё же помог вернуть мне самообладание. – Тебе очень идёт такой смущённый румянец. И знаешь, я думаю, будет лучше, если мы закрепим полученный результат.
Не успеваю спросить, что он имеет в виду, но Демид вместо слов использует действие: резко наклоняется и впивается в мои губы жадным поцелуем. От такого сумасшедшего напора я начисто забываю, как дышать, а в голове образуется стерильная пустота, которую вскоре заменяют электрические всполохи. А когда я прихожу в себя и решаю возмутиться его поведением, Демид так же неожиданно отстраняется.
– Будем считать, что это была генеральная репетиция, – тяжело дыша, отбивает моё немое возмущение. – Там, внизу, тебе нельзя будет увернуться от меня или как-то показать, что тебе это всё не по душе, и я не хочу, чтобы поцелуи стали для тебя испытанием. Я же вижу, что тебе нравится, так зачем пытаться это отрицать? Я ведь не иголки тебе под ногти собираюсь загонять – просто расслабься и получай удовольствие.
Ну, может в какой-то степени Демид и был прав: у меня есть всё, чего только можно хотеть, и скоро появится работа мечты; жених не ведёт себя со мной высокомерно – может, немного самодовольно и властно, но не жестоко – хотя мог бы – а я продолжаю вести себя как Карфаген под осадой Римской империи, и даже не знаю, почему.
Так подростки обычно противостоят родителям, чьи наставления идут вразрез с их собственными желаниями.
Быть может, если бы Демид любил меня, я бы по-другому реагировала на все его знаки внимания и попытки соблазнения, а пока что мне хотелось только выпускать иголки каждый раз, как он ко мне прикасается.
– Вся проблема в том, что мы с тобой по-разному относимся к семейной жизни в целом и к свадьбе в частности, – вздыхаю. – Я ведь хочу домашний уют и хоть какое-то подобие семьи, но это всё не имеет смысла, потому что для тебя семья – это твоя корпорация. Ты даже к свадьбе относишься так, будто это всего лишь формальность, хотя перед этим ты утверждал, что это серьёзно – потому и женишься один раз.
Демид деревенеет, как всегда бывает, когда я в очередной раз ляпаю первое, что приходит в голову, даже как следует не подумав.
– Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, Ульяна, – холодно роняет. – Если бы это была чистая формальность, я бы составил брачный договор сразу после того, как сделал тебе предложение. А раз ты за последний месяц не подписывала ничего серьёзнее приказа о своём увольнении – неужели это для тебя пустой звук?
Я уже и так понимаю, что снова накосячила, особо не стараясь; в моих же интересах было установить с ним нормальные отношения, а не цапаться как кошка с собакой, но я каждый раз делала всё с точностью до «наоборот».
– Это не совсем то, что я хотела сказать, – пытаюсь оправдаться.
Я всего лишь хотела услышать, что он не пользуется мной, словно вещью, и будет, по меньшей мере, стараться вести себя как муж, а не партнёр выгодного контракта.
– То есть дело не в том, что ты не доверяешь мне? – прищуривается Демид. – За те четыре недели, что мы знакомы, я только и слышу о том, какая я бездушная сволочь. Разве я угрожал тебе, приставив дуло пистолета к виску? Или обещал уничтожить твоего отца – хотя ему ниже падать просто некуда? Мне казалось, что я был с тобой максимально вежлив, честен и открыт, но ты всё равно ведёшь себя как типичная избалованная дочь богача: капризничаешь и показываешь характер всякий раз, когда с тобой пытаются наладить контакт. И кто из нас бездушный?
Мои глаза широко распахиваются, когда до меня доходит, какое мнение Демид составил обо мне; вдоль позвоночника прокатывается валун из ледяных мурашек, и даже в эту удушающую жару мне становится холодно до мороза по коже. А Пригожин, выговорившись наконец, вылетает в коридор, даже не удосужившись прикрыть дверь, и я слышу его тяжёлые шаги по дубовой лестнице.
И хуже всего то, что он в какой-то степени прав насчёт меня.
В подростковом возрасте, когда я начала показывала характер, и папа впервые столкнулся с термином «переходного периода», он очень часто пытался втолковать в мою голову одну простую истину: никогда нельзя высказывать своё мнение под действием эмоций. Даже если очень хочется выговориться – возьми пару минут тайм-аута, выдохни и сорок раз подумай о том, действительно ли ты готова сказать то, что хочешь? Потому что потом эмоции угаснут, словно потухший вулкан, и ты осознаешь, что наговорила лишнего, но будет слишком поздно: отношения загублены, впечатление испорчено, и мнение о тебе у людей кардинально меняется.
