Текст книги "Библия. Биография книги"

Автор книги: Карен Армстронг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Слово Божье позаботилось внести в закон и историю некоторые как бы соблазны, камни преткновения и несообразности; без этого же… мы отпали бы, наконец, от Бога или же, не отступая от буквы, остались бы не наученными ничему божественному… А иногда закон предписывает даже невозможное, – и это ради того, чтобы более мудрые и проницательные люди, предавшись исследованию написанного, приобрели себе похвальное убеждение в необходимости искать в таких предписаниях смысл, достойный Бога[348]348
  Ibid., 4.2.9.


[Закрыть].

Эти сложные для понимания отрывки «выводят нас сперва по узкой тропе, как бы на высший, горний путь, «не допуская нас и препятствуя принятию их буквального смысла»[349]349
  Ibid.


[Закрыть]. Посредством «невозможности буквального прочтения» Бог приводит нас к «исследованию глубочайшего смысла»[350]350
  Ibid., 4.2.3.


[Закрыть].

Духовное толкование Священного Писания было непростой задачей: приходилось преобразовывать текст таким же образом, как мы изменяем своё упрямое, непокорное «я». Толкование Библии требовало «величайшей чистоты и воздержанности и… ночей бдения»; оно было невозможно вне жизни, исполненной молитвы и добродетели[351]351
  Ibid., 4.2.7.


[Закрыть]. Тут необходимы иного рода умственные усилия, чем, скажем, при решении математической задачи, так как для толкования требуется скорее интуитивный способ мышления. Но учёный, который будет упорен в своих трудах, тот, кто «прилежно и внимательно читает пророческие слова… при самом чтении своём почувствует след божественного вдохновения и посредством этого опыта убедится, что Писания, признаваемые словами Бога, действительно – не человеческие»[352]352
  Ibid., 4.1.6.


[Закрыть].

Это постижение божественного достигалось постепенно, шаг за шагом. Во вступлении к своему комментарию к книге Песни Песней Ориген указывает, что три книги, приписываемые Соломону, – Притчи, Экклезиаст и Песнь Песней – представляют собой этапы этого пути. Писание имеет плоть, душу и дух, выходящий за пределы нашей смертной природы; и это соотносится с тремя различными смыслами, в которых оно может быть понято. Книга Притчей – представляет собой плоть. Она может быть понята без аллегорий, то есть содержит буквальный смысл, которым должен овладеть толкователь, прежде чем сможет продвинуться к чему-то более высокому. Книга Экклезиаста работает на уровне души, природных сил ума и сердца. Напоминая о бренности и пустоте всего земного, книга Экклезиаста показывает всю тщетность наших надежд, возлагаемых на материальный мир; являя, таким образом, пример нравственного смысла Писания, так как учит нас, как вести себя, используя доводы, не требующие никакого сверхъестественного прозрения. Большинство христиан, читая Библию, редко выходят за пределы буквального и нравственного прочтений.

Лишь толкователь, должным образом посвящённый в тайны Писания, может браться за книгу Песни Песней, провидчески помещённую после Притчей и Экклезиаста и представляющую духовный, аллегорический смысл. Для тех христиан, которые видят в Библии только буквальный смысл, Песнь Песней является просто любовной поэмой. Но аллегорическое толкование открывало её более глубокий смысл: «Любовь невесты к небесному жениху – есть любовь совершенной души к Слову Божьему»[353]353
  R. P. Lawson (trans.), Origen, The Song of Songs: Commentary and Homilies, New York, 1956, p. 44.


[Закрыть].

Земная любовь, которая, казалось бы, обещает так много, почти всегда приносит разочарование; исполнить эти обещания может лишь её прообраз, Бог, который есть любовь[354]354
  Песн. П. 1:2.


[Закрыть]. Песнь Песней изображает драму этого восхождения к божеству. Ориген истолковывает весь текст Песни Песней на трёх различных уровнях. Комментируя первый её стих «Да лобзает он меня лобзанием уст своих», – он начинает с буквального, исторического смысла. Это – начало свадебной песни: невеста ожидает своего жениха; он уже прислал выкуп за неё, но ещё не пришёл к ней, и она томится в ожидании его прибытия. В аллегорическом же смысле образ жениха и невесты отсылает к отношениям между Христом и Церковью, как объяснил Павел[355]355
  Еф. 5:23-32.


[Закрыть], и данный стих символизирует эпоху, предшествующую явлению Христа. Израиль получил Закон и Пророков в качестве выкупа, но всё ещё ожидает воплощения Логоса, которое должно воспоследовать. Наконец, текст может быть применён к отдельной душе, чьё «единственное желание – соединиться со Словом Божьим»[356]356
  Lawson, Song of Songs, p. 60.


[Закрыть]. Душа уже получила «выкуп» – естественный закон, разум и свободную волю, но они не могут удовлетворить её. И вот она молится начальными словами Песни Песней в надежде, что «чистая и непорочная душа будет освящена вдохновением и видением Слова Божьего»[357]357
  Ibid., p. 61.


[Закрыть]. Нравственный смысл этого стиха состоит в том, что невеста – образ всех христиан, которые должны совершенствоваться в постоянном стремлении выйти за пределы своей природы и обрести союз с Богом

Экзегеза всегда должна побуждать к действию. Для Оригена это означало размышление (греч. «теория»). Читатели должны размышлять над стихом из Писания до тех пор, пока они не «будут способны воспринять начала истины»[358]358
  Origen, Commentary on John, 6:1 in Reno, «Origen», p. 28.


[Закрыть]. Таким образом, они будут по-новому наставлены на правильный путь к Богу. Кажется, что в комментариях Оригена часто отсутствуют определённые выводы, потому что его читатели сами должны сделать последний и завершающий шаг. Комментарии Оригена могут лишь сообщить им правильный душевный настрой, но размышлять за них автор не может. Без продолжительного размышления полностью понять его толкование невозможно.

В юности Ориген страстно хотел принять мучения во славу Христа. Но после обращения императора Константина, когда христианство стало узаконенной религией в Римской империи, исчезла возможность пострадать за веру, и образцовым христианином стал считаться монах. В начале четвёртого века отшельники стали всё чаще удаляться в пустыни Египта или Сирии, чтобы провести жизнь в одиночестве и молитве. Одним из самых великих монахов стал Антоний Египетский (250–356), который понял, что не сможет сочетать своё богатство с верностью евангельскому учению. Однажды он услышал, как в церкви читали рассказ о богатом юноше, который отверг приглашение Иисуса: «Пойди, продай имение твоё и раздай нищим… и приходи и следуй за Мною»[359]359
  Мат. 19:21.


[Закрыть]. Подобно раввинам, Антоний воспринял этот рассказ как микру, «призыв». В тот же день он раздал всё своё имущество и удалился в пустыню. Монахи почитались как исполнители Слова[360]360
  Douglas Burton Christie, The Word in the Desert: Scripture and the Quest for Holiness in Early Christian Monasticism, New York and Oxford, 1993, pp. 297-298; Kling, Bible in History, pp. 23-40.


[Закрыть]. В своих пещерах в пустыне они читали Писание, учили тексты наизусть и размышляли над ними. По мере того как эти библейские отрывки становились частью внутреннего мира монаха, их изначальный смысл становился менее важен, чем это личное восприятие. Монахи верили, что Иисус показал им, как нужно читать Библию: во время Нагорной проповеди Он придал писаниям новое значение, выделяя некоторые отрывки Библии более, чем прочие. Он также подчеркнул важность милосердия. Монахи были первооткрывателями нового христианского образа жизни, который требовал иного прочтения Евангелия. Они должны были добиться того, чтобы тексты, выученные ими наизусть, звучали в их душе, пока они не достигнут состояния самозабвения, называемого апатия, не перестанут заботиться о своём личном благополучии и не обретут свободу любить. Как объясняет современный исследователь:

Они могли пребывать в неизвестности и в достаточной мере стремиться выйти за рамки собственного «я», чтобы любить и быть любимыми таким образом, который удовлетворял наиболее глубоким социальным потребностям напряжённой эпохи поздней античности. Любовь к Богу, любовь к другим людям, к тварному миру, в котором они находились, – таков был великий итог апатии, на который они уповали – высокомерное безразличие, приводящее к любви[361]361
  Beldon C. Lane, The solace of Fierce Landscapes: Exploring Desert and Monastic Spirituality, New York and Oxford, 1998, p. 175.


[Закрыть].

Ориген в своём комментарии к Песни Песней говорит в основном о Божьей любви; монахи придавали особое значение любви к ближнему. Живя вместе в общинах, они должны были отказаться от своего «я», составлявшего центральный смысл их жизни, и найти этот смысл в других людях. Монахи не отворачивались от мира: буквально тысячи христиан стекались к ним из ближайших городов и деревень, чтобы спросить их совета. Жизнь в тишине учила монахов слушать.

Одним из наиболее пылких почитателей Антония был Афанасий Александрийский (269–373), центральная фигура бурных дискуссий о божественной природе Христа, разгоревшихся в четвёртом веке. Теперь, когда христианство стало религией язычников, люди испытывали сложности с пониманием еврейских терминов, таких как «Сын Божий» или «Дух». Был ли Иисус в той же мере божественен, что и Его Отец? И был ли Святой Дух ещё одним Богом? Спор сосредоточился на обсуждении песни Премудрости в книге Притчей, которая начиналась так[362]362
  Jaroslav Pelikan, The Christian Tradition, A History of the Development of Doctrine. 1. The Emergence of Catholic Tradition (100–600), Chicago and London, 1971, pp. 191-200.


[Закрыть]: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони». Означало ли это, что Христос был всего лишь творением, и, если так, как Он мог быть божеством? В своём письме Афанасию Арий, александрийский пресвитер, пользовавшийся большой популярностью, настаивал на том, что Иисус был человеком, которого Бог возвысил до положения божества. Арий смог привести множество текстов из писания, подтверждавших его точку зрения. Он утверждал, что сам тот факт, что Иисус называл Бога своим «отцом», предполагает различие между ними, поскольку отцовство подразумевает предшествование во времени; он также цитировал отрывки из Евангелия, подчёркивавшие человечность и уязвимость Христа[363]363
  Мат. 26:39; 24:36; 17:5.


[Закрыть]. Афанасий придерживался противоположного мнения: он считал, что Иисус был божественен так же, как и Бог-Отец. Для тех времён это было не менее спорной идеей, которую Афанасий подкреплял своим набором текстов-доказательств.

В самом начале разногласий ещё не существовало общепринятого учения о природе Христа, и никто не знал, кто прав: Афанасий или Арий. Яростная дискуссия продолжалась в течение двухсот лет. Доказать что-либо исходя из Писания было невозможно, поскольку находились тексты в поддержку и той, и другой стороны. Но греческие отцы Церкви не позволили тексту Писания быть решающим аргументом в их теологии. В символе веры, составленном Афанасием после Никейского собора, для описания отношений Иисуса с Богом был использован абсолютно небиблейский термин: гомоусия – единосущие Иисуса и его Отца. Другие отцы Церкви основывали свою теологию на религиозном опыте, а не на детальном прочтении Библии, которая не может рассказать нам о Боге всё, ибо он превосходит все человеческие слова и представления.

Василий, архиепископ Кесарии Каппадокийской (329–379), утверждал, что существуют два вида религиозного учения, и оба они восходят к Иисусу: керигма – общедоступное учение Церкви, основанное на Библии, и догма, выражавшая всё, что не может быть сказано, то, на что могут лишь намекнуть символические обряды во время богослужения или то, что человек может испытать сам в своих молчаливых размышлениях[364]364
  Василий Великий, О Святом Духе, 28:66.


[Закрыть]. Подобно Филону, Василий делал различие между сущностью Бога (усия), которая находится вне нашего понимания, и его действиями (энергиями) в мире, которые описаны в Священном Писании. Сущность Бога, усия, даже не упоминается в Библии[365]365
  Василий Великий, Послание, 234:1.


[Закрыть]. Это было центральным положением учения о Троице, которое Василий сформулировал вместе со своим братом Григорием Нисским (335–395) и их общим другом Григорием Назианзином (329–391). Бог обладает единой сущностью (усия), которая всегда останется непостижимой для нас. Но в писании Бог открылся нам в трёх ипостасях, «проявлениях» (Отец, Логос и Дух), божественных энергиях, которые сделали невыразимую словами тайну Бога понятной нашему ограниченному уму.

Каппадокийские отцы Церкви были созерцателями; ежедневное размышление о Писании (теория) приводило их к переживанию трансцендентной реальности, которая превосходила даже боговдохновенный язык Библии. Такой опыт имел и греческий отец церкви, писавший под псевдонимом Дионисий Ареопагит[366]366
  Дионисий Ареопагит – имя первого человека, которого апостол Павел обратил в христианство в Афинах.


[Закрыть], труды которого для греческой православной Церкви почти столь же авторитетны как Священное Писание. Дионисий проповедовал апофатическое «богословие молчания». Бог открыл нам некоторые их своих имён в писании, которое говорит нам, что Бог «благ», «милосерден» и «справедлив», но эти эпитеты – «священные покровы», скрывающие божественную тайну, которая больше всех подобных слов. Слушая чтение Писания, христиане должны постоянно напоминать себе, что эти человеческие обозначения слишком ограниченны для того, чтобы применять их к Богу. Так, Бог был и «благ» и «неблаг», и «справедлив» и «несправедлив». Это парадоксальное прочтение погружает в «сверхмыслимый мрак божественного безмолвия»[367]367
  Дионисий Ареопагит, О таинственном богословии, 3.


[Закрыть] и в присутствие непостижимого Бога. Дионисий любил рассказ о густом облаке, опустившимся на гору Синай: там, на вершине, Моисей был окутан плотным туманом незнания. Он ничего не видел, и всё же он находился рядом с Богом.

Решить вопрос о божественной природе Иисуса, исходя из Писания, было невозможно, однако византийский богослов Максим Исповедник (ок. 580–662) нашёл объяснение, ставшее стандартным среди грекоговорящих христиан, так как оно отражало их внутренний опыт обретения Христа. Максим не верил, что Логос вочеловечился, чтобы искупить грех Адама; это воплощение произошло бы и в том случае, если бы Адам не согрешил. Иисус был первым человеком, достигшим полного состояния божества, и все мы можем уподобиться ему, – даже в этой жизни. Слово стало плотью, чтобы «полностью человеческое существо стало Богом, обожествлённое благодатью Бога, ставшего человеком – полностью человеком, душой и телом по природе своей, и становящегося Богом, душой и телом по благодати»[368]368
  Maximus, Ambigua, in Migne, Patrologia Greaca, vol. 91, p. 1085.


[Закрыть].

Латиноговорящие отцы церкви в Западной Европе и Северной Африке имели более приземлённые интересы. В этом смысле показательно, как трансформировалось значение терминов: что на Западе слово теория (означавшее «размышление», «созерцание») стало обозначать рациональное построение, а догма – всё, что может быть сказано о религии. Это было ужасное время для Запада, где Римская империя отступала под натиском варварских племён из Германии и Восточной Европы. Одним из самых влиятельных западных толкователей был Иероним (342–420), который родился в Далмации, изучал литературу и риторику в Риме, бежав от нашествий варварских племён, путешествовал в Антиохию и в Египет и, в конце концов, поселился в Вифлееме, где основал монастырь. Поначалу Иеронима привлекала аллегорическая герменевтика Александрийской школы, но, так как он был одарённым лингвистом и обладал уникальным для того времени знанием греческого и древнееврейского языков, его главным трудом стал полный перевод Библии на латинский язык. Этот перевод получил название Вульгата («народная») и оставался стандартным текстом для Европы до шестнадцатого века. Первоначально Иероним, питавший глубокое уважение к тому, что он называл Hebraica veritas («еврейская истина»), хотел исключить апокрифы – книги, не включённые в канон раввинами, но, по просьбе своего соратника и друга Августина Блаженного, согласился перевести и их. В результате своей работы над текстом Писания Иероним в своих комментариях всё больше уделял внимания буквальному, историческому смыслу Библии.

Его друг Августин, епископ города Гиппона в Северной Африке (354–430), изучал риторику и поначалу был разочарован Библией, которая показалось ему ниже латинских произведений великих поэтов и ораторов. И всё же Библия сыграла решающую роль в его обращении к христианству, произошедшему после долгой и тяжёлой борьбы. В момент духовного кризиса он услышал, как какой-то ребёнок в саду по соседству поёт припев «tolle, lege» («Возьми, прочти!») и вспомнил, что Антоний решил принять монашество после прочтения Евангелия. В величайшем возбуждении он схватил Послания апостола Павла и прочёл первые слова, на которые упал его взгляд: «…не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти»[369]369
  Рим. 13:13-14.


[Закрыть]. Словно заново рождённый (это было одно из первых описаний подобных мгновенных обращений, которые впоследствии станут отличительной особенностью западного христианства), Августин почувствовал, как все его сомнения уходят прочь: «сердце моё залили свет и покой; исчез мрак моих сомнений»[370]370
  Августин Блаженный, Исповедь, VIII:XII, 29.


[Закрыть].

Позднее Августин осознал, что его ранние сложности с пониманием Библии были обусловлены его гордыней: писание доступно лишь тем, что избавился от надменности и самоуверенности[371]371
  Ibid., VII:XVIII, 24


[Закрыть]. Логос сошёл с небес, дабы разделить человеческую уязвимость; и, подобным образом, когда Бог открыл своё Слово в Писании, ему пришлось снизойти до нашего уровня и использовать ограниченные временем образы, которые мы в состоянии понять[372]372
  Ibid., XIII:XV, 18. Pamela Bright, «Augustine», in Holcomb (ed.), Christian Theologies of Scripture, pp. 39-50.


[Закрыть]. Мы никогда не постигнем всей истины в этой жизни; даже Моисей не мог прямо смотреть на Бога[373]373
  Исx. 33:23. Augustine, The Trinity, 2.16.27; G. R. Evans, The Language and Logic of the Bible: The Earlier Middle Ages, Cambridge, 1984, pp. 3-6.


[Закрыть]. Язык человеческий ущербен по самой своей природе: мы редко можем в точности передать свои мысли другим, и это затрудняет наше общение с людьми. Поэтому те трудности, с которыми мы сталкиваемся, читая Писание, должны напоминать нам о невозможности выразить божественную тайну при помощи человеческой речи. И потому смешны горькие и гневные споры об истинном значении Писания. Библия выражает бесконечную истину, превосходящую пределы понимания любого человека, поэтому никто не может оставить за собой последнее слово. Даже если бы сам Моисей явился, чтобы объяснить то, что он написал, некоторые люди не смогли бы принять его толкование Пятикнижия, ибо разум каждого из нас способен вместить лишь крошеную грань всего откровения[374]374
  Августин Блаженный, Исповедь, XII:XXV, 35.


[Закрыть]. Вместо того чтобы вести обидные споры, в которых каждый настаивает на своей правоте, следует скромно признать, что нам всем недостаёт понимания, и это сблизит нас.

Библия говорит о любви; всё, что написал Моисей, было создано «ради любви», и ссориться из-за Писания – значит извращать его: «как глупо при таком обилии бесспорно истинных мыслей, которые можно извлечь из этих писаний, безрассудно утверждать, что именно было главной мыслью Моисея, и опасными спорами оскорблять самое любовь, во имя которой всё сказано тем, чьи слова мы пытаемся объяснить!»[375]375
  Ibid.


[Закрыть] Августин пришёл к тому же самому заключению, что Гиллель и его последователи-раввины. Милосердие было центральным принципом Торы, всё остальное – лишь комментарием. Что бы ни написал Моисей, его главной целью было проповедовать двойную заповедь: любви к Богу и любви к ближнему. То же было и главной заповедью Иисуса[376]376
  Втор. 6:5; Мат. 22:37-39; Map. 23:30-31; Лук. 10:17.


[Закрыть]. Поэтому, оскорбляя других во имя Библии, «мы сделаем лжецом Господа»[377]377
  Иоан. 5:10. Августин Блаженный, Исповедь, XII:XXV, 35.


[Закрыть]. Люди, которые бранятся из-за Писания, преисполнены гордыни, они «не знают мысли Моисея, они любят свою собственную и не потому, что она истинна, а потому, что она их собственная»[378]378
  Августин Блаженный, Исповедь, XII:XXV, 34-35.


[Закрыть]. Поэтому «не надо одному превозноситься перед другим, – обращался Августин к своей пастве, – возлюбим Господа Бога нашего всем сердцем, всей душой и всем разумением нашим и ближнего нашего, как самого себя»[379]379
  Втор. 6:5; Мат. 22:37-39; Мар. 12:30-31; Лук. 10:17; Августин, Исповедь, XII:XXV, 35.


[Закрыть].

Будучи последователем Платона, Августин естественным образом ставил дух Писания выше буквального значения. Однако он обладал и сильным историческим чутьём, что позволяло ему придерживаться промежуточного курса. Августин не спешил давать символическое объяснение той или иной далёкой от поучительности библейской повести, он был более склонен указывать на то, что такие нравственные стандарты были культурно обусловлены. Так, например, многоженство было обычным и разрешённым явлением у древних народов. Даже лучшим из нас случается впасть в грех, поэтому не нужно искать аллегорий в рассказе о прелюбодеянии Давида, который был включён в Библию как предостережение для всех нас[380]380
  Beryl Smalley, The Study of the Bible in the Middle Ages, Oxford, 1941, p. 11.


[Закрыть]. Праведное осуждение не только является недобрым, но и отдаёт самоуспокоением и самодовольством, что является главным препятствием для нашего понимания Писания. Поэтому «мы должны размышлять над прочитанным, пока не найдётся толкование, которое стремится создать царство милосердия, – убеждал Августин. – Писание не учит ничему, кроме милосердия, и не осуждает ничего, кроме алчности, и таким образом оно лепит человеческий разум»[381]381
  D. W. Robertson (trans.), Augustine: On Christian Doctrine, Indianapolis, 1958, p. 30.


[Закрыть].

Прений настаивал на том, что толкование Писания должно соответствовать «правилу веры». Для Августина «правило веры» было не доктриной, но духом любви. Каков бы ни был изначальный замысел автора, библейский текст, который не ведёт к любви, должен быть понят метафорически, не буквально, потому что милосердие есть начало и конец Библии:

Итак, кто бы ни думал, что он понимает божественные Писания или любую их часть таким образом, что они не содержат двойной заповеди любви к Богу и к ближнему, значит, он не понимает их вовсе. Если же кто находит в них урок, проповедующий милосердие, пусть даже он не смог доказать, что именно подразумевал автор в этом месте, – он не обманулся[382]382
  Ibid.


[Закрыть].

Экзегеза – это дисциплина, которая обучает нас сложному искусству милосердия. Привыкая искать милосердное объяснение тревожащих нас текстов, мы можем научиться делать то же в своей повседневной жизни. Как и другие христианские толкователи, Августин считал, что Иисус был основой Библии: «Единственная наша цель, когда мы слушаем Псалмы, Пророков и Закон, – объяснял он в проповеди, – это видеть в них Христа, понимать в них Христа»[383]383
  Augustine, On Psalm 98:1 in Michael Cameron. «Enerrationes in Psalmos», in Allen D. Fitzgerald (ed.), Augustine Through the Ages, Grand Rapids, 1999, p. 292.


[Закрыть]. Но тот Христос, которого он находил в Писании, был не только Иисус как историческое лицо, но и Христос, который, как учил апостол Павел, неотделим от человечества[384]384
  1 Kop. 12:27-30; Кол. 1:15-20. Charles Kannengieser, «Augustine of Hippo», in Donald McKim (ed.), Major Biblical Interpreters, Downers Grove, Ill., 1998, p. 22.


[Закрыть]. Обретя Христа в Писании, христианин должен возвратиться в мир и научиться находить его в любовном служении общине.

Августин не был лингвистом. Он не знал древнееврейского языка и не мог познакомиться с еврейской практикой мидраша, но он пришёл к тому же заключению, что Гиллель и Акива. Любое толкование Писания, сеявшее ненависть и раздор, было неправильным; любая экзегеза должна руководствоваться принципом милосердия.