Текст книги "Библия. Биография книги"

Автор книги: Карен Армстронг

Однако, несмотря на его приверженность к устному слову, величайшим достижением Лютера был, пожалуй, его перевод Библии на немецкий язык. Он начал с Нового Завета, который переводил с греческого текста, опубликованного Эразмом Роттердамским (1522 г.), а затем, работая с чудовищной скоростью, завершил перевод Ветхого Завета в 1534 г. Ко времени смерти Лютера каждый семидесятый немец владел книгой Нового Завета на народном языке, и немецкая Библия Лютера стала символом единства Германии. В течение шестнадцатого и семнадцатого веков короли и принцы всей Европы провозглашали независимость от института папства и создавали абсолютные монархии. Централизация государства стала существенной частью процесса модернизации, и Библия на народных языках стала символом зарождения национального самосознания. Перевод Библии на английский язык, завершившийся созданием «Библии короля Якова» (1611 г.), поддерживался и контролировался почти на всех стадиях королями династий Тюдоров и Стюартов.

Цвингли и Кальвин также основывали свои реформы на принципе «sola scriptura», но они отличались от реформ Лютера в нескольких важных аспектах. Они меньше интересовались богословием и были более сосредоточены на политическом преобразовании христианской жизни. Оба они многое позаимствовали у гуманистов, и оба настаивали на необходимости чтения Библии в оригинале. Однако они не одобряли «канон внутри канона», предложенный Лютером. И тот и другой хотели, чтобы их прихожане ознакомились со всем текстом Библии. Богословская семинария Цвингли в Цюрихе опубликовала превосходный комментарий к Библии, который распространился по всей Европе, а цюрихский перевод Библии был напечатан ещё до перевода Лютера. Кальвин полагал, что Библия была написана для простых, неграмотных людей и богословы украли её у них. Но он осознавал, что простые люди нуждаются в руководстве. Проповедники должны в совершенстве знать толкования раввинов и отцов церкви и быть знакомы с современным учением. Они должны всегда рассматривать отрывок из Библии в его оригинальном контексте, но в то же время – уметь соотнести Священное Писание с повседневными нуждами своей паствы.

Изучение классиков греческой и римской литературы научило Цвингли ценить их религиозную культуру[457]457
  Он нашёл поддержку своих убеждений в библейском тексте: Иоан. 3:8.


[Закрыть]: Библия не является единственным источником открывшейся истины; труды Сократа и Платона также были вдохновлены Святым Духом, и христиане встретятся с этими философами на небесах. Как и Лютер, Цвингли верил, что письменное слово должно быть произнесено вслух. Поскольку проповедник ведом Святым Духом точно так же, как библейские авторы, то и свои собственные проповеди Цвингли рассматривал как пророчества. Его задачей было оживить письменное Слово Божье и сделать его действующей силой в обществе. Библия повествовала не о том, что Бог совершил в прошлом, но о том, что Он делал здесь и сейчас[458]458
  Fritz Buster, «The Spirituality of Zwingli and Bullinger in the Reformation of Zurich», in Raitt (ed.) Christian Spirituality; Kraeling, The Old Testament, pp. 21-22.


[Закрыть].

Что же касается Кальвина, то у него не было времени на изучение классической культуры. Он был согласен с Лютером в том, что Христос был центральной фигурой Писания и высшим проявлением Бога. При этом Кальвин питал гораздо большее уважение к еврейской Библии. Откровение Бога было постепенным, поэтапным процессом; для каждого периода человеческой истории он приспосабливал свою истину к ограниченным способностям человеческого восприятия. Учение и руководство, которое Бог даровал Израилю, изменялось и развивалось с течением времени[459]459
  Kraeling, The Old Testament, pp. 30-32; Randall C. Zachman, «John Calvin», in Holcomb (ed.), Christian Theologies, pp. 117-129.


[Закрыть]. Религия, доверенная Аврааму была предназначена для нужд более простого общества, чем Тора, дарованная Моисею или Давиду. Постепенно откровение становилось всё более ясным и всё больше сосредотачивалось на образе Христа, мессии, вплоть до времени Иоанна Крестителя, который смотрел прямо в глаза Иисуса. Но Ветхий Завет был посвящён не только Христу, как утверждал Лютер. Договор с Израилем обладает собственной цельностью; он был заключён с тем же Богом, что и в Новом Завете, изучение Торы помогло бы христианам понять Евангелие. Кальвин стал одним из самых влиятельных протестантских реформаторов, и, благодаря ему, еврейское священное писание приобрело для христиан (особенно для англо-саксонского мира) большую важность, чем когда-либо прежде.

Кальвин не уставал подчёркивать, что в Библии Бог снисходит к нашей ограниченности. Слово Божье обусловлено историческими обстоятельствами, в которых оно было произнесено, и поэтому наименее поучительные истории следует рассматривать в контексте, как фазу ещё длящегося процесса. Нет необходимости толковать их аллегорически. История сотворения мира в книге Бытия – пример такой божественной balbative («разговора с младенцем»), который помогает описать процессы огромной сложности так, чтобы сделать их понятными для неучёных людей[460]460
  Alastair McGrath, A Life of John Calvin, A Study in the shaping of Western Culture, Oxford, 1990, p. 131; Zachmann, «John Calvin», p. 129.


[Закрыть]. Неудивительно, что история, рассказанная в книге Бытия, отличалась от новых теорий учёных философов. Кальвин питал глубокое уважение к современной науке. Не следует презирать её лишь «потому, что некоторые безумные люди имеют привычку дерзко отвергать всё, что им непонятно. Ибо знать астрономию не только приятно, но и весьма полезно: нельзя отрицать того, что это искусство открывает нам удивительную премудрость Божью»[461]461
  Commentary on Genesis 1:6 in The Commentaries of John Calvin on the Old Testament, 30 vols, Calvin Translation Society, 1643–48, vol. 1, p. 86.


[Закрыть]. Было бы абсурдным ожидать от Писания точного изложения научных фактов; тому, кто хочет научиться астрономии, следует обратиться к другим источникам. Весь мир был первым откровением Бога, и христианам следует относиться к занятиям такими науками, как география, биология и физика, как к религиозной деятельности[462]462
  Bernard Lohse, Martin Luther: An Introduction to His Life and Work, translated by Robert C. Schultz, Philadelphia, 1988, p. 154.


[Закрыть].

Великие учёные разделяли эту точку зрения. Николай Коперник (1473–1543) считал науку «более божественной, нежели человеческой»[463]463
  Цит. в Richard Tarnas, The Passion of the Western Mind; Understanding the Ideas that have Shaped Our World View, New York and London, 1990, p. 300.


[Закрыть]. Его гипотеза гелиоцентризма была столь радикально новой, что лишь немногие смогли принять её: Земля не находится в центре Вселенной, а вместе с другими планетами вращается вокруг Солнца; мир только кажется неподвижным, на самом деле он пребывает в постоянном быстром движении. Галилео Галилей (1564–1642) проверил теорию Коперника опытным путём, наблюдая планеты в телескоп. Инквизиция вынудила его молчать, а потом и отречься от своих убеждений, однако причиной осуждения Галилея был отчасти его воинственный и дерзкий нрав. Поначалу католики и протестанты не отвергали безоговорочно новую науку. Папа одобрил теорию Коперника, когда она была впервые представлена в Ватикан, многие ранние кальвинисты, как и ранние иезуиты, были талантливыми учёными. Но некоторые были обеспокоены этими новыми теориями. Как примирить гипотезу Коперника с буквальным прочтением книги Бытия? Если, как предполагал Галилей, существовала жизнь на Луне, каким образом эти люди произошли от Адама? Как сочетать вращение Земли с вознесением Христа на небо? Писание утверждает, что небо и земля были созданы для блага человека, но как это возможно, если Земля – всего лишь одна из многих планет, вращающихся вокруг ничем не примечательной звезды[464]464
  William R. Shea, «Galileo and the Church», in David C. Lindbergand, Ronald E. Numbers (eds.), God and Nature; Historical Essays on the Encounter Between Christianity and Science, Berkeley, Los Angeles and London, 1986, pp. 124-125.


[Закрыть]? Прежнее аллегорическое толкование в большей степени помогало христианам справиться с их изменяющимся миром[465]465
  Pelikan, Whose Bible Is It? p. 128.


[Закрыть]. Однако чертой свойственной началу Нового времени, стало уделение всё большего внимания буквальному смыслу Писания: склонность к научному образу мысли заставляла людей принимать за истину лишь то, что соответствовало объективным законам реального мира. Недалёк был тот день, когда некоторые христиане придут к заключению: если историчность или научная достоверность книги неочевидна, значит, она вовсе не может быть истинной.

Еврейский народ ещё не поддался этому увлечению буквальным смыслом писания: в 1492 г. он пережил катастрофу, которая многих заставила обратиться к мистическому утешению Каббалы. В 1492 г. Фердинанд и Изабелла, католические монархи Кастилии и Арагона, захватили Гранадский эмират, последний оплот мусульман в Европе. Евреям и мусульманам был предоставлен выбор между принятием христианства или высылкой из страны. Многие евреи выбрали изгнание и бежали в новую Оттоманскую империю, причём значительная часть беженцев осела в Палестине, которая теперь была турецкой провинцией. В городе Сафед (Цфат) в северной Галилее праведник и мистик Исаак Лурия (1534–1572) создал каббалистический миф, не имевший ни малейшего сходства с первой главой книги Бытия, и всё же лурианская каббала имела массу последователей в еврейских общинах от Польши до Ирана[466]466
  Gershom Scholem, Sabbetai Sevi, The Mystical Messiah, London and Princeton, pp. 30-45; Gershom Scholem, Major Trends in Jewish Mysticism, New York, 1995 edn, pp. 245-280; «The Messianic Idea in Kabbalism» in Scholem, The Messianic Idea in Judaism and Other Essays in Jewish Spirituality, New York, 1971, pp. 43-48; «The Meaning of the Torah in Jewish Mysticism» in Scholem, On the Kabbalah and Its Symbolism, translated by Ralph Manheim, New York, 1965; «Kabbalah and Myth» in Scholem, On the Kabbalah, pp. 90-117.


[Закрыть]. Ссылка была главной заботой евреев со времён Вавилонского пленения. Для испанских евреев – сефардов – потеря их родины была самым ужасным несчастьем, выпадавшим на долю их народа со дня разрушения Храма. Им казалось, что всё встало с ног на голову, что весь их мир рухнул. Навсегда оторванные от мест, полных воспоминаний, которые были важны для их самосознания, изгнанники чувствовали, что само их существование находится под угрозой. Поскольку изгнание связано и с человеческой жестокостью, оно поднимает насущные вопросы о природе зла в мире, предположительно, сотворённом справедливым и милосердным Богом.

В новом мифе лурианской каббалы Бог начал процесс творения с того, что пошёл на добровольное «изгнание». Как может существовать мир, если Бог вездесущ? Ответом Лурии на этот вопрос стала идея о цимцум («сокращении»): бесконечное Эйн-Соф, так сказать, освободило пространство в себе самом, чтобы дать место вселенной. Эта космология была отмечена чередой предвечных катастроф и совсем не походила на упорядоченный мирный процесс творения, описанного в хронике «P». Однако сефардам миф Лурии казался более соответствующим их непредсказуемому, расколовшемуся на куски миру. В начале творения, когда Эйн-Соф пыталось заполнить пустоту, образовавшуюся в результате цимцум, божественным светом, но «сосуды» или «трубы», проводившие этот божественный свет, разбились. Так искры первозданного света упали в бездну, в которой не было Бога. Некоторые из них вернулись в мир божества, но прочие остались запертыми в области, где отсутствовал Бог и правило злое начало Дин, которое Эйн-Соф, так сказать, пыталось извергнуть из себя. После этого несчастья всё пошло не так. Адам мог бы исправить положение в первую субботу, но он согрешил, и потому искры божественного света по-прежнему оставались заперты в материальном мире. Шхина, отныне пребывающая в вечном изгнании, скитается в мире, стремясь снова объединиться с другими сфирот. И всё же ещё оставалась надежда. Евреи были не просто изгоями, но залогом спасения мира. Тщательное соблюдение заповедей и особые ритуалы, возникшие в Сафеде, могли способствовать «исправлению» (тиккун), возвращению Шхины к божеству, евреев – в землю обетованную, а мира – в правильное состояние[467]467
  Scholem, Sabbetai Sevi, pp. 37-42.


[Закрыть].

В лурианской каббале буквальное, поверхностное значение Библии считалось следствием предвечной катастрофы. Изначально буквы Торы были освящены божественным светом и соединялись, образуя сфирот, тайные имена Бога. Адам был сотворён как духовное существо, но после того как он согрешил, его «великая душа» разрушилась, и его природа стала более плотской. После этого человечеству понадобилась другая Тора: теперь из божественных букв составились слова, относящиеся к людям и земным событиям, а заповеди требовали физических действий, призванных отделить непосвящённых от священной материи. Но когда тиккун завершится, Тора будет восстановлена в её изначальной духовной форме. «То, что благочестивые люди теперь совершают, буквально соблюдая заповеди во плоти, – объяснял Лурия, – они будут потом, в райском одеянии души, исполнять так, как замыслил Бог, создавая человека»[468]468
  Цит. по Hayam Vital, Sh’ar Ma’amar Razal 16c, in Scholem, «The Meaning of the Torah in Jewish Mysticism» pp. 72-75.


[Закрыть].

Исправление тиккун также коснётся Библии. Каббалисты уже давно были осведомлены об изъянах своих писаний. В лурианской каббале Бог еврейской Библии предстает как одно из «лиц» (парцуфим) Адама Кадмона, прообраза человека, состоявшего из шести «низших» сфирот: Суд (Дин), Милосердие, Сострадание, Долготерпение, Величие и Постоянство. Поначалу они все находились в совершенном равновесии, но после того, как разбились сосуды, разрушительная энергия Дин уже не сдерживалась остальными сфирот. Под властью Дин, все они стали Зеир Анпин, «Нетерпеливым», божеством, которое описывается в Торе, известной нам, – той Торе, которую человечество получило после грехопадения. Вот почему библейский Бог часто предстаёт столь жестоким и гневливым. Разделённый со Шхиной, своей женской сущностью, он также предстаёт исключительно в мужской ипостаси.

Но в этом трагическом мифе присутствовал оптимизм. Если Лютер ощущал невозможность сделать хоть что-то для своего собственного спасения, то каббалисты верили, что именно они могут преобразить мир, восстановить истинную природу божества и изменить своё Священное Писание. Они не отрицали свою боль: ритуалы, возникшие в городе Сафед, были призваны помочь им противостоять ей. Каббалисты практиковали ночные бдения, во время которых плакали, падая лицом в прах, стремясь отождествить своё собственное изгнание с изгнанием Шхины. Но Лурия был непреклонен: чрезмерно упиваться своим горем не следовало. Каббалисты должны были целенаправленно работать над своей скорбью, чтобы обрести свою меру радости. Бдение всегда оканчивалось размышлением о грядущем воссоединении Шхины с Зеир Анпин, во время которой участники представляли, что их тела стали земным святилищем, где присутствует божество. У них бывали видения, повергавшие их в благоговейный трепет; они переживали состояние восторженного экстаза, преображавшего мир, казавшийся им столь жестоким и чужим[469]469
  R. J. Wenlowsky, «The Safed Revival and Its Aftermath» in Arthur Green (ed.), Jewish Spirituality, 2 vols, London, 1986, 1989, vol. 2, pp. 15-17; Louis Jacobs, «The Uplifting of the Sparks», in ibid., pp. 108-111.


[Закрыть].

Это чувство единения и радости должно быть претворено в практическое действие, потому что Шхина не может пребывать в месте, где царят боль и скорбь. Печаль была порождением сил зла в мире, и поэтому стремление к счастью было существенной частью тиккун. Чтобы компенсировать преобладание Дин, в сердцах каббалистов не должно быть гнева или злобы даже против гоим, притеснявших их и отбиравших их собственность. Предусматривались суровые наказания за проступки, причинявшие вред другим: сексуальную эксплуатацию, злостные сплетни, унижение других людей и бесчестье родителей[470]470
  Lawrence Fine, «The Contemplative Practice of Yehudim in Lurianic Kabbalah» Green (ed.), Jewish Spirituality, vol. 2, pp. 73-78.


[Закрыть]. Миф лурианской каббалы об исправлении истории творения помог евреям воспитать в себе дух радости и доброты даже в те времена, когда они могли быть сломлены гневом и отчаяньем.

Новое учение «sola scriptura» оказалось неспособно сделать то же для христиан Европы. Даже после явившегося ему откровения Лютер по-прежнему терзался страхом смерти. Он, казалось, постоянно кипит от негодования, направленного против Папы, против турок, евреев, женщин, бунтующих крестьян, философов-схоластов, – а также против каждого из его оппонентов в богословских прениях. Он и Цвингли вступили в яростный спор о значении слов, сказанных Христом, когда он учредил таинство Причастия во время тайной вечери: «сие есть тело Моё»[471]471
  Мат.: 26:26.


[Закрыть]. Кальвин был потрясён гневом, затмившим разум двух реформаторов и вызвавшим ужасный разрыв, которого можно и должно было избежать: «Обеим сторонам не хватило терпения выслушать друг друга, дабы следовать истине без гнева, где бы она ни находилась, – заключил он. – Я сознательно берусь утверждать, что, если бы их умы не были ожесточены крайней горячностью споров, разногласие не было бы столь велико, и примирение легко могло быть достигнуто[472]472
  John W. Fraser (trans.), John Calvin: Concerning Scandals, Grand Rapids, MI, 1978, p. 81.


[Закрыть]». Невозможно сойтись во мнениях о каждом отрывке Библии, но диспуты следует вести со смирением и с открытым умом. И всё же сам Кальвин не всегда жил согласно этим высоким принципам: он тоже был готов казнить раскольников в своей собственной Церкви.

Протестантская Реформация явилась выразительницей многих идеалов новой культуры, которая складывалась на Западе. Экономика этого периода основывалась не на избытке сельскохозяйственной продукции, как все цивилизации до неё, а на научном и технологическом воспроизведении ресурсов, а также на обратном вложении капитала. Это общество должно было быть продуктивным, и богословие Кальвина использовалась для поддержки трудовой этики. Людям приходилось работать, пусть даже на скромных позициях, – печатниками, фабричными работниками, служащими в конторах, и, следовательно, они приобретали хотя бы начатки образования и грамотности. В результате этого, они начинали требовать большего участия в процессе принятия решений правительством. Это выливалось в политические перевороты, революции и гражданские войны, призванные установить более демократические форы правления. Социальные, политические, экономические и интеллектуальные изменения были частью одного и того же сложного процесса, где каждый элемент зависел от всех прочих, и религия неизбежно была вовлечена в эту спираль развития.

Теперь люди читали Писание «современным» способом. Протестанты стояли перед Богом в одиночестве, полагаясь только на Библию. Но это было бы невозможно до изобретения печати, которое дало возможность каждому христианину иметь свой собственный экземпляр Библии, и до того, как они научились грамоте в достаточной степени, чтобы прочесть её. Постепенно, по мере того как всеми овладевал прагматичный, научный дух Нового времени, Писание начинали читать ради той информации, которую оно несло. Развитие науки основывалось на строгом анализе, и это делало невразумительной систему символов многовековой философии. Хлеб евхаристии – тот самый вопрос, который рассорил «Лютера и Цвингли, – отныне был «лишь» символом. Слова Писания, когда-то воспринимавшиеся как земное отражение божественного Логоса, также потеряли своё сверхъестественное, мистическое измерение. Молчаливое чтение Библии в одиночестве, освобождавшее христиан из-под контроля религиозных экспертов, выражало независимость, ставшую важной составляющей духа нового времени.

Принцип «sola scriptura» оказался благородным, хотя и спорным идеалом. Но на практике он означал, что каждый имеет богоданное право толковать эти величайшей сложности документы так, как ему заблагорассудится[473]473
  Pelikan, Whose Bible Is It?, p. 132.


[Закрыть]. Протестантские секты множились, и каждая провозглашала, что лишь её члены правильно понимают Библию. В 1534 г. в Мюнстере радикальная группа, предвещающая конец света, основала независимое теократическое государство, основанное на буквальном прочтении Писания: в этом государстве узаконивалось многожёнство, запрещалось любое насилие, частная собственность была объявлена вне закона. Этот непродолжительный эксперимент длился всего год, но он встревожил реформаторов. Если не существует никакого авторитетного органа, контролирующего прочтение Библии, откуда людям знать, кто прав, а кто нет? «Кто даст нашей совести надёжный ответ о том, которая из сторон учит истинному слову Божьему – мы или наши противники? – спрашивал Лютер. – Неужели любой фанатик вправе проповедовать всё, что захочет?»[474]474
  LW, vol. 36, p. 67.


[Закрыть]. Кальвин соглашался с ним: «Если каждый имеет право быть судьёй и знатоком в этом вопросе, ничего нельзя будет считать определённым, и вся наша религия будет полна сомнений»[475]475
  Calvin, Commentaries, translated and edited by J. Harontinian and L. P. Smith, London, 1958, p. 104.


[Закрыть].

Религиозная свобода становилась труднодостижимой в политическом мире, который всё более требовал конформизма и был готов добиваться этого силой. В семнадцатом веке Европа была охвачена войнами, предлогом для которых служили религиозные разногласия, но настоящей их причиной была необходимость изменения политического устройства в новой Европе. Старые феодальные королевства превращались в энергичные централизованные государства, поначалу – управляемые абсолютными монархами, способными насадить единство путём насилия. Фердинанд и Изабелла спаивали воедино старинные королевства Пиренейского полуострова, создавая единую Испанию, но у них ещё не было возможности позволить своим подданным неограниченную свободу. Нельзя было допустить существование автономных самоуправляемых субъектов, таких как еврейские общины. Испанская инквизиция, которая выслеживала таких инакомыслящих, была модернизирующим институтом, организацией, предназначенной для водворения идеологического и национального единства[476]476
  Yirmanyahu Yovel, Spinoza and Other Heretics, 2 vols, Princeton, 1989, vol. 1, p. 17.


[Закрыть]. По мере того как набирал силу процесс модернизации, протестантские правители в таких странах, как Англия, становились столь же беспощадны к своим подданным-католикам, которые считались врагами государства. Так называемая Тридцатилетняя война (1618–1648) фактически была продолжавшейся тридцать лет борьбой королей Франции и немецких князей за политическую независимость от Священной Римский империи и власти Пап, хотя она и осложнялась конфронтацией воинствующего кальвинизма и укрепившегося, реформированного католицизма.

Процесс модернизации продолжался и вёл к усилению государств, но его неотъемлемой частью была нетерпимость: всегда находились люди, по отношению к которым это новое Западное общество оказывалось жестоким и агрессивным. Свобода для части людей означала порабощение остальных. В 1620 г. отряд английских колонистов предпринял опасное путешествие через Атлантику на корабле «Мэйфлауэр» и прибыл в гавань Плимут в современном штате Массачусетс. Это были английские пуритане, радикальные последователи Кальвина, которые устали от преследований господствующей англиканской церкви и решили переселиться в Новый Свет. Они унаследовали интерес Кальвина к Ветхому Завету, и их особенно привлекала история Исхода, которая казалась буквальным предсказанием их собственного плана. Англия была их Египтом; путешествие через Атлантический океан – их странствием в пустыне, а теперь они прибыли на Землю Обетованную, которую они назвали Новый Ханаан[477]477
  Kling, Bible in History, pp. 205-207; Alan Heimert and Andrew Delbanco (eds), The Puritans in America: A Native Anthology, Cambridge, Mass., 1988.


[Закрыть].

Пуритане давали своим колониям библейские названия: Хеврон, Салем (от Иерусалим), Вифлеем, Сион, Иудея. Когда лидер пуритан Джон Уинтроп прибыл в Америку на корабле «Арабелла» в 1603 г., он объявил своим спутникам, что Америка – это новый Израиль, и, подобно древним израэлитам, им предстояло завладеть этой землёй. Он привёл слова Моисея из Второзакония: пуритане преуспеют, если они будут следовать заповедям Господа, и погибнут, если проявят непокорность[478]478
  Втор. 30:15-17; John Winthrop, «А Model of Christian Charity», in Perry Miller, The American Puritans: Their Prose and Poetry, Garden City, NY, 1956, p. 83.


[Закрыть]. Захват земель пуританами привёл их к конфликту с туземными индейскими племенами. И на этот случай тоже нашлись указания в Библии. Некоторые из поселенцев, как позднее колонизаторы, считали, что туземцы заслуживали своей участи: они «не трудолюбивы, не владеют ремёслами, науками, навыками и способностью обрабатывать землю или её плоды», – писал Роберт Кушман, торговый агент в колонии. – «Как древние патриархи переселялись с более тесных мест на более обширные, где земля была пуста и не возделывалась, и никто не пользовался ей… и потому теперь является законным взять ту землю, которой никто не собирается пользоваться»[479]479
  Robert Cushman, «Reasons and Considerations» in Heimert and Delbanco (eds), The Puritans in America, p. 44.


[Закрыть]. Когда индейцы-пекоты проявляли враждебность, другие пуритане сравнивали их с амалекитянами и филистимлянами, «которые объединялись против Израиля», – и, следовательно, должны были быть уничтожены[480]480
  Regina Sharif, Non-Jewish Zionism: Its Roots in Western History, London, 1983, p. 90.


[Закрыть]. Однако некоторые из поселенцев верили, что индейцы – это десять потерянных колен Израиля, сосланных ассирийцами в 722 г. до н. э. Поскольку апостол Павел предсказал, что евреи примут христианство перед концом света, значит, обращение пекотов должно приблизить второе пришествие Христа.

Многие пуритане были убеждены, что их переселение в Америку являлось предвестием Судного дня. Их колония была «градом на холме», который предвещал Исайя, началом новой эпохи мира и блаженства[481]481
  Ис. 2:1-6.


[Закрыть].

В 1654 г. Эдвард Джонсон опубликовал историю Новой Англии:

Знайте, что сие есть место, где Господь создаст новые небеса и новую землю, равно как и новое государство.

…Это лишь начало великой реформации Христовой и исправления Его церквей к вящей славе Его. Так, ослепительный свет Его присутствия, как бы собранный зажигательным стеклом человеческого рвения, отсюда воссияет во многих частях света[482]482
  Edward Johnson, «Wonder-Working Providence of Sion’s Savoir in New England», in Heimert and Delbanco (eds), The Puritans in America, pp. 115-116.


[Закрыть].

Нельзя сказать, что все американские колонизаторы разделяли эти представления пуритан, однако они оказали неизгладимое влияние на национальный дух Соединённых Штатов Америки. Книга Исхода всегда будет оставаться для них ключевым текстом. Её цитировали революционные лидеры во время войны за независимость от Великобритании. Бенджамин Франклин хотел, чтобы на большой государственной печати страны были изображены расступившиеся волны Красного моря; и орёл, ставший символом Америки, был не просто древней имперской эмблемой – он также восходил к книге Исхода[483]483
  Исx. 19:4; Kling, Bible in History, pp. 206-207.


[Закрыть].

Другие переселенцы также обращались к истории Исхода: мормоны, буры Южной Африки и евреи, бежавшие от преследований европейских государств и находившие убежище в Соединённых Штатах. Бог спасал их от притеснений и устраивал на новой земле – иногда за счёт других. Многие американцы по-прежнему продолжают считать себя избранным народом со своим особым предназначением и рассматривают свою нацию как путеводную звезду для всего остального мира. У американских реформаторов существовала традиция совершать «паломничество в пустыню», чтобы начать всё сначала. Как мы увидим в следующей главе, значительное число американских протестантов продолжало заботить приближение Судного дня, и они отождествляли себя с Израилем. И всё же, несмотря на то, что американцы были приверженцами равноправия и свободы, в течение двухсот лет в их стране, как некогда в Египте, жил порабощённый народ.

В 1619 г., за год до прибытия «Мэйфлауэра» в Плимут, у берегов Виргинии бросил якорь голландский фрегат, на борту которого находились два десятка негров, захваченных в плен в Западной Африке и насильственно привезённых в Америку. К 1660 г. определился статус таких африканцев. Они были рабами, которых можно продавать и покупать, бить кнутом, заковывать в кандалы и разлучать с их соплеменниками, жёнами и детьми[484]484
  Kling, Bible in History, pp. 207-229; Theophilus T. Smith, «The Spirituality of Afro-American Traditions», in Loouis Dupre and Don E. Saliers, Christian Spirituality: Post Reformation and Modern, New York and London, 1989; Lewis V. Baldwin and Stephen W. Murphy, «Scripture in the African-American Christian Tradition», in Holcomb (ed.), Christian Theologies; Sterling Stuckey, Slave Culture: Nationalist Theory and the Foundation of Black America, New York and Oxford, 1987.


[Закрыть]. Эти люди узнали христианство, будучи рабами, и история Исхода стала их историей. Вероятно, поначалу они придерживались своих традиционных верований: хозяева рабов опасались их обращения, боясь, что они воспользуются Библией и потребуют свободы и соблюдения основных человеческих прав. Но христианство должно было бы показаться рабам грубым лицемерием, ведь проповедники приводили цитаты из Писания, чтобы оправдать их порабощение. Они рассказывали о проклятии Ноя, адресованном его внуку Ханаану, сыну Хама, праотцу всех африканских народов: «раб рабов будет он у братьев своих»[485]485
  Быт. 9:25.


[Закрыть]. Они ссылались также на наставления апостола Павла о том, что рабы должны повиноваться своим господам[486]486
  Еф. 6:5.


[Закрыть]. И всё же к 1780-м годам негритянские рабы в Америке пересмотрели Библию по-своему.

Центральным для их христианства стал жанр «спиричуэлз», духовных песнопений, основанных на библейских сюжетах и сопровождавшихся топаньем, всхлипываниями, хлопками и пронзительными выкриками, характерными для африканских культов. Лишь около пяти процентов рабов умели читать, так что песнопения основывались на сути библейских рассказов, а не на буквальном значении слов. Подобно Лютеру, американские рабы создавали свой «канон в каноне», уделяя основное внимание сюжетам, имеющим прямое отношение к их собственному положению: борьба Иакова с ангелом, вход Иисуса Навина в Землю Обетованную, Даниил в пещере со львами, а также страдания и воскресение Иисуса. Но самой важной для них была повесть об Исходе: Америка была Египтом для чёрных рабов, когда-нибудь Бог освободит их:

 
Так Израиль в старину
– Отпусти народ Мой!
У Египта жил в плену.
– Отпусти народ Мой!
 
 
Рёк Господь:
О Моисей,
Ты в Египет поспеши,
Фараону прикажи:
– Отпусти народ Мой!
 

История исхода поднимала дух рабов, помогала им противостоять бесчеловечной среде, в которой они жили, и добиваться справедливости. Спиричуэлз просуществовали до отмены рабства Авраамом Линкольном; история исхода вдохновляла Мартина Лютера Кинга в его борьбе за гражданские права для негров в 1960-х. После убийства Кинга (1968) и Малькольма Икс (1965) Джеймс Хэл Коун, богослов, идеолог «теологии освобождения», утверждал, что христианское богословие должно стать «чёрным богословием», полностью встать на сторону угнетённых и провозгласить богоугодность их борьбы за свою свободу[487]487
  James Hal Cone, A Black Theology of Liberation, Philadelphia, 1970, pp. 18-19, 26.


[Закрыть].

Один и тот же текст может служить диаметрально противоположным интересам. Чем больше людей стремятся сделать Библию средоточием своей духовной жизни, тем труднее понять её главную идею. В то самое время, когда чернокожие американцы обращались к Библии, создавая своё богословие освобождения, Ку-клукс-клан использовал её, чтобы оправдать линчевания. Ведь в истории Исхода не говорится о свободе для всех. Евреи, восставшие в пустыне против Моисея, были истреблены; хананеи – коренное население Земли Обетованной, были перебиты армиями Иисуса Навина. Последователи «чёрного богословия» и феминистического движения указывали, что древние евреи владели рабами, что им разрешалось продавать своих дочерей в рабство и Бог фактически приказал Аврааму бросить его рабыню-египтянку Агарь в пустыне[488]488
  Исх. 21:7-11; Быт. 16; 21:8-21. Delores S. Williams, Sisters in Wilderness: The Challenge of Womanist God-Talk, Maryknoll, NY, 2003, pp. 144-149.


[Закрыть]. Доктрина «sola scriptura» могла привести людей к Библии, но не давала окончательных и неопровержимых предписаний: люди всегда находили взаимоисключающие тексты, чтобы поддержать противоположные точки зрения. К началу семнадцатого века религиозные люди осознали, что Библия является крайне противоречивой книгой, и это произошло именно тогда, когда ясность мысли и рационализм стали цениться так высоко, как никогда прежде.