Текст книги "Библия. Биография книги"

Автор книги: Карен Армстронг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Христианский пешер был духовной дисциплиной, в основе которой лежало горе и недоумение, которое обращалось напрямую к сердцу, заставляя его гореть. Христиане собирались «по двое и по трое» и обсуждали, каким образом Закон и Пророки связаны с историей Иисуса. В процессе этого совместного общения тексты «открывались» и позволяли испытать мгновенное чувство вдохновенного прозрения. Оно проходило, подобно тому, как исчез, будучи узнанным, Иисус, но впоследствии очевидные противоречия соединялись в мистическом ощущении цельности. Образ незнакомца играл здесь важнейшую роль. Открывшись тому, кого они видели впервые, апостолы совершили акт веры (пистис). В экклесии Луки евреи и иноверцы поняли, что, обращаясь к «другому», они обретали Шхину, которую всё в большей степени отождествляли со своим мессией, с Христом.

В ряде церквей в Малой Азии создавалось иное понимание Иисуса, которое представлено в Евангелии и трёх посланиях, приписываемых Иоанну, а также в эсхатологической книге Откровения. Все эти «Иоанновы» тексты видят в Иисусе воплощение Логоса, сошедшего на землю, как последнее откровение Бога[230]230
  Иоан. 1:1-5.


[Закрыть]. Иисус был агнец Божий, искупительная жертва, берущая на себя все грехи мира, подобно ягнёнку, которого приносили в жертву в ходе ритуала в храме во время празднования Песаха, еврейской Пасхи[231]231
  Иоан. 1:30.


[Закрыть]. Прихожане этих церквей считали своим наиглавнейшим долгом любить друг друга[232]232
  1 Иоан. 4:7-12; Иоан. 15:12-13.


[Закрыть], но они не пытались проповедовать чужим. Члены этой общины ощущали себя осаждёнными и сплотившимися в противостоянии «миру»[233]233
  Иоан. 15:18-27; Иоан. 3:12-13.


[Закрыть]. Всё существующее, казалось, разделилось на борющиеся противоположности: свет против тьмы, мир против духа, жизнь против смерти и добро против зла. В недавнем прошлом религиозные общины пережили болезненный раскол: некоторые из прихожан сочли, что их учения «несносны» и «не ходили более с Иисусом»[234]234
  Иоан. 6:60-66.


[Закрыть]. Верные смотрели на этих отступников как на «антихристов», исполненных убийственной ненависти к мессии[235]235
  1 Иоан. 2:18-19.


[Закрыть].

Члены этой христианской секты были убеждены в исключительности своей правоты и в том, что весь мир ополчился против них[236]236
  1 Иоан. 4:5-6.


[Закрыть]. Евангелие от Иоанна было в первую очередь обращено к «группе своих», имевшей систему символов, непонятную непосвящённым. Иисус постоянно вынужден напоминать «евреям», что они будут искать Его и не найдут: «где буду Я, туда вы не можете прийти»[237]237
  Иоан. 7:34; 8:19-21.


[Закрыть]. Его аудитория постоянно ощущала себя сбитой с толку, но, поскольку Иисус был последним откровением Бога миру, это неприятие было приговором: те, кто отвергает его – дети дьявола, они останутся во тьме.

По мнению Иоанна, с иудаизмом было покончено раз и навсегда. Он систематически описывает, как Иисус замещает собой практически все главные откровения Бога Израилю. Отныне именно в воскресшем Логосе евреи обретут присутствие божества: Иисус-Логос возьмёт на себя функцию разрушенного храма и станет тем местом, где евреи смогут ощутить божественное присутствие[238]238
  Иоан. 2:19-21.


[Закрыть]. Когда он вышел из храма, Шхина ушла с ним[239]239
  Иоан. 8:57.


[Закрыть]. Когда он праздновал праздник Суккот, во время которого, согласно церемонии, совершается возлияние воды на жертвенник и зажигаются огромные храмовые светильники, Иисус – подобно Премудрости – воскликнул, что Он – живая вода и свет миру[240]240
  Сукка 4:9; 5:2-4; Иоан. 7:37-39; 8:12.


[Закрыть]. Во время Праздника Опресноков Он сказал, что это Он – «хлеб жизни». Он не только более велик, чем Моисей[241]241
  Иоан. 6:32-36.


[Закрыть]и Авраам, – Он воплощает в себе божественное присутствие: у него хватило духу произнести запретное имя Бога: «Прежде нежели был Авраам, Я есмь [Ани вахо]»[242]242
  Иоан. 8:58. Фраза «Ани вахо»: «Я есмь» звучала во время ритуала Суккот и, возможно, обозначала Шхину; W. D. Davies, The Gospel and the Land: Early Christianity and Jewish Territorial Doctrine, Berkeley, 1974, pp. 294-295.


[Закрыть]. В отличие от евангелистов-синоптиков, Иоанн ни разу не показывает Иисуса призывающим язычников. Экклесия Иоанна, вероятно, в начале целиком состояла из евреев, а отступниками, вероятно, стали те евреи-христиане, которые сочли это спорное и, возможно, кощунственное учение о Христе «несносным»[243]243
  Galambush, Reluctant Paring, pp. 291-292.


[Закрыть].

В книге Откровения проявляется горечь, свойственная христианству Иоанна. Здесь тот дуализм, который был повторяющимся мотивом в Евангелии от Иоанна, превращается в космических масштабов битву между силами добра и зла. Сатана и его когорты атакуют архангела Михаила и ангельское воинство на небесах, в то время как нечестивцы нападают на праведников на земле. Общине, пребывающей в смятении, казалось, что зло одолевает, но Иоанн Патмосский, автор Откровения, утверждал, что Бог вмешается в решающий момент и одержит победу над их врагами. Иоанн получил особое «откровение» (апокалипсис), которое «обнажило» истинное состояние дел, дабы верные узнали, как им вести себя в последние дни. Предвестником апокалипсиса был страх, возвращавшийся снова и снова: христианская экклесия опасалась и Римской империи, и местных еврейских общин, и других, конкурирующих христианских. Но, уверял их автор Откровения, в конце концов Сатана наделит властью Зверя, который поднимется из глубин моря и потребует, чтобы все поклонились ему. Затем придёт агнец, чтобы спасти мир. И, несмотря на появление Вавилона, великой блудницы, упившейся кровью христианских мучеников, ангелы прольют на землю семь ужасных кар – семь чаш гнева Божия, и Слово примчится на битву на белом коне, чтобы победить Зверя и бросить его в огненное озеро. Тысячу лет Иисус будет править на земле вместе со своими святыми, но затем Бог освободит Сатану из тюрьмы. И снова будут битвы и разрушение до тех пор, пока не воцарится мир, и Новый Иерусалим не спустится с небес, как невеста, чтобы встретить агнца.

Подобно всем Иоанновым писаниям, Откровение намеренно затруднено для понимания, его символы неясны для непосвящённых. Это жестокая книга и, как мы увидим, она будет привлекать тех людей, которые, подобно прихожанам Иоанновых церквей, будут чувствовать себя отчуждёнными и обиженными. Многое в ней казалось спорным, и некоторые христиане неохотно включали её в канон. Но всё же в итоге редакторы поместили её в конце Нового Завета, и она стала торжествующим завершением их толкования еврейских Писаний. Она преображала исторический рассказ о становлении христианства в рассказ об апокалипсисе, ориентированный в будущее. Новый Иерусалим придаёт на смену старому: «Храма же я не видел в нём, ибо Господь Бог Вседержитель – храм его, и Агнец». Иудаизм и самые священные его символы были заменены победоносным, воинственным христианством[244]244
  Отк. 21:22-24.


[Закрыть].

Тема ненависти проходит нитью сквозь весь Новый Завет. Неточно было бы назвать христианские писания антисемитскими, ведь сами его авторы были евреями, но многие из них разочаровались в еврейской религии. Павел не разделял враждебности, направленной против иудаизма, но значительная часть Нового Завета отражает широко распространившееся подозрение, тревогу и беспокойство, свойственные периоду, непосредственно следовавшему за разрушением храма, когда евреи переживали такой горестный раскол. В своём стремлении проповедовать миру язычников авторы синоптических евангелий слишком поспешно освобождали римлян от всякой ответственности за казнь Иисуса и всё более резко утверждали, что евреи должны принять вину на себя. Даже Лука, имевший самое положительное мнение об иудаизме, ясно дал понять, что есть добрый Израиль (представленный последователями Иисуса) и «дурной Израиль», который олицетворяет самодовольный фарисей[245]245
  Лук. 18:9-14.


[Закрыть]. В евангелиях от Матфея и от Иоанна это предубеждение стало ещё более сильно. Матфей заставил толпу евреев кричать «кровь Его на нас и на детях наших»[246]246
  Мат. 27:25.


[Закрыть], – слова, в течение многих столетий провоцировавшие погромы, которые сделали антисемитизм неизлечимой болезнью всей Европы.

Матфей особенно невзлюбил фарисеев. Они были самовлюблёнными лицемерами, озабоченными строгим соблюдением буквы закона и полностью пренебрегающими его духом. Они были «вожди слепые» и «порождения ехиднины», фанатики, стремящиеся разрушить христианские церкви[247]247
  Мат. 23:1-33.


[Закрыть]. Иоанн также заклеймил фарисеев как людей злобных, жестоких и хронически приверженных к греху. Именно фарисеи собирали сведения против Иисуса и подстроили Его смерть[248]248
  Иоан. 11:47-53; 18:2-3. Единственным достойным исключением является фарисей Никодим, который тайно приходит к Иисусу за наставлением (Иоан. 3:1-21).


[Закрыть]. Откуда эта язвительная ненависть к фарисеям? После разрушения храма христиане первыми предприняли совместные усилия, чтобы стать голосом истинного Израиля, и поначалу у них, по-видимому, не было сколько-нибудь значимых соперников. Но к 80–90 гг. христиане с неудовольствием осознали, что происходит нечто необыкновенное: фарисеи переживали удивительное возрождение.

Глава IV
Мидраш

Рассказывают, что в последние дни осады Иерусалима рабби Иоханан бен Заккай, духовный лидер фарисеев, спрятался в заколоченном гробу и был в таком виде вынесен из города, чтобы миновать караулы зилотов, охранявших все городские ворота. С самого начала и до конца войны он много раз утверждал, что восстание против Рима не только бесполезно, но и самоубийственно, а сохранение религии важнее, чем политическая независимость. Оказавшись за пределами города, рабби направился в римский лагерь и упросил римского полководца Веспасиана пощадить прибрежный город Явне к юго-западу от Иерусалима, чтобы он стал надёжным пристанищем для еврейский учёных. После разрушения Иерусалима и храма фарисеи, писцы и священники начали собираться в Явне, который за шестьдесят с лишним лет стал центром выдающегося религиозного единения. Впечатляющая история побега рабби Иоха нана имеет очевидные апокрифические черты, но яркий образ раввина, встающего из гроба за стенами обречённого города, был пророческим, так как Явне обеспечил возрождение нового храма иудаизма из руин старого.

Мы, однако, довольно мало знаем о явненском периоде[249]249
  Donald Harman Akenson, Surpassing Wonder, The Invention of the Bible and the Talmuds, New York, San Diego and London, 1998, pp. 319-325.


[Закрыть]. Коалицию школ возглавляли фарисеи, сначала рабби Иоханан и двое его одарённых учеников, рабби Элиэзер и рабби Иеошуа, а позднее – рабби Акива. Задолго до трагедии 70 г. фарисеи поощряли мирян жить так, словно они служат в храме, чтобы каждый очаг был алтарём и каждый глава семьи – священником. Тем не менее, фарисеи продолжали совершать обряды в настоящем храме и даже подумать не могли, что однажды евреям придётся обходиться без него – даже в эти годы, в Явне, они, казалось, верили, что евреям удастся построить новый храм. Однако их идеология соответствовала тому миру, в котором они очутились после 70 г., потому что они фактически выстроили своё повседневное существование вокруг подразумеваемого храма, ставшего средоточием их духовной жизни. Теперь же рабби Иоханан и его последователи начали строить этот воображаемый храм более обстоятельно.

Первейшей задачей раввинов в Явне было собрать и сохранить все доступные воспоминания, практики и ритуалы традиционной религии так, чтобы можно было возобновить культ, когда храм будет восстановлен. Пусть другие евреи замышляют новые восстания против Римской империи; пусть христиане утверждают, что Иисус пришёл на смену храму. Но фарисеи вместе с писцами и священниками, присоединившимися к ним в Явне, предпримут героические усилия для сохранения в памяти утраченного святилища во всех подробностях, одновременно переосмысляя Тору так, чтобы она соответствовала нуждам их столь сильно изменившегося мира. Пройдёт много лет, прежде чем фарисеи станут бесспорными лидерами нового иудаизма. Однако в конце 80-х и в 90-х гг. н. э. некоторые христиане, как мы видели, ощутили серьёзную угрозу, исходящую от фарисеев из Явне, чья идеология казалась многим евреям более привлекательной и достоверной, нежели Евангелие. И всё же, на самом деле, деятельность фарисеев имела много общего с ранними христианскими церквями. Фарисеи также занимались поиском текстов писания, изобретали новые формы экзегезы и составляли новые священные тексты – хоть никогда и не называли их «Новым Заветом».

Когда двое или трое фарисеев вместе изучали Тору, они обнаружили – как и христиане – что Шхина пребывает между ними. Фарисеи из Явне первыми открыли духовность, в которой изучение Торы как главное средство обретения божественного присутствия полностью заменило храм. Но, в отличие от современных исследователей Библии, они не были заинтересованы в том, чтобы восстановить оригинальное значение того или иного отрывка писания. Подобно пророку Даниилу, они искали новый смысл. С их точки зрения, не существовало единого, непререкаемого прочтения Священного Писания. Когда события разворачивались на земле, даже Богу приходилось продолжать изучение собственной Торы, чтобы открыть всю полноту её значения[250]250
  Вавилонский Талмуд, Берахот 8b; 63b; Вавилонский Талмуд, Авода Зара Зb.


[Закрыть]. Раввины называли свой способ толкования мидраш, – это название, как мы видели в главе 2, произошло от глагола дараш: исследовать; искать. Значение текста не было самоочевидным. Толкователь должен был отыскивать его, потому что каждый раз, когда еврей встречался со Словом Божьим в писании, оно значило что-то новое. Раввины любили напоминать о том, что царь Соломон использовал три тысячи притч, чтобы проиллюстрировать каждый стих Торы, и мог дать тысячу пять толкований каждой притчи – следовательно, существовало три миллиона пятнадцать тысяч возможных объяснений каждого элемента Писания[251]251
  Песикта Раббати 14:9, см. William Braude (перевод), Pesikta Rabbati: Discourses for Feasts, Fasts and Special Sabbaths, 2 vols, New Haven, 1988; Gerald L. Bruns, «Midrash and Allegory: The Beginnings of Scriptural Interpretation», in Robert Alter and Frank Kermode (eds), The Literary Guide to the Bible, London, 1987, p. 630.


[Закрыть].

В самом деле, ведь текст, который не может быть перетолкован принципиально иным способом, чтобы соответствовать потребностям сегодняшнего дня – это мёртвый текст; слова Писания должны оживляться постоянным толкованием. Лишь тогда они смогут явить божественное присутствие, скрытое в Божьей Торе. Мидраш не был чисто умственным занятием, и целью изучения никогда не было изучение как таковое: оно должно было служить стимулом для практической деятельности в мире. Долг экзегета – применять Тору в жизненной ситуации и заставлять её говорить об обстоятельствах каждого члена общины. Целью толкования было, не только прояснить непонятный отрывок, но и помочь решить самые насущные проблемы нынешнего дня. Если ты не нашёл способа применить какой-либо текст на практике – значит, ты не понял его[252]252
  Bruns, «Midrash and Allegory», p. 629.


[Закрыть]. Раввины называли священное писание микра – «созывание», «призыв» еврейского народа к действию.

Кроме того, толкователь во время мидраша должен руководствоваться принципом сострадания. В самом начале первого века н. э. великий мудрец-фарисей Гиллель прибыл из Вавилона в Иерусалим, где он проповедовал вместе со своим соперником Шаммаем, чья версия фарисейского учения была более строгой. Рассказывают, что однажды к Гиллелю пришёл один язычник и обещал принять иудейскую веру, если Гиллель изложит всё содержание Торы за то время, которое он сможет простоять на одной ноге. Встав на одну ногу, Гиллель ответил: «Что ненавистно тебе – того не делай ближнему твоему. В этом вся Тора, а остальное – лишь комментарий. Иди и учи его»[253]253
  Вавилонский Талмуд, Шабат 31a, цит. по A. Cohen (ed.), Everyman’s Talmud, New York, 1975, p. 65.


[Закрыть]. Это был пример поразительного и намеренно спорного мидраша. Суть Торы сводилась к рациональному отказу причинять боль другому человеческому существу. Всё прочее в писании было лишь «комментарием», примечанием к золотому правилу. В конце своего толкования Гиллель произнёс микру, призыв к действию: «Иди и учи!» При изучении Торы раввинам следовало пытаться обнаружить сострадание – основу всех законов и всех повестей священного писания – даже если это означало искажение изначального смысла текста. Раввины из Явне были последователями Гиллеля. Рабби Акива, ведущий учёный конца явненского периода, объявил, что самый великий принцип Торы – заповедь из книги Левит: «Возлюби ближнего своего как самого себя»[254]254
  Сифра к Лев. 19: 11.


[Закрыть]. Лишь один из раввинов оспаривал это, утверждая, что простые слова «Вот родословие Адама» – более важны, потому что они являют единство всей человеческой расы[255]255
  Быт. 5:1; C. G. Montefiore, «Preface» in C. G. Montefiore, H. Loewe (eds), A Rabbinic Anthology, New York, 1974, p. xl.


[Закрыть].

Рабби Иоханан учился у учеников Гиллеля, и сразу же после катастрофы 70 г. он применил это откровение, пытаясь постичь мрачную реальность мира, где больше не было храма. Однажды он проходил мимо обгорелых развалин храма с рабби Иеошуа, и тот воскликнул в отчаянии: как же евреям искупить свои грехи, если они больше не могут приносить жертву в храме? Рабби Иоханан утешил его, приведя слова, которые Бог сказал пророку Осии: «Не печалься, у нас есть способ искупить грехи не хуже, чем в храме – это добрые дела, ибо сказано: Я милости (хесед) хочу, а не жертвы»[256]256
  Авот де-рабби Натан 1.14.11а цит. по C. G. Montefiore, Н. Loewe (eds), A Rabbinic Anthology, p. 430-431. Ос. 6:6.


[Закрыть]. Дела милосердия, входившие в обязанности священников, были лучшим искуплением грехов, нежели древние обряды, – и такие дела не были исключительной привилегией священнической касты, их могли совершать и обычные миряне. Но толкование рабби Иоханана, вероятно, удивило бы Осию. Если бы Иоханан внимательнее посмотрел на оригинальный контекст, он бы понял, что Бог говорил Осии не о делах милосердия. Хесед переводится скорее как «преданность», нежели как «любовь». Богу нужна была не доброта, которую люди проявляют друг к другу, а религиозная верность, которой Израиль был обязан Ему.

Но и это не смутило бы Иоханана, целью которого было не дать историческое толкование, а утешить свою скорбящую общину. Не стоило чрезмерно оплакивать храм: доброта и милосердие в повседневных делах могут заменить старинный торжественный ритуал. Он создавал хороз, «цепь», которая соединяла различные отрывки, изначально никак не связанные друг с другом, но, когда их «соединяли цепью», обнаруживалось их внутреннее единство[257]257
  Michael Fishbane, The Garments of Torah, Essays in Biblical Hermeneutics, Bloomington and Indianapolis, 1989, p. 37.


[Закрыть]. В начале он процитировал известную максиму Симона Справедливого, почитаемого первосвященника третьего века до н. э.[258]258
  Бен Сира, 50.


[Закрыть]: «Мир держится на трёх вещах: на Торе, храмовом служении и добрых делах»[259]259
  Мишна, Пиркей Авот, 1:2.


[Закрыть]. Как и цитата из книги пророка Осии, это доказывало, что дела милосердия так же важны, как Тора и богослужение в храме. Милосердие, таким образом, было одной из трёх главный опор, на которых держится весь мир, и теперь, когда храма больше не было, знание Торы и милосердие были важнее, чем когда-либо. Чтобы подкрепить эту догадку, рабби Иоханан цитировал – несколько искажая – автора псалма: «Мир основан на милости»[260]260
  Пс. 89:2 [в русском синодальном переводе – Пс. 88:3]; Авот де-рабби Натан 1.4.1 1а, цит. по C. G. Montefiore, Н. Loewe (eds), A Rabbinic Anthology, p. 430.


[Закрыть]. Сопоставляя эти три несвязанных друг с другом отрывка, рабби Иоханан показал, что, как провозгласил Гиллель, милосердие действительно было центральной темой в Писании: работа толкователя заключалась именно в том, чтобы выявить и обнаружить этот скрытый принцип.

Хороз составлял сущность раввинского мидраша. Он давал экзегету возможность испытать чувство полноты и завершённости, подобное состоянию шалом, которое евреи обретали в Храме, и чувству coincedenia oppositorum, совпадения противоположностей, которое христиане переживали во время своего толкования – пешер. Подобно христианам, раввины толковали Закон и Пророков разными способами, наделяя их значением, которое, зачастую, имело мало общего с изначальным замыслом авторов. Рабби Акива совершенствовал этот новаторский тип мидраша. Его ученики любили рассказывать одну историю о нём. Слава о таланте рабби Акивы дошла до Моисея на небесах, и однажды он решил спуститься на землю, чтобы посетить одно из его занятий. Он сел в восьмом ряду, позади других учеников, и, к его разочарованию, оказалось, что он не может понять ни слова из объяснений рабби Акивы, хотя и было сказано, что это часть откровения, которое он получил на горе Синай. «Мои сыновья превзошли меня», – думал Моисей с горечью, но и с гордостью, возвращаясь на небеса. Но почему же, – спрашивал он, – Бог доверил Тору ему, Моисею, когда Он мог выбрать человека такого ума, как рабби Акива[261]261
  Вавилонский Талмуд, Менахот, 29b.


[Закрыть]? Другой раввин изложил это ещё короче: «Что не открылось Моисею, открылось рабби Акиве и его помощникам»[262]262
  Мишна, Рабба, Числ. 19:6.


[Закрыть]. Откровение случилось не один-единственный раз на горе Синай, это был непрерывно длящийся процесс, который не прекратится до тех пор, пока опытные толкователи отыскивают неиссякаемую мудрость, скрытую в тексте. Священное Писание содержало всю сумму человеческих знаний в зачаточной форме: можно было найти «в нём всё»[263]263
  Мишна, Авот, 5:25; Fishbane, Garments of Torah, p. 38.


[Закрыть]. Синай был лишь началом. На самом деле, когда Бог дал Тору Моисею, Он знал, что будущим поколениям придётся завершить её. Письменная Тора не была законченным текстом; людям следовало применить всю свою изобретательность, чтобы довести её до совершенства, подобно тому, как они получают муку из пшеницы и ткут одежды из льна[264]264
  Элияху Зута, 2.


[Закрыть].

И всё же некоторые раввины считали, что рабби Акива зашёл слишком далеко. Его коллега рабби Ишмаэль обвинял его в том, что он навязывает писанию своё понимание: «Поистине, ты говоришь тексту: «Молчи, пока я тебя растолкую»[265]265
  Сифра на книгу Левит 13.47, цит. no Fishbane, Garments of Torah, p. 115.


[Закрыть]. Хороший мидраш должен быть как можно ближе к оригинальному значению, и рабби Ишмаэль утверждал, что изменять это значение следует лишь тогда, когда это совершенно необходимо[266]266
  John Bowker, The Targums and Rabbinic Literature, An Introduction to Jewish Interpretations of Scripture, Cambridge, 1969, pp. 54-55.


[Закрыть]. Метод рабби Ишмаэля пользовался уважением, но метод рабби Акивы взял верх, потому что благодаря ему Писание оставалось открытым. Современному исследователю этот метод покажется ненаучным; мидраш постоянно заходит чересчур далеко, явно нарушая целостность текста, и ищет новый смысл за счёт оригинала[267]267
  Bruns, «Midrash and Allegory», p. 629.


[Закрыть]. Но раввины считали, что, раз Писание – это Слово Божье, значит, оно неисчерпаемо. Любое значение, которое они обнаруживали в тексте, было задумано Богом, если оно давало новое видение и шло на пользу общине.

Комментируя Тору, раввины время от времени исправляли её слова, говоря своим ученикам: «читайте не то… но это»[268]268
  Fishbane, Garments of Torah, pp. 22-23. Втор. 21:22-23.


[Закрыть]. Изменяя, таким образом, текст, они порой вносили в писание мотив сострадания, которого не было в оригинале. Это произошло, например, когда рабби Меир, один из наиболее выдающихся учеников равви Акивы, обсуждал постановление в книге Второзакония:

Если в ком найдётся преступление, достойное смерти, и он будет умерщвлён, и ты повесишь его на дереве, то тело его не должно ночевать на дереве, но погреби его в тот же день, ибо проклят пред Богом [килелат Элохим] всякий повешенный на дереве, и не оскверняй земли твоей, которую Господь Бог твой даёт тебе в удел[269]269
  Втор. 21:22-23.


[Закрыть].

В этом законе проявлялась личная заинтересованность, ведь если израэлиты оскверняли землю, они теряли её. Но рабби Меир предложил новое прочтение, основанное на игре слов: «Читайте не килелат Элохим (проклятие Бога), – сказал он, – но каллат Элохим (боль Бога)». Рабби Меир объяснял, что новый текст показывает печаль Бога, который страдает вместе со своими созданиями: «Когда человек в большой беде, что говорит Шхина? Она говорит: “Моя голова болит, моя рука болит”»[270]270
  Мишна, Санхедрин, 6:4-5.


[Закрыть]. Любовь и золотое правило можно было обнаружить в самых неожиданных отрывках Торы. Как отмечает современный исследователь: «Челнок мидраша плетёт ткань сострадания вокруг сурового правила закона»; и так как раввины побуждали своих учеников изменять текст, те тоже оказывались вовлечены в активный процесс бесконечных толкований[271]271
  Fishbane, Garments of Torah, pp. 30.


[Закрыть]. Это относится и к тому, как рабби Иуда истолковал слова Бога, обращённые к пророку Захарии: «ибо касающийся вас [т. е. Израиля] касается зеницы ока его (эйно)». «Читайте не эйно («его»), но эйни («моего»)», – наставлял рабби Иуда других исследователей Торы; и теперь в тексте утверждалось, что любящий Бог разделял боль своего народа: «ибо касающийся Израиля касается зеницы ока Моего (эйни)»[272]272
  Сифре Бемидбар, Писка 84; Зах. 12:8; перевод Fishbane, Garments of Torah, pp. 30-31.


[Закрыть].

Окончательного истолкования Писания существовать не могло. Эта точка зрения была сформулирована в самом начале периода Явне, когда рабби Элиэзер ввязался со своими коллегами в неразрешимый спор, касающийся законных уложений (галаха) в Торе. Когда другие отказались принять его мнение, рабби Элиэзер попросил Бога подкрепить его слова каким-нибудь чудом, и рожковое дерево само собой сдвинулось на четыреста локтей, вода в ручье потекла в гору, и стены дома учений вздрогнули так сильно, что всё здание, казалось, едва не рухнуло. Но раввинов не впечатлило это проявление сверхъестественной силы. В отчаянии рабби Элиэзер взмолился, чтобы бат кол («глас с неба») рассудил их, и божественный глас услужливо произнёс: «Зачем противитесь вы словам Элиэзера? Галаха всегда на его стороне». Но рабби Иешуа привёл стих из Второзакония: «она [Тора] не на небе»[273]273
  Втор. 30:12.


[Закрыть]. Отныне Тора не принадлежала лишь горнему миру; с тех пор как она была провозглашена на горе Синай, она более не принадлежала Богу, но была неотчуждаемой собственностью каждого еврея. Как заявил позднее другой раввин: «Небесный голос нам не указ». И, кроме того, было сказано на Синае: «Большинством голосов вы должны решать»[274]274
  Исx. 33:2, интерпретация, приведённая в мидраше.


[Закрыть], так что рабби Элиэзер, оставшись в меньшинстве, не мог победить в этом голосовании. Когда Бог услышал, что Его мнение отвергли, Он улыбнулся и сказал: «Победили меня дети мои»[275]275
  Бава-Мециа, 59b, цит. по C. G. Montefiore, Н. Loewe (eds), A Rabbinic Anthology, p. 340-341.


[Закрыть].

Любые ограничения в мидраше объяснялись слабостью толкователя, которому не хватало способностей, чтобы понять смысл текста в применении к данной ситуации или найти новое значение[276]276
  Раба на книгу Бытия 1:14.


[Закрыть]. Золотое правило также означало, что любой мидраш, способствовавший распространению ненависти, являлся незаконным. Следовало избегать злобных толкований, высмеивавших других мудрецов с целью опорочить их[277]277
  Вавилонский Талмуд, Санхедрин, 99b.


[Закрыть]. Целью мидраша было служить общине, а не подогревать самолюбие толкователя, который, как объяснял рабби Меир, должен был изучать Тору «ради неё самой», а не для своей собственной выгоды. Хороший мидраш, – продолжал рабби, – сеет любовь, а не раздор, потому что каждый, кто тщательно изучает писание, полон любви и приносит радость другим людям: он «любит Всевышнего, любит Его творения, доставляет Всевышнему радость, доставляет радость Его творениям». Изучение Торы преображало толкователя, облачая его робостью и смирением, делая его справедливым, благочестивым, добродетельным и верующим, что шло на пользу всем окружающим. «Тайны Торы открываются ему, – заключал рабби Меир, – он становится как полноводный ключ и как неудержимый поток… И это делает его великим и поднимает его над всем творением»[278]278
  Ibid.


[Закрыть].

«Слово Моё не подобно ли огню?» – спрашивал Яхве у пророка Иеремии[279]279
  Иер. 23:29.


[Закрыть]. Мидраш помогал открыть это божественное сияние, дремавшее в письменных словах Торы. Однажды рабби Акива услышал, что его ученик бен Азай был заключён в огненный круг, вспыхнувший вокруг него, в то время как он комментировал и толковал Тору. Он поспешил к ученику, чтобы расспросить об этом, и бен Азай ответил, что он всего лишь выполнял хороз:

Я только связывал слова Торы одно с другим, а затем со словами из Пророков, и слова Пророков – со словами из Писаний, и слова возрадовались, как в тот день, когда они были рождены на Синае, и были они сладки, как при их первом произнесении[280]280
  Мидраш Раба на Песнь Песней 1.10.2; Bruns, «Midrash and Allegory», p. 627; Fishbane, «Midrash and Nature of Scripture», p. 19.


[Закрыть].

Богоявление на горе Синай повторялось всякий раз, когда еврей оставался один на один с текстом, открывался ему и применял его к своей собственной жизни. Подобно Иезекиилю, автор мидраша обнаруживал, что, когда он впитывал этот текст и делал его полностью своим, Слово Божье становилось сладким, как мёд, и заставляло вспыхивать весь мир.

Как и некоторые раввины до него, бен Азай был мистиком. Все они часто размышляли над рассказом Иезекииля о его видении Божьей «славы» (кавод), выполняя при этом особый ритуал – они постились, помещали головы между колен и шептали хвалы Богу, что приводило их в изменённое состояние сознания. Тогда им казалось, будто они пролетают сквозь семь небес, пока не узрят «славу» на её небесном троне. Но это мистическое путешествие было сопряжено с опасностью. Один очень ранний рассказ повествует нам о четырёх мудрецах, которые пытались войти в пардес, «плодовый сад», напоминающий райский сад – Эдем. Бен Азай смог достичь этого духовного состояния прежде, чем умер, но два других мистика после этого опыта повредились умственно и душевно. Лишь рабби Акива обладал достаточной зрелостью, чтобы вернуться из этого путешествия невредимым и прожить достаточно долго, чтобы успеть рассказать свою историю[281]281
  Вавилонский Талмуд, Хагига 14b, Талмуд, Хагига 2:3-4; Иерусалимский Талмуд, Хагига 2:1, 77а.


[Закрыть]. Сам рабби Акива считал, что Песнь Песней в особенности помогает достичь этого экстаза, она не просто обозначает, но фактически делает ту любовь, которую Бог ощущает к своему народу, жгучей истиной в сердце мистика. «Вся полнота времени от начала мира не стоит того единственного дня, когда Песнь Песней была дарована Израилю», – говорил рабби Акива. «Все Писания (Ктувим) святы, но Песнь Песней – Святая Святых»[282]282
  Мишна Тогорот; Ядаим 3:5, перевод Wilfred Catwell Smith, What is Scripture? A Comparative Approach, London, 1993, p. 253.


[Закрыть]. Во внутреннем мире рабби Акивы Песнь Песней заменила собой внутреннее святилище храма, где божественное присутствие покоилось на своём древнем троне.

Другие раввины ощущали Дух Яхве как потрясающее божественное присутствие внутри них и вокруг них. Как-то раз, когда рабби Иоханан обсуждал видение Иезекииля со своими учениками, огонь снизошёл с небес и бат кол объявил, что Богом возложена на Иоханана специальная миссия[283]283
  Раба на книгу Левит 8:2; Сота 9b.


[Закрыть]. Но Святой Дух в виде огненных языков снисходил и на рабби Иоханана и рабби Элиэзера (в точности так же, как он снизошёл на учеников Иисуса в Пятидесятницу), когда они выполняли хороз, соединяя стихи Писания[284]284
  Иерусалимский Талмуд, Хагига 2:1.


[Закрыть].

В этот период раввины ещё не облекали свои размышления в письменную форму. По-видимому, они выучивали накапливавшиеся предания на память и передавали их изустно, хотя рабби Акива и рабби Меир разбивали материал на блоки, чтобы их было легче запомнить[285]285
  Талмуд, Санхедрин 11:5; Талмуд, Зевахим 1:5; Талмуд Маасер Шени 2:1; Bowker, The Targums, pp. 49-53.


[Закрыть]. Записывать драгоценное знание казалось рискованным. Книга могла быть сожжена, как храм, или попасть в руки христиан, так что безопаснее было хранить её в умах и сердцах мудрецов. Но раввины ценили устное слово и само по себе. Те из учившихся в Явне, кто оказался способен вызубрить эти устные предания наизусть, назывались таннаим, «повторяющие». Они произносили Тору вслух и создавали свои мидраши в ходе беседы. Дом Учения был шумным из-за оживлённых дискуссий и громких споров.

Однако к 135 г. н. э. раввины почувствовали необходимость более долговечной письменной фиксации. Пытаясь насильственно вовлечь евреев в современный греко-римский мир, император Адриан объявил о своём намерении вспахать развалины Иерусалима, чтобы сравнять его с землёй, и построить новый город на святом месте. Обрезание, обучение раввинов и изучение Торы – всё это было запрещено законом. Упрямый еврейский солдат Симон бар Косеба поднял восстание против Рима, и, когда ему удалось оттеснить Десятый легион от Иерусалима, рабби Акива приветствовал его как мессию. Сам рабби Акива отказался прекратить преподавание и, согласно легенде, был казнён римскими властями. В конце концов, восстание Бар Косебы было жестоко подавлено Адрианом в 135 г.[286]286
  Дио Кассий, История, 69:2.


[Закрыть] Тысячи евреев были убиты, и заложили новый город, хотя развалины храма уцелели; евреям запретили жить в Иудее, они могли селиться только на севере Палестины. Школа в Явне была распущена, а раввины-учителя разогнаны. Однако ситуация улучшилась в правление императора Антония Пия (158–161 гг.), который сделал законы против евреев менее суровым, и раввины вновь собрались в городе Уше в Нижней Галилее.

Печальный итог восстания Бар Косебы привёл раввинов в ужас. Несколько радикалов, таких как мистик рабби Симеон бен Йохай, продолжали выступать против Рима, но большинство отказались от участия в политических делах. Теперь раввины остерегались мессианства и разочаровались в мистических практиках, предпочитая упорядоченную жизнь учёного опасным полётам духа. В Уше они установили канон еврейской Библии, сделав окончательный выбор из Писаний (Ктувим) периода Второго храма[287]287
  Традиционно считается, что это произошло в Явне, но имеются весомые аргументы в пользу того, чтобы отнести это событие ко времени пребывания школы раввинов в Уше, – этому периоду более свойственно доверие к письменной традиции.


[Закрыть]. Они отбирали более умеренные исторические работы, отвергая апокалипсические фантазии, и в конце концов включили в текст книги Паралипоменон, книги пророков Эсфири, Ездры, и Неемии; а из жанра Премудрости – книгу Притчей, Экклезиаст, Песнь Песней и Иова, но не включили бен Сиру. Библию, которая теперь состояла из Торы, Невиим («Пророков») и Ктувим, стали называть по трём первым буквам – Танах.