Текст книги "По мостовой из звёзд"

Автор книги: Иван Галкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Жизнь за смерть

– Какой смысл в войне? То есть я понимаю, отбирать ресурсы… Но мне кажется что есть что-то большее, что война приносит больше проблем…

Город пылал. Саша шел по разбитой мостовой. На его глазах пьяный солдат вывалился из дверей и упал в грязь… Он чувствовал злость и бессилие. В грязных и неопрятных мундирах величайшая армия была похожа на сборище дезертиров. Хотя, по большей части этим и заканчивалось. Победа, обернувшаяся поражением – удержать взятое становилось невозможно. Когда враг, распавшись на небольшие группы сохранял целостность, а костяк твоей армии, находясь вместе, на глазах распадался на части как плоть пораженного проказой… Оставалось бежать. Бежать, надеясь, что успеешь.

Из дверей выскользнул офицер. Он брезгливо отбросил руку солдата сапогом и повернулся к Саше. В его глазах плескался мрак, когда он заговорил.

– Ты прав и… не прав. Война – одно и самых эффективных средств решения проблем. С точки зрения экономики – это может быть войной за ресурсы. Да и геополитика – та же война за ресурсы.

Он окинул взглядом земли вокруг. Скудная, бедная земля. Земля вечной войны. Холод ледяных зим забирал нажитое непосильным трудом. Но люди… Он не знал сильнее и отважнее их. Сила, расточаемая на усобицы, когда чуть дальше родники, способные утолить жажду вечных песков и финиковые пальмы, услада для уставшего война.

Пора направить эту силу. Но для начала, прежде чем корабли прорежут волны могучего океана, нужно собрать их в один кулак, такой же гибкий как океан и такой же могучий. И человек с Тьмой в глазах, по его приказу, бросил воинов вперед. Они вынырнут из леса неожиданно и уже завтра деревня присягнет ему на верность.

Они хотели бы убить его… но он сделает врагов своими верными друзьями. Они хотели бы обмануть его, но он заставить их обманывать друг друга. Так требуют безжалостные боги. И если только сила способна удовлетворить их жажду… Значит он станет ей.

И бездна во взгляде его тысячника переливалась улыбкой на уста, когда тысячи копыт ударили по пыльной земле. Подобные песку, неуловимому и неудержимому в буре, захлестнут они богатые города полные ленивых и слабых.

Видение исчезло, они снова стояли на улицах пылающего города.

– С точки зрения внутренней политики – говорил офицер – война это решение социальных проблем смещением внимания с наиболее актуальных… а есть еще война за идею. – офицер мечтательно улыбнулся и продолжил.

– Решение внутренних проблем может породить новые. Небольшая, победоносная война – хороший способ власти укрепить свой авторитет, но это всегда игра в рулетку.

Офицер развел ладони в стороны, дескать, что поделаешь, и продолжил:

– Есть шанс – большой или маленький, но есть всегда – что война закончится поражением или слишком затянется. Тогда она не окупит себя с точки зрения экономики, породит конфликты с населением собственной страны, которые можно решить лишь ужесточением режима.

С этими словами Сашин собеседник вдруг исчез.

Саша стоял посреди деревни. Пустые улицы обыкновенного поселка. В окнах горел свет и звезды в ночном небе танцевали с луной. В то же время где-то по правую руку зарождался странный звук. Поначалу похожий на стрекот сверчков он нарастал… И вдруг ночь, всего за мгновение, окрасилась вспышками взрывов.

Скиталец инстинктивно вздрогнул, когда дома стали взрываться щебнем, камнем и деревом. Земля грязными облаками взлетала в воздух и пламя взрывов за секунду пробежало расстояние до места, где стоял Саша. Близкий всполох оглушил и заставил зажмуриться…. Но когда он открыл глаза, вокруг снова была Тьма.

– Идея же, это совсем иное. – невозмутимо продолжал офицер. – Сюда вплетено гораздо большее, и самое главное – оправдание своего существования для человека. И поиск этого оправдания порождает оправдание войны как средства достижения «великих» целей. И разве не прекрасно, что стремящаяся к величию, она рождается из недовольства?

Хотя, ведь разве бывает война, где эти стороны отсутствуют? Где-то они выражены сильнее, но…

Теперь голос Ворона звучал фоном. «Демократия… теократия… олигархия… тирания… монархия… Людям не нужно знать всего».

– Но во всех случаях, в таких условиях риска, когда на кону стоит будущее, кто будет думать о исполнителях войны и тех, кто сгорит в ее топке?

«Людям нельзя знать всего… Дай им то, что им нужно.»

– Здесь пропаганда – лишь еще одно оружие, сладкая ложь во успокоение…

«Правда… где ее границы? Хороший дипломат не врет, он освещает явление с нужной стороны»

– …призванная предотвратить осознание того, что война порождает лишь новую войну и губит не только погибших, но и убивающих их.

«А людям нужно верить в свою исключительность… Так подари им маленькое счастье».

– Разве будет кто-то думать, что ресурсы планеты никуда не уйдут? Как бы то ни было, их будут добывать и на взгляд со стороны вселенной – черные, белые или желтые будут их использовать – неважно.

«Ах, пропаганда начинается не с низов… Хороший лидер, окруженный волками, сделает из них псов…»

– Кто-то будет кричать про нацию, народ, патриотизм…

«Кто выкинет хороший инструмент, даже если он сорвался и ударил тебя по пальцам?»

– Какая разница, кто прославится как величайший ученый, какого племени он будет? Все будут помнить его деяния. А патриотизм – утешение слабых, не способных реализовать себя и живущих достижениями других…

Вокруг Саши… в красных галсутках…. со вскинутыми кулаками… перед развевающимся флагом…

– Но, тем не менее, это делает их сильнее, как общность.

Всадники внимали… словам священника… голодные в темном лесу… на пороге великой войны… они застыли перед экранами.

– Ведь кто бы что ни говорил – война необходима, как часть жизни. Пока не будут найдены другие механизмы конкуренции. Именно это – конкуренция, и соперничество, порождающее разность, мешающее целостности человечества и дающее толчок эволюции, оправдывает войну по всем статьям.

Из таверны за спиной офицера выбежала полная женщина. Она что – то кричала и причитала. Офицер заговорщически подмигнул Саше, а затем развернулся, выхватив шпагу. И прежде, чем женщина успела среагировать, пронзил ее насквозь.

– И ты должен это понимать. – говорил он, пытаясь выдернуть лезвие – Чем более яростное соперничество – тем больший толчок оно даст.

Он наконец вытащил шпагу и поднял ее вверх, любуясь лезвием, необычно отливавшим во Тьме.

– Разве твой мир – не пример? На небольшой территории Европы множество народов и наций грызлись за ресурсы на протяжении сотен лет. В то же время переходя к эффективному миру, когда можно было выменять недостающее.

…они пожимали руки, держа кинжалы за спиной…

– Это порождало эффективность всей системы государств, образовывавшихся на этой территории. Необходимость думать и действовать быстрее других, быть сильнее и хитрее порождала все новые научные открытия. В то же время, на востоке, где территории были больше, ресурсов – меньше, а народности не сливались так плотно, развитие происходило медленнее. Это проявлялось во всем – в медленно меняющейся религии, политике внутренней и внешней, в отношении людей к миру.

Саша наконец оторвался от образов и продолжил за офицером:

– А Европа, когда пришло осознание, что есть территории, обладающие необходимыми ресурсами, и где народы не так развиты, начала их завоевывать…

– Верно. Когда соседи по силам почти равны, а где-то чуть дальше есть ресурсы, добыть которые несложно… – офицер пожал плечами, поджав губы словно недоумевая, как это раньше не пришло ему в голову. – Война пошла уже за них. Даже не с их обладателями – с все теми же, ближними соседями. Но за дальние ресурсы. А потом и за людей, ведь разве люди – не ресурсы? С этой точки зрения – война за идею – та же война за ресурсы.

– Ты говоришь слишком… логично. В твоих рассуждениях что-то не так… может быть, потому, что для тебя ценность одного человека меньше, чем ценность всего мира? А если это не так? Если человек – что-то большее, чем очень развитая материя? Если мир бесконечен не только внешне, в глубину или в ширь… но если разум человека также глубок внутри? Ведь мы не можем этого знать. Тогда война по-настоящему ужасна.

– Верно, Скиталец. – офицер картинно поклонился – Но вопрос в другом. Что ТЫ можешь с этим сделать?

– Я… не знаю.

– Видишь…Все любят поговорить. Но решать их проблемы будут немногие. Человечество ищет новые пути и методы решения. И гуманизм ими движет или цинизм, но это происходит неизменно.

Город исчез. Офицер стоял перед зеркалом, примеряя костюм.

– Люди единственные, кто могут применять механизмы приостановки развития для его последующего роста. – сказал он.

Офицер отворил дверь комнаты.

В огромном зале Человек без глаз выступал с трибуны. Перед рядами таких же, как он. Даже лица у всех были одни и те же. Он отхлебнул воды из стакана и продолжил.

– Главное, чтобы развитие не остановилось совсем – в результате, например, ядерной войны. Люди вполне могут сделать это, не выдержав давления объемов информации современного общества. Отдельные личности, конечно. Если бы знать, как с этим справиться…

Люди перед ним встали со своих мест и единогласно захлопали. Но не все. Другая часть вдруг освистала его. И следующий оратор поднялся на трибуну.

– На самом деле, человечество вполне это осознает и может с этим справиться. Оно порождает все новые способы получить желаемое. Война теперь понятие более обширное – война экономическая, война информационная…

Человек уже выходил из зала, довольно потирая бумаги. Следом вышел первый оратор. Оба, столкнувшись, приятно улыбнулись. Пожав друг другу руки, они плечо к плечу зашагали по коридору, перекидываясь друг с другом фразами.

– Это гораздо эффективнее обыкновенного человекоубийства. – сказал один.

– Эффективнее настолько же, насколько были эффективны пушки против стрел. Всегда есть шанс, что победят стрелы. – возразил другой.

– Но в основном? – взглянул на него первый.

– Да да, вы правы. И способы будут разрабатываться, – закончил первый. И оба снова улыбнулись.

– А каждый отдельный человек? – Скиталец загородил им дорогу.

– Должен думать, – недовольно скривился первый.

– Что? – не уступал Саша.

– Как ему решить проблемы, – не торопясь, выделяя слова, ответил второй.

– Изучать явление со всех возможных сторон, прежде чем судить, – добавил первый. Ему явно не хотелось отвечать.

– И в первую очередь – вместо того чтобы учить других этим заниматься, научиться так жить самому, – обстоятельно закончил второй.

– Возможно, когда-нибудь…

– Когда-нибудь даже эгоизм вполне может быть заменен другим механизмом, – пожал плечами второй.

– Разве он не с рождения?

– Невероятно, но… нет, – недовольно закончил первый, отодвинув Сашу в сторону.

И зашагал вперед по коридору, смеясь. Но смех его звучал мрачно и пугающе.

Зимнее солнце

Не было криков и шума. И на стенах и на поле перед ними, все происходило почти обыденно. Двигались ровные ряды ришей, напряженно вглядывались защитники на стенах. Если бы не камни, регулярно бившие в бревенчатый частокол, и стрелы, то и дело выбивавшие бреши во вражеских рядах, было бы не ясно, что скоро начнется беспощадная схватка.

Наконец, риши подошли достаточно близко для того, чтобы бить из арбалетов в ответ. Установили дощатые стенки, защищавшие от ответных выстрелов, стали бить по стенам. То и дело кто-то из защитников падал, сраженный стрелой. Арбалеты били более метко и убойно. Защитники боялись высовываться за частокол. Сидели за стенами, не поднимаясь, укрываясь от частого огня. А риши сжимали кольцо.

Командовал защитниками Лерад. Отчаянно старался закрывать бреши, перебрасывая силы. Под его руководством заделывали проломы, заваливая их телегами, бревнами, тыном, выломанным из городских заборов. Тушили пожары – подростки и женщины метались по городу с ведрами. Не помогало.

Быстро риши добрались до стен, не сразу смогли на них пробиться, падая мохнатыми тушами под ноги собратьев… Но когда это наконец произошло, исход боя стал очевиден. Люди, с резкими выдохами и окриками отчаянно рубились на стенах. А риши молча, слаженно и быстро закреплялись на стенах. Затем рухнул участок стены недалеко от ворот. И риши тут же ринулись по завалу.

Через ополчение, выстроившееся перед проломом, они прошли с кровью и смертью. Серая масса расползалась от разрушенного участка, освобождая стены и продвигаясь к воротам. Хлесткие приказы Лерада не играли большой роли. Защитники города встречали сплоченным строем ришей, но тем хватало лишь какой-то малой толики слаженности, чтобы ударять в слабые места. Риши шли, словно через деготь, но уверенно и упрямо.

И они достигли ворот. Открыли их, и поток крысолюдов хлынул на улицы, уже не сдерживаемый организованными группами защитников.

Саша находился далеко от ворот. Помогал тушить горящие стены. Ареил предлагал укрыться в тереме, олерис – в храме. Но Саша был сейчас здесь. И больше чем желание помочь, играло роль обыкновенное любопытство.

Саша не только тушил – подносил воинам стрелы, камни, сбрасываемые на головы ришей. Да и не он один здесь занимался этим – подростков было множество, только большинство – гораздо старше его.

Но и здесь становилось все хуже. Слишком многие защитники были переброшены с этого участка стены к пролому, оставшиеся не справлялись. В какой-то момент дрогнул, а затем упал воин, стоявший недалеко от Саши. В его груди торчал арбалетный болт. Следом смерть сразила и другого. Над стеной показалась лапа с небольшими коготками, а затем и крысиная голова.

Риш мгновенно взлетел на стену, и встал, прикрывая лестницу. За ним поднялся второй и подал руку следующему. Слаженно и хладнокровно риши укреплялись на стене.

В крайнем возбуждении Саша спустился со стен. Пора было убираться в город, здесь уже ничего сделать было нельзя. Оглянувшись, он увидел последних защитников. Часть отступала, а другие настолько завязли в круговерти мечей и стрел, что вырвать их из ее власти могла уже только смерть.

Мимо крайних домов Саша побежал к церкви. И вдруг прямо перед ним выскочила тройка ришей. Они были уже и здесь, в городе. Один из них бросился к нему с копьем, другой натягивал тетиву.

Саша резко развернулся и бросился обратно, за угол дома. Стрела пронеслась совсем рядом. Мелькнула мысль – хорошо, что арбалетчик был один. Другие двое уже бежали к нему, но на улицах он был быстрее. По крайней мере, Саша так подумал. Просто перепрыгнув забор, срезал через двор и снова перемахнул забор. Однако риши, с их короткими ножками, совершили прыжки не хуже человеческих.

Пот лился с него градом, когда он несся, петляя по дворам, к храму. И он сумел оторваться. Но то, что он увидел у храма, означало крах всех надежд.

Двери храма были плотно закрыты. Ведь Риши были и здесь. Стройными рядами, полумесяцем, они давили на людей, стоявших на храмовой площади. Первый ряд – с мечами. Второй и третий – копьеносцы.

А люди… здесь были старики и юноши, едва достигшие четырнадцати. Резерв, призванный защищать женщин и малых детей, пока мужчины сражались на стенах.

Саша увидел как старик в штанах и рубахе из грубого сукна не слишком расторопно отступил от ришей и тут же его пронзили два копья. Какой-то подросток, в ярости от увиденного, бросился из толпы на крысолюдов. И люди не стали смотреть что с ним произойдет. Грань терпения была преодолена. Народ закричал, кидаясь на ряды ришей. Они падали один за другим, и почти никому не удавалось поразить таких, казалось бы слабых, но слишком умелых и беспощадных ришей. До крысолюдов с мечами даже не дотягивались, сраженные копьями.

Вглядевшись, Саша заметил, что и женщины были среди людей. Не бросившие своих мужей они с самодельными копьями и рогатинами, из переделанных вил и кос, сражались за свой город, свою землю и веру. И точно также падали, когда их пронзали копья. А риши лишь выдергивали наконечники из тел, упираясь иногда ногами, и снова наступали на храм.

– Не надо, Скиталец.

Но было поздно. Остановить это, подумал Саша и отбросил мысли. В нем кипело желание прекратить бойню. Желание помочь и спасти. Было в нем и чувство ненависти, но он не поддался ему. Однако и отбросить его не мог.

Саша потерял контроль, больше чем от испуга. Скиталец открылся миру. Он знал, что Тьма ему не нужна. Что Ворон лгал. Что ответы всегда рядом. Что он может изменить происходящее, просто выбрав возможность. Спокойствие овладело им. Саша усвоил урок, выученный в деревушке Пана. Он не поддался крику боли, исходящему из глубины. Чувства кричали – останови это! Но Скиталец не позволял себе думать так просто, сразу обо всем что видел. Саша знал, чем это может обернуться.

И он сконцентрировал внимание на ришах. Он желал, чтобы они ушли, чтобы они прекратили… чтобы они остановились. И переписывал виденное. Словно стирал ошибочные записи в тетради. Почувствовав, что все теперь именно так, что все правильно, что все верно, и мир изменил свой облик… он не вернулся.

Скиталец вдруг подумал, что ему не нужно ничего этого. Он не мог бы сказать чего – этого. Возможно – всего. Безбрежное спокойствие и равномерная дрожь жизни, вот что он ощущал, когда желания ушли. Эта дрожь была вызвана мощью и величием чистоты знаний, так он понимал. И ему хотелось вечно купаться в мерцании ясного и безграничного разума.

Скиталец видел, как в недрах газового гиганта невероятной красоты существа перетекают, мягко переливаясь цветами. Он видел, что скрывает планета, объятая ядовитыми водами Великого океана. Видел как даже в атмосфере, способной убить человека в доли секунды рождается первая клетка. Он видел миры, где впервые родился человек. Видел, как миллиарды их убивали друг друга, любили, сливаясь в экстазе и страдали, глядя на звезды.

Чувствовал их жажду и видел, как они находят. Он мог видеть, как человечество навсегда вписывает себя в книгу вселенной, уходя в Жизнь, становясь всем. Он чувствовал, как они окружают его и песнь неисчислимого количества существ, изменившихся навсегда и открывших другие пути развития, поют свою песню. Здесь были не только люди… Но все они были едины, все они были бесконечно одинаковы снаружи и, в то же время, каждый был по настоящему уникален внутри. Они порождали парадоксы, как и человек, но не имели конфликтов. Запись разума, свободная от любых физических ограничений.

Они не пели свою песню, таков был сам фон их существования. Но для Скитальца он звучал как песнь. И мощь ее ужасала и манила, заставляя вибрировать каждую клеточку тела, порождая тысячи электрических разрядов. Он испытывал невыносимое желание и боль, когда не поддавался ему. Все его существо просило этого – стать иным. Видеть мир по-другому, видеть всегда, видеть всё и быть всем.

Ворон одернул его.

– Не верь. Они – обман. Они поменяли одну иллюзию на другую. Они поменяли иллюзию материальности мира на иллюзию его нематериальности.

– Они прекрасны.

– Они – другие, великолепные для тебя, но они – ложь. Можно идти их путем, но это не конец. Они – боги без возможностей, так не должно быть, есть н а с т о я щ а я истина. Она – непостижима, но так должно быть. И ты должен быть с ней. Таков твой путь, Скиталец.

И вдруг Ворон запел. Его песня была ужасна. В ней не было ничего прекрасного, это был вопль, и одновременно, он был мелодией. Ужасной, хаотичной, как первозданный мрак. Он заставлял трепетать, преклонятся перед чем-то могучим и великим, непостижимым кошмаром Тьмы. И когда ужас проник в самые глубины души Скитальца, Ворон снова заговорил. Но это больше не было хриплым голосом. Это были изначальные образы, никаких слов. Они звучали как гром. Тело Скитальца вздрагивало, когда появлялся новый образ.

Образы говорили ему о другом мире. О мире, куда он мог пойти вместе с Вороном. О том, где не было больше разума. Это было непостижимо и страшно, но этот мир, как и его песня, звал к себе.

И вдруг Ворон резко толкнул его. Больше не было Жизни. Больше не было Ничего. Была та же иллюзия, которую он знал как с в о й мир.

– Вот так, – произнес Ворон.

Саше окружающее казалось чужим и ненастоящим, как будто он глубоко погрузился в себя… или скорее это было похоже на наркотик. Восприятие возвращалось, и в первую очередь это было осязание земли в бороздах, оставленных пальцами и звуки. Редкие крики ликования и плач, смешавшиеся тихим фоном воедино.

Над городом оседала снежная пыль. Словно ранний осенний мороз, снежинки падали повсюду и таяли, не долетая до земли.

Риши были мертвы. Их тела лежали там же, где и мгновение назад. Такими же стройными рядами. Легкий ветер ворошил тонкую шерсть, пробегая по ней волнами.

А люди не радовались. Пораженно, с благоговением, они смотрели на мальчика, склонившегося к земле. Мгновение назад желтоволосый мальчишка взлетел на добрый десяток метров и, затем, вместе с ришами и тысячами равнодушных снежинок, упал на землю. И легендарный ящер взобрался ему на спину, тревожно вереща.

Саша не смотрел на людей. Поднялся на ноги и стоял, смотря на круговерть снежинок, таявшую в воздухе словно белая дымка. Неосознанно поймал пару снежинок, тут же растаявших на ладони. В его глазах замер тот же холод, что и в воздухе над Верском.

Распахнулись ворота, первым показался олерис. Следом выходили женщины, дети… И ликовали, и рыдали, над телами убитых. Победа, это была их горькая победа. Смешались они с теми, кто все еще непонимающе глядел на мальчика, ставшего катализатором чуда. И прежде, чем толпа обратила бы на него внимание, Саша развернулся и двинулся, пошатываясь, прочь.

Прочь от радости и горя. Саша чувствовал совсем иное. Отчасти – облегчение, что все кончилось. Тихую радость за этих людей. А еще ощущение оторванности от чего-то большего… будто он лишился какого-то чувства.

Слепой от рождения человек не знает света и тьмы, знакомый и с тем и с другим лишь по описаниям других. Ведь, действительно, как наша кожа не различает этих понятий, так и лишенные зрения не могут до конца понять, что такое цвет.

И как должно быть прекрасно увидеть впервые мир… И тьму. И свет. И сотни сочных и тусклых красок. А затем лишиться их. Вот так ощущал себя Саша.

Но все же, человек остается человеком. Саша быстро приходил в себя. Он чувствовал себя погано, думая о сотнях погибших крыс. Но все-таки, это были не люди. Он мог выбирать или остаться в стороне, и он выбрал.

– А ты и здесь лгал.

Ворон расхохотался.

– То, что ты сделал сейчас… Кто тебя этому научил?

– Отчего ты пытаешься меня защитить?

– А ты не понял, сейчас?

Саша задумался. Он не стал отвечать. Ему еще предстояло разобрать свои чувства, наблюдая за собой.

– А мог сделать нечто совсем иное, – вдруг сказал Ворон.

– Что?

– Ты и так чуть не заплатил здоровьем своего ума. Ты пытаешься делать что-то, чего не понимаешь. Ты еще не видишь мир так, как должен, хотя я и стараюсь.

– Нет, я видел…

– Что?

– Я… не могу точно сказать, – Саша замолчал. Затем снова подумал о ришах – Ты предлагаешь не делать ничего.

– Так было бы лучше для тебя.

– Не правда.

– Увидишь…

Саша отбросил размышления подальше, сосредоточившись на мыслях о насущном. Первое, что он хотел сделать – это вернуться к городским стенам. Увидеть, что он сделал.

Рассуждения о морали исчезли совсем, когда он свернул на улочку, ведущую вдоль стен. Она была завалена телами защитников. И дальше, мимо домов, под стенами и на них, лежали сотни тел. И людей и ришей. Здесь было множество раненых, они стонали и просили о помощи.

Саша остановился, растерявшись. И вдруг он увидел мальчика. Лет десяти. Он лежал рядом с опрокинувшимся ведром, вокруг которого растекалась лужа, размывая пыль. Наверняка, тушил горящие дома. Но в таком возрасте…

Мальчик застонал. Еще жив, хотя грудь и живот окрасились кровью. Саша подбежал к нему. Огромная рана с рваными краями на правом боку, таково было прикосновение меча. Мальчик умирал, и помочь ему было нечем. Саша опустился радом на колени, не было слез, только жалость и, вина.

Агония умирающего уже прошла. Он уже больше не дергался от боли, лишь иногда чувства возвращались все затихающими волнами, накатывая легкими судорогами. Лужа из ведра дотянулась до головы ребенка и лицо его покрылось пятнами грязи. Саша поднял его голову и положил себе на колени.

Он не знал что делать, но по наитию гладил его по волосам. Он не хотел, чтобы этот мальчик уходил в одиночестве. Однако глаза умирающего уже подернулись пеленой. Таинственные дали манили его и цепкие лапы их было невозможно разорвать.

Разум ребенка был где-то далеко. Словно неуловимый солнечный зайчик, на его губах пробежала улыбка. О чем он думал? Может быть, просто видел картины прекрасных мечтаний, или, может, сказочные страны? Саша вгляделся ему в лицо, но ребенок смотрел глубже Сашиных глаз. Он в последний раз вздрогнул и затих. Только свет дивной улыбки, словно взмах белоснежного крыла, остался на его губах.