Текст книги "Сегун I (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Я же не говорил ни слова. Просто сидел и слушал плавную размеренную речь старосты, похожую на чтение древней хроники, и редкие, меткие, как удары кинжалом, замечания Нобуро.

Потом нам подали ужин. Жена Кэнсукэ снова вошла, неся деревянные подносы.

Это была еда без имени, без изысков, просто топливо для продолжения пути. Но в её простоте сквозила тихая доброта, которая старше любой кулинарной книги. Та, что знает: иногда чашка простого бульона, поданная в нужный момент, перевешивает целый пир, поданный без души.

Передо мной разыгралась негромкая ода простоте. Её первой нотой было облако пара над белоснежным, липким рисом, зерно к зерну, – настоящее богатство в миске. Вторая нота, низкая и тёплая,разлиласьгустым запахом мисосиру, и в нём, будто ноты в аккорде, парили кусочки дайкона, нежные грибы и тёмные ленты вакамэ. Третья, резкая и ясная, – хруст золотистой горбуши, с которой сходила тонкая, как папирус, кожица. И финальный, очищающий диссонанс – кисловатый вздох цукэмоно, маринованных овощей, перебивающий жир и сладость. Их ароматы сплелись в один: запах дыма, тёмной сои и сытого зерна. Запах заботы, которая не украшает, а кормит. Запах красоты, которая не требует имени, чтобы быть совершенной.

Я смотрел на еду. Мой желудок сводило от голода, голодными судорогами. Но каждый раз, когда я пытался взять палочки, перед глазами вставало лицо того юнца-бандита. Его глаза, полные слёз, широкие от ужаса. Тихий лепет, обращённый к забывшим его богам. И я отодвигал поднос.

Нобуро сразу заметил это, но ничего не сказал. Он просто медленно пережёвывал свою пищу, а его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в те воспоминания, о которых я ему сегодня так безжалостно напомнил.

Беседа угасала вместе с огнём в очаге, тихо тлеющим под пеплом. Наконец, староста Кэнсукэ отпил последний глоток сакэ, поставил пустую чашку на стол и сложил руки на коленях. Его лицо стало серьёзным, деловым, лицом хозяина, заключающего сделку.

– Кин-сама, – начал он, и его голос приобрёл официальные, почтительные нотки. – Видя то, что произошло сегодня, и то, что ты сделал после… У меня к тебе предложение. Деловое и, надеюсь, выгодное для нас обоих…

Я поднял на него взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок нехорошего предчувствия.

– Оставайся с нами в Танимуре. Нашей деревне нужна твоя сила. И, как я сегодня увидел, – твоя мудрость тоже. Мы выделим тебе дом. Небогатый, но крепкий, с крепкими стенами и тёплым очагом. Пищу. Одежду. Ты станешь нашим яккэнин.

Он сделал паузу, а я увидел, как Нобору напрягся…

– Твоё имя и твои дела станут нашим щитом. – продолжил староста. – Ни одна банда, ни один голодный ронин в округе не посмеет приблизиться к нашим стенам, зная, что здесь живёт Кин Игараси. Поверь мне… Слава о тебе быстро разнесется по всей округе. Ты обретёшь дом. А мы – покой. Подумай об этом.

В голове, как далёкое эхо, отозвался спокойный голос Нейры:

[Заманчивое предложение. Конкретные выгоды: немедленный кров, стабильный источник пищи, социальный статус (яккэнин стоит выше крестьянина, но ниже дзи-самурая). Начало устойчивой интеграции в локальную социальную структуру. Операционная база для дальнейших действий. Минусы: привязка к одной локации, ограничение манёвра, повышенное внимание. Рекомендация: принять, но с условиями, оставить пространство для манёвра.]

Я отвёл глаза от старосты и украдкой посмотрел на Нобуро. В его позе, в его опущенных плечах читалась глубокая безмолвная грусть. Грусть человека, который видит, как его птица выбирает небо, а неуютную клетку родного дома.

Я сделал низкий, безупречно вежливый поклон, коснувшись лбом сложенных на татами рук.

– Кэнсукэ-сама, спасибо за столь щедрое и доверительное предложение. Честь для меня велика, и я чувствую её вес. – Я поднял голову, встречая его взгляд. – Но… разрешите мне подумать до утра? Это решение… пахнет не только рисом и кровом, но и всей моей будущей жизнью. Надеюсь, вы понимаете…

Староста медленно кивнул.

– Разумно. Утро вечера мудренее, и рассвет иногда показывает тропу, невидимую при звёздах. Конечно, Кин-сама. Отдыхайте спокойно. Вы – под нашей кровлей и под нашей защитой.

Он поклонился ещё раз и вышел, оставив нас одних в тихой тёплой комнате, где пахло домашним дымом и морем недосказанности.

Мы сидели в молчании, которое длилось несколько долгих минут. Потом Нобуро беззвучно поднялся.

– Пройдёмся, Кин?

Мы вышли из дома. Ночь встретила нас пронзительной чистотой. Небо, отмытое дневным адреналином и болью, сияло алмазной, переливающейся россыпью. Млечный Путь раскинулся от одного тёмного зубца горного хребта до другого, сияющая, призрачная, бесконечно далёкая река, по которой, казалось, могли уплыть души всех павших и все ненужные слова. Луны ещё не было, и от этого звёзды горели ярче, острее, холоднее. Их свет был таким древним и безразличным, что напоминал о вечности, перед которой наши маленькие битвы и раны – лишь мимолётная рябь на воде.

Ночью Ига раскрывала свои истинные ароматы:острая свежесть горного леса, тяжёлое дыхание оползневых склонов и едва уловимая, как намёк ниндзя, полоска древесного дыма из тех домов, где ещё не спали. Запах скромности, бдительности и вечного разговора с небом.

Изредка доносился сонный лай собаки, далёкий плач ребёнка или скрип двери. Деревня зализывала раны и засыпала тревожным, чутким сном, полным сновидений об упавших воротах и синих глазах.

Мы дошли до небольшого деревянного причала на самом краю деревни, там, где речушка, кормившая рисовые чеки, делала плавный, неторопливый изгиб, будто готовясь ко сну. Вода журчала тихо, почти неслышно, лишь шептала что-то камням, отражая в своей тёмной, холодной глади искорки бесчисленных, далёких солнц. Мы сели на самый край, свесив ноги. Дерево подо мной было шершавым, холодным и скрипящим.

Нобуро долго молчал, глядя на воду, в которой звёзды колыхались, как серебряные мальки. Потом, не поворачивая головы, сказал так тихо, что слова почти потонули в шёпоте реки:

– Я стал замечать за тобой странности, Кин. Ещё там, в горах. С самых первых дней. То, как ты двигаешься на тренировках – иногда плавно, как горный ручей, знающий каждый поворот камня, а иногда… резко, точно, без единого лишнего движения, как механизм тех удивительных часов, что показывали мне однажды купцы с далёкого юга. То, как ты смотришь на мир – будто видишь не только то, что перед глазами, но и странные линии, невидимые обычному глазу. А сегодня… – он тяжело вздохнул. – Сегодня я увидел это воочию. Ты и не ты. Твоё тело, но чужая воля. Будто внутри тебя сидит какая-то… сущность. Икирё? Цукимого? Или нечто, о чём даже я, старый ямабуси, и понятия не имею.

Он, наконец, повернулся ко мне. Его лицо в звёздном свете было старым и мудрым, как лицо самой горы, видевшей рождение и гибель целых цивилизаций.

– Это беспокоит меня. Сильно. Скажи мне, Кин. Откровенно, как «сын» отцу, как ученик учителю. В тебе и, правда, что-то живёт?

В голове тут же вспыхнула тревожная, красная вспышка:

[Не говорите. Раскрытие информации о моей природе не входит в протоколы и несёт непредсказуемые риски. Его мировоззрение может интерпретировать меня как злого духа, требующего изгнания, или как болезнь, которую нужно выжечь. Молчите.]

Я сглотнул. Голос Нейры теперь был лишь советом, слабым эхом её прежней власти. Решение было за мной целиком и полностью.

– Да, Нобуро, – прошептал я, и моё дыхание превратилось в маленькое белое облачко в холодном воздухе. – Что-то точно есть. Я… я не до конца понимаю, что это. Знание? Голос? Дух из иного мира? Иногда… иногда оно берёт контроль. Как сегодня. Оно говорит, что нужно делать. И тело слушается. Но… – я посмотрел ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю свою растерянность, всю свою надежду на спасение, которое виделось только в нём. – Оно замолкает во время медитаций. Там, у водопада, когда я находил тишину внутри, ту самую, которой ты меня учил. Там… там у него не было надо мной власти. Там я снова становился просто… Кином.

Нобуро кивнул и принялся нервно перебирать четки…

– Ясно… – спустя какое-то время прошептал он. – Мне и горько, и сладко это слышать… Горько – потому что знаю, каково это, когда в тебе живёт чужая воля, жаждущая крови. Сладко – потому что ты сказал мне правду. И потому что это доказывает: твоё сердце – не совсем черное. Ты борешься. Значит, сегодня в бою… это был не истинный ты. Уж я то знаю…

Он помолчал, глядя на сияющую, бесконечную реку звёзд над нами, будто ища среди них ответа.

– Но оставаться здесь, Кин… – продолжил он с тихой печалью в голосе. – Будет неправильным. Для тебя. Ты видел их глаза сегодня? Они смотрят на тебя со страхом и надеждой, смешанными в одну густую тягучую смолу. Они сделают из тебя идола. Или пугало. А может, и то, и другое сразу. И то, и другое убьёт в тебе человека. Ты ещё зелёный побег, тебе нужен не дождь обожания или ужаса, а солнце простых истин и ветер долгой дороги. Тебе ещё многому нужно научиться. Не только как направлять эту… сущность. Но и как жить с ней. Как жить вопреки ей. – Он повернулся ко мне всем корпусом, и в его глазах зажёгся тихий, но настойчивый огонь. – Иди со мной. Вернёмся в горы. Хотя бы на время. Подумаем вместе. Найдём тропу. Найдём способ твоего исцеления.

Я открыл рот, чтобы сказать «да». Чтобы согласиться всем сердцем…

Но в этот миг, в самой глубине моего сознания, взорвалась ослепительная вспышка боли. Краем угасающего восприятия я услышал пронзительный, металлический визг системы, достигшей предела и отбрасывающей все ограничения.

[ РЕЗЕРВНЫЙ ПРОТОКОЛ АКТИВИРОВАН. ПРЯМАЯ УГРОЗА ОСНОВНОЙ МИССИИ. ПЕРЕХВАТ ПОЛНОГО УПРАВЛЕНИЯ. ]

Контроль был вырван у меня с корнем, мгновенно и беспощадно, как жизнь у только что убитого. Моё тело напряглось, выпрямилось в неестественно жёсткой позе. Голос, который прозвучал из моих уст, был моим по тембру, но интонации – чёткими и холодными, лишёнными каких-либо колебаний или тепла, как голос судьи, зачитывающего приговор.

– Нет! Я приму предложение старосты. Я останусь здесь. Это мой шанс. Единственный шанс стать хоть кем-то в этом мире. Обрести имя не как бродячий отшельник, а как человек со статусом, с долгом, с местом под этим небом. Не хочу быть вечным учеником, бредущим по тропам за спиной учителя. Не хочу быть жалким ямабуси, прячущимся от жизни в глухих горах.

Внутри меня что-то рвалось, кричало, билось в истерике, стучалось в стены собственного черепа, как сумасшедший в запертой комнате. Но я был лишь зрителем, запертым в темноте за своими же глазами.

[ Расслабьтесь, Кин Игараси. Всё э то л огично и не противоречит первому этапу протокола «Сёгун»: интеграция, получение статуса, формирование локальной базы влияния. Эмоциональная привязанность к наставнику – переменная в уравнении. Её можно будет оптимизировать позднее, с расстояния. ]

– Сука-а-а-а!!! – завыл я в беззвучной пустоте своего сознания. – Сука, сволочь, тварь!!! Я тебя убью! Я тебя вырву из себя, даже если придётся выжечь мозг!!!

Но Нейра уже отключалась, её присутствие таяло, как утренний туман, оставляя после себя лишь ледяной, безжизненный вакуум и одно-единственное, чёткое повеление, вбитое в самую подкорку, как гвоздь в сосновое бревно:

Остаться… Не смотря ни на что…

Глава 10

"Наша жизнь —

что созерцанье цветов

над бездной ада."

Кобаяси Исса

Рассвет тихой трелью проник в комнату…

Далёкий, жидкий крик петуха пронзил спящую долину веселыми нотами. Потом уха коснулся робкий шелест листвы за окном, будто сама земля вздохнула, перевернувшись под тонким одеялом осени. И только потом, через щель в ставне, пробился первый луч. Длинный, пыльный, полный медленно танцующих частиц. Он лег на моё лицо, и я понял, что не спал.

За эту ночь гуляка-сон так и не пришёл ко мне… Он кружил где-то на пороге, пугливый зверёк, но стоило закрыть глаза, как внутри черепа начинал тикать гребанный метроном Нейры.

Отзвук её размышлений меня по-настоящему пугал. Я боялся, что сойду с ума… И, несмотря на то, что контроль над телом ко мне вернулся, меня не покидало чувство, будто кто-то только что отпустил мои вожжи, а я позабыл, как держать их своими руками.

Но даже в этом липком замешательстве в моей голове зрело простое и верное решение…

Я не останусь.

Я не стану их талисманом. Не стану живым щитом, в которого вселился демон. Я не дам Нейре прятаться за частоколом этой деревни и растить свои корни в их страхе. Я уйду назад, в горы. Туда, где единственный шум – это вода и ветер. Туда, где можно бороться с призраком в тишине. Вместе с Нобуру. По крайней мере, там будут шансы для моего новоявленного пацифизма… В прошлой жизни навоевался! В этой хотелось по-другому…

Когда я сел, «ненадежное» тело отозвалось тупой болью – памятной записью о вчерашнем дне, о чужих движениях, вписанных в мои суставы. Новое кимоно лежало рядом, сложенное аккуратной тёмно-синей пластинкой. Простая грубая ткань пахла растительным закрепителем и чужой жизнью. Я нацепил ее на себя, а затем отправился к домочадцам.

Главная комната обняла меня волной уютного дыхания. Оно было соткано из ароматов сладковатого пара только что сваренного риса, едкой ноты солёных цукэмоно и тёплого, пепельного выдоха очага. Впитав эту гармонию, я разглядел в её сердцевине – низкий столик, тёмное дерево и двух мужчин, сидящих так же неподвижно, как камни в русле спокойного потока.

Нобуру и Кэнсукэ сидели за чашками чая. Тихая река их беседы робко касалась паутинки нового дня, пока я не переступил порог… В моем низком поклоне отразилось глубокое покаяние…

– Кэнсукэ-сама, – обратился я к старосте и намеренно перешел на высокопарный слог (чтобы порадовать учителя). – Благодарность моя бездонна, как ночное небо. За доверие. За кров. За хлеб на этом столе. Вы проявили уважение и милосердие, которых я… – я сглотнул, – которых я, возможно, и не заслуживаю. Я провёл ночь в раздумьях о вашем предложении и о чести стать яккэнином Танимуры…

Капли тишины повисли в воздухе, как пар над чашей.

– Но я пришёл к пониманию, что моё место…

– Мы остаёмся, Кин.

Нобурумягко перебил меня, как внезапно набежавший ветерок, захлопнувший форточку. Взгляд старого самурая был прикован к глиняной чашке, от которой поднималась тонкая струйка пара: она извивалась в воздухе, словно была душой этого чая.

Я остолбенел. Слова застряли в горле, превратившись в беззвучный ком.

– Ровно на год и один день, – продолжил он, отпивая маленький, неторопливый глоток. – Так решили горы и река. Их разговор долетел до меня сквозь сон. Уж я-то знаю…

Я стоял, не в силах пошевельнуться. Внутри всё оборвалось и застыло. Я ждал гнева. Ждал, что он встанет и уйдёт, хлопнув дверью, оставив меня наедине с моим демоном и решением, которое уже приняла за меня Нейра. Всё-таки я вчера бы предельно груб… Если бы мне такое наговорил мелкий сопляк, то я бы обязательно его бросил… Хотя бы для профилактики… Я приготовился к битве, а поле боя… вдруг исчезло.

Нобуру встретил мой взгляд. Под его веками я не увидел ни шторма, ни искры. Только глубокую грусть. И под ней скрывалась решимость человека, видящего трясину, знающего её цену, и всё же делающего шаг вперёд, потому что по ту сторону стоял его ученик.

– Сэнсэй… – начал я. – Ты не должен…

– Я разве сказал про «должен»? – Нобуру поставил чашку на стол. – Долг – это цепь, которую носят, пока не забудут, зачем она нужна. Я не остаюсь из долга, Кин. Я остаюсь потому, что вижу тень на твоей душе. И уж я то знаю, как трудно сражаться с тенью в одиночку.

Кэнсукэ, наблюдавший за нашим разговором, не скрывал облегчения. Его привычная собранность смягчилась по краям, и сквозь неё, как сквозь тонкий лёд, пробилась тихая и теплая улыбка.

– Мудрое решение, Нобору-сан! – воскликнул он, ударив ладонью по колену. – И великодушное! Деревня не забудет этой чести. Прошу, Кин-сама, раздели с нами скромную трапезу. Утро, начатое с полным желудком, часто приносит ясные мысли, подобно воде, нашедшей своё русло.

– Но я… – я попытался возразить, но Нобуру поднял руку.

– Лучше поешь, Кин. Даже воину нужны силы. Особенно тому, чья битва ведётся не на поле боя, а здесь. – он постучал пальцем у своего виска.

Мне нечего было сказать. Решение за меня приняли другие. Сначала Нейра. Теперь вот – Нобуру. Я лишь кивнул, чувствуя странный коктейль из облегчения (я не один) и новой, острой вины (я втянул его в это). Я сел, и жена Кэнсукэ, появившись бесшумно, как тень от движущегося облака, поставила передо мной миску с белым, дымящимся рисом, чашку тёмного мисо и маленькое блюдце с жёлтой маринованной редькой. Еда пахла просто, сытно, по-домашнему.

Мы ели молча, и тишина между нами была не неловкой, а созерцательной, как пауза между нотами в древней мелодии. Лишь изредка Кэнсукэ нарушал её, задавая Нобуру вопросы о травах или погоде.

– Говорят, на севере уже выпал снег, – сказал староста, отламывая кусочек рыбы. – Раньше обычного. Что думаешь, Нобору-сан? Ждать ли нам суровой зимы?

Нобуру неспешно пережёвывал рис, его глаза были прикрыты, будто он прислушивался к чему-то далёкому.

– Сосны на восточном склоне запасли больше смолы, чем в прошлом году, – наконец ответил он. – А воробьи вьют гнёзда ниже к земле. Зима придёт не только рано, Кэнсукэ. Она придёт с зубами. Лучше проверить запасы дров и утеплить амбары.

– Спасибо за совет, – кивнул староста, и в его глазах мелькнула озабоченность. – Надо будет поговорить с лесниками…

Я слушал их разговор, и он казался мне странной и прекрасной музыкой. Этот фон был, однозначно, лучше всяких там шортсов или подкастов.

Когда последнее зёрнышко риса было съедено, Кэнсукэ, излучая деловую энергию, поднялся с места.

– Лучше один раз увидеть крышу, которая будет тебя укрывать, чем сто раз услышать о её прочности, – объявил он, надевая свои варадзи у порога. – И дом нужно встретить правильным взглядом и освятить его добрым намерением.

Мы вышли на улицу. Деревня просыпалась, как огромное, неторопливое животное. Женщины с коромыслами на гибких плечах шли к колодцу, их смех был тихим, словно шелест шёлка под ветром. Мальчишка гонял по пыли деревянный обруч, и тот гудел, жужжа, как шмель. У кузницы старик точил серп, и скрежет стали о точильный камень был резким, чистым звуком, разрезающим утренний воздух на добрые половины.

На нас поглядывали. Взгляды цеплялись, как репьи – настороженные, любопытные, чуть отстранённые. А я, к собственному недоумению, ловил себя на том, что смотрю под ноги. Следил за тем, как мои ступни в неудобных соломенных сандалиях вдавливаются в утоптанную землю тропы.

И это было… странно и неловко.

Я никогда не был из робкого десятка. Публичность для меня всегда привычным явлением. Я держал взгляды телекамер, парировал вопросы журналистов, вёл переговоры с людьми, от чьих решений зависели судьбы. Этот навык был вплетён в саму ткань моего прежнего «я».

Но сейчас что-то внутри… отворачивалось и съёживалось. Словно часть этого тела, его прежний хозяин, оставил после себя не просто память, а набор готовых реакций. Как будто моё сознание и темперамент, доставшийся мне в наследство вместе с этой плотью, текли двумя разными, не смешивающимися потоками. Один – ясный, холодный, аналитический – наблюдал. Другой – тёплый, стыдливый, привыкший к определённому месту в иерархии – чувствовал. И пока первый пытался понять логику происходящего, второй просто заставлял меня опустить глаза, будто стараясь стать меньше, незаметнее.

Это открытие было тревожным. Я не просто носил чужое лицо. Я в какой-то мере начинал носить и тень чужой души.

Мы двигались к восточной окраине, где частокол упирался в крутой, поросший кедрами склон. Тропинка вилась меж огородов, от которых разило влажной землёй и ботвой редьки. В конце пути мы вышли под сень двух скрюченных сосен, в тени которых и прятался мой новый дом.

– Раньше тут жил Сайто, лесник, – голос Кэнсукэ вернул меня из созерцания. – У него была твердая рука и зоркий глаз. А лес читал лучше любого грамотного монаха. Он вчера пал у восточных ворот. Семейства не оставил. А дом… должен служить живым.

Я кивнул. Чувство было странным.

– Войдём, – просто сказал Нобуру, первым ступив на скрипящие ступени.

Внутри пахло старым деревом, пеплом и пустотой. Пространство делилось на две четкие зоны: земляной пол у входа с очагом ирори в центре, и приподнятая жилая часть, разделённая лёгкими перегородками сёдзи.

– Просторно, – заметил Нобуру, обводя взглядом комнату. – И тихо. Здесь эхо собственных мыслей слышно лучше, чем крики с улицы.

– Это хорошо или плохо? – спросил я, и мой голос прозвучал в пустоте слишком громко.

– Зависит от того, какие мысли ты думаешь, – ответил он, присаживаясь на корточки у очага. – Тишина может быть лекарством. А может – ядом. Научись с ней жить, и она станет твоим лучшим союзником.

Кэнсукэ распахнул заднюю дверь, и внутрь хлынул холодный воздух.

– И это всё тоже теперь твоё, – сказал он, жестом приглашая выйти на улицу.

Двор был выткан из простых вещей: добротного сруба, приземистого очага, опрятной стопки дров. Каждая деталь знала своё место и создавала узор спокойного замкнутого быта. Но этот узор не замыкался сам на себе. Он обрывался у края, где мир внезапно обрушивался вниз, раскрываясь бескрайней дымчатой долиной.

За низким плетнём расстилались террасы рисовых чеков, уходящие вниз по склону, как гигантские ступени, инкрустированные зеркалами. Вода в них отражала утреннее небо, становясь бледно-золотой, затем розовой, затем синей. А за полями, уже охваченными осенним пожаром, вставал тёмный, бархатистый массив леса. И над ним, вонзаясь в небеса, синели суровые зубчатые грёзы гор, тихие и вечные в своем каменном упрямстве.

– Что ещё надо? – с глухим удовлетворением в голосе произнёс Кэнсукэ, следя за моим взглядом.

– Всё, – вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать. – Здесь есть абсолютно всё…

Нобуру, стоявший рядом, тихо рассмеялся.

– Всё и ничего, Кин. Дом – это только стены и крыша. Наполнить его жизнью – твоя задача. И твой выбор.

Чуть позже староста сослался на дела и покинул нас. А мы с Нобуро занялись уборкой.

Мы вымели старый пепел из ирори. Выскребли ножами засохшую грязь с земляного пола. Протёрли до блеска деревянный настил грубыми тряпками, смоченными в ледяной воде из колодца. Распахнули все сёдзи и амадо, впустив внутрь ветер – он гулял по пустым комнатам, унося с собой запах одиночества и печали.

Работали молча. Каждое движение было немым заклинанием, стиравшим следы прошлой жизни, готовившим почву для новой.

Когда со всем этим было покончено, Нобуро с тщательностью алхимика сложил в очаге щепки смолистого кедра.

– Огонь в новом очаге – это не тепло, Кин. Это душа дома, – сказал он, чиркая кресалом. – Её нужно разбудить с правильным намерением. Чтобы духи этого места узнали: здесь теперь живёт человек, а не тень.

Искры упали на трут, полыхнуло, и вот уже в углублении ирори танцевали настоящие языки пламени. Мы сидели и смотрели, как огонь набирает силу.

– Когда я был очень молод, – вдруг заговорил Нобуру, не отрывая взгляда от пламени, – я думал, что дом – это клетка. Место, где прячут слабость. Я бежал из своего замка, как от чумы. Искал свободу на дорогах, в битвах, в чужих постелях. – Он помолчал, и тень легла на его морщинистое лицо. – Потом я понял: дом – это не стены, которые держат тебя внутри. Это стены, которые удерживают жестокий мир снаружи. Место, куда можно вернуться, когда устанешь быть кем-то другим. Где можно быть просто собой. Даже если ты себе не нравишься…

– А если… если внутри тебя живёт кто-то ещё? – тихо спросил я. – Если этот «кто-то» может в любой момент стать хозяином твоего дома?

Нобуру повернулся ко мне, и его взгляд был таким же острым и твёрдым, как клинок, который он когда-то носил.

– Тогда тем более нужны стены, Кин. И крепкий замок на двери. И умение этим замком пользоваться.

Он протянул руку над огнём, ловя его тепло.

– Ты научился запирать дверь, когда сидишь неподвижно. Это начало. Теперь нужно научиться носить этот замок с собой. Чтобы даже на базарной площади, среди криков и толкотни, твоя внутренняя дверь оставалась закрытой для незваного гостя.

Почти сразу, словно почуяв новый огонь, пришли соседи.

Сначала поодиночке, крадучись. Потом – маленькими, нерешительными группами. Они несли подношения – дары от земли, от труда и от сердца.

Здесь мне сунули в руки мешочек круглозёрного риса. Там – связку белоснежного дайкона. Даже корзиночку сушёных грибов мацутакэ принесли. А уж свежая серебристая форель, завёрнутая в широкий лист лопуха, и вовсе считалась сокровищем.

Они кланялись и бормотали сбивчивые слова благодарности за вчерашний день. Их глаза, быстрые и любопытные, как у рыжих лисиц, скользили по мне и интерьеру, выискивая детали, складывая образ нового «странного защитника».

А сам старик был моим немым переводчиком в этом танце этикета.

Когда к нам подошёл крепкий приземистый мужчина, Нобуру тихо сказал:

– Это Харуо. Его старший сын – тот парень с раной. Ты вчера остановил ему кровь и ловко его подлатал.

Харуо молча поклонился ещё раз, и в его узких и тёмных глазах замерла невысказанная влага. Он не нашёл слов. Просто протянул связку вяленой оленины. Я, следуя почти незаметному кивку Нобуры, принял дар обеими руками, склонив голову в ответ.

– Пусть твой дом будет крепок, а сон – без тревог, Кин-сама, – хрипло выдавил Харуо и, смущённый, быстро ушёл.

Так я познакомился со многими: с Митико, женой гончара; с Ёсиро, старым рыбаком; С братьями, сыновьями кузнеца – Кэйдзи и Таро, – которые застенчиво протянули мне новый, блестящий наконечник для яри.

Нобуру направлял меня незримыми нитями. Он учил меня бытовой магии этого мира. Как принять дар. Как отблагодарить. Как поддержать разговор о самом главном и самом простом: о ветре с севера, сулящем ранние заморозки; о том, как налился рис в нижних чеках; о кашле младшей дочери соседа.

Я был плохим учеником. Слова ложились тяжело, фразы выходили угловатыми. Но я старался. И люди, кажется, видели эту старательность. Первозданный страх в их глазах понемногу разбавлялся осторожным интересом и недоумением.

Когда толпа наконец разошлась, пришёл Кэнсукэ.

– С завтрашнего утра, Кин-сама, – сказал он без предисловий, – начнёшь обход троп. Особенно восточных и северных – те, что из горных распадков. Два круга: на рассвете и перед самым закатом. Твои глаза и уши – вот, что нам нужно. А ещё… – он немного поколебался, – присмотри за молодёжью. Они – народ отчаянный, но зелёный. Покажи им, как держать меч, как не поддаться первой панике. Умение постоять за себя лишним не будет… В наши тёмные времена…

Я кивнул, ни капли не удивившись его хватке. Уж что-что, а с корпоративными самураями я не раз скрещивал клинки…

– Хорошо, Кэнсукэ-сама. Я сделаю всё, что смогу.

Староста кивнул в ответ, и в его глазах промелькнуло удовлетворение.

– Знаю, что сделаешь. Иначе бы и не предложил остаться.

Он поклонился и ушёл, оставив нас с Нобуру одних в тишине нового дома.

На следующее утро, когда небо на востоке только начинало светлеть до цвета влажного пепла, я вышел на первое патрулирование. Воздух был холодным и острым, иней серебрил пожухлую траву и паутину между ветвей.

Я шёл неспешно, впитывая пейзаж всем телом. Тропа вилась вдоль ручья, журчавшего под тонкой коркой льда по краям, потом взбиралась на покрытый лесом холм. Дышать было больно и прекрасно – воздух обжигал лёгкие своей чистотой.

Я думал о прошлом. Всего несколько месяцев назад я был Андреем Григорьевичем Шиловым. Фигура. Сила. Человек, чьи решения качали рынки. А сейчас… сейчас я шёл по промёрзлой земле в грубых варадзи, с простым клинком за поясом, чтобы сторожить клочок земли с тридцатью соломенными крышами.

И парадокс – я не чувствовал в этом никакого унижения. В прошлой жизни я гнался за победами… Очередной миллион, крутая тачка, статусные вещи – всё это давало мне топливо и драйв для души… И я казался нужным. А сейчас, спустя одну жизнь, я понял, что всё это было ерундой. Ничего не осталось в руках – всё просто рассыпалось в пыль.

Вечером, после тренировки с парнями, я вернулся в свой дом. Одиночество навалилось, как только затворилась дверь. Густое, тяжёлое, звонкое.

И тогда Нейра решила, что пришло её время. То-то – долго не появлялась…

В сознании, без предупреждения, вспыхнул ровный, безэмоциональный свет.

[ Анализ дневной активности завершён. Эффективность патрулирования: приемлемая. Выбранный маршрут покрывает 78% вероятных векторов угрозы. Общее время прохождения: 2 часа 14 минут. Оптимизация: исключить петлю к ручью, использовать тропу вдоль скального выступа. Экономия времени: 24 минуты. ]

Я попытался не замечать. Сосредоточиться на дыхании. Вдох. Выдох.

[ Социальное взаимодействие: низкой интенсивности. Установлен контакт с 7 субъектами. Глубина взаимодействия: минимальная. Рекомендация: увеличить вовлечённость. Завтра предложить помощь в починке изгороди у домохозяйства Харуо. Действие усилит лояльность и предоставит доступ к внутренней информации о ресурсах и семейных связях. ]

– Отстань, – прошипел я мысленно, чувствуя, как по спине пробегают мурашки раздражения.

[ Эмоциональное состояние оператора: фоновая тревожность, смешанная с элементами ретроспективной меланхолии. Психофизиологические показатели в пределах нормы. Однако отмечается нерациональное расходование когнитивных ресурсов на рефлексию о временной линии, не имеющей тактического значения. Рекомендация: перенаправить фокус на оперативные цели. Первый этап протокола «Сёгун»: консолидация локального авторитета. Требуется детальный план развития хозяйственной деятельности. ]

– Я сказал, отстань! Ты слышала Нобуру? Год и день. У нас есть время. Не лезь не в своё дело.

[ Решение объекта «Нобуру» эмоционально детерминировано и стратегически неоптимально. Год – это 365 дней, 8760 часов. За этот период можно не только «освоиться». Можно заложить основы экономического доминирования в микросоциуме. Применение примитивных, но эффективных агротехнических приёмов (трёхпольный севооборот, компостирование, селекция семян) может увеличить продуктивность на 20–35%. Металлообработка: внедрение техники наварки стали на железную основу повысит качество инструментов и оружия. Данные могут быть переданы через культурный контекст – «сон», «озарение», «голос предка». ]

Я рассмеялся. Сухо, горько.

– О, всеведущая. Ты теперь и агроном, и кузнец? Принеси нам дары с небес, да? Чудеса и диковины. Они, конечно, поверят. Просто скажи, что так велел дух водопада.

[ Сарказм – защитный механизм, реакция на информацию, противоречащую зоне эмоционального комфорта. Чудеса не требуются. Требуется логика, адаптированная под иррациональную картину мира реципиентов. Их вера – не препятствие. Это интерфейс. Их иррациональность – ресурс для управления. ]