Текст книги "Сегун I (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Сегодня на обед будет рыба, – объявил Нобору, собирая свои снасти: несколько деревянных крючков, грузила из просверленных камней и леску, сплетённую из волокон дикой конопли. – Река внизу полна форели. А голодный и ленивый человек весну не встретит… Так что придется потрудиться и наловить много рыбы…

Сказал бы кому в прошлой жизни, что пойду «трудиться» на рыбалку, меня бы на куски порвали… То же мне труд!

Понятное дело, я увязался за стариком… Хотелось порелаксировать и насладиться хорошей погодой. Тропа вилась по краю ущелья, то ныряя в заросли папоротников, то выскакивая на открытые скальные выступы, с которых мир открывался во всей своей дикой красе.

Горы тянулись бесконечным застывшим морем. Склоны, одетые в бархат кедровых лесов, жирной зеленью касались глаз. Где-то внизу, в сизой дымке, серела лента реки. Воздух был напоён плотным запахом речного камня, влажной земли и цветущего где-то внизу дикого пиона.

Нобору шёл впереди, его ранец ои покачивался за спиной в такт шагам. Он читал гору, как открытую книгу. Вот он остановился, наклонился и сорвал несколько невзрачных листьев.

– Это букко! Отлично помогает от головной боли. – улыбнулся старик и сунул находку в ранец.

Затем, через десять шагов, он снова остановился. И осторожно, чтобы не повредить грибницу, срезал ножом несколько коричневых шляпок.

– Мацутакэ… – старик поднес пучок грибов к носу и глубоко вдохнул их запах. – Осенний аромат уже в них. Редкая удача!

Я шёл за ним, а Нейра без устали комментировала:

[Lindera aggregata. Действительно, содержит алкалоиды со спазмолитическим эффектом. Tricholoma matsutake. Ценный съедобный гриб, симбионт корней красной сосны. Высокое содержание глутамата, богат белком.]

Через какое-то время мы спустились к реке. Это был стремительный и шумный ручей, прыгающий по каменным ступеням. В одном месте он срывался с уступа метров в восемь-десять высотой, образуя небольшой, но шумный водопад, над которым висел постоянный бриз из мельчайших брызг и, как следствие, радуга…

– Здесь, – сказал Нобору, указывая на плоский камень на самом краю очередного обрыва, прямо над водобойной ямой. – Рыба любит стоять в струе после падения. Сила есть. А нам – вид хороший.

Мы устроились на берегу. Нобору ловко привязал крючок к леске, насадил приманку – кусочек червяка, найденного под камнем, и забросил. Леска с грузилом ушла вниз, в пенную воду.

Я сделал то же самое, постаравшись повторить его неторопливую и непритязательную манеру. Вышло у меня не очень…

Сидеть на краю обрыва было странно-приятно. Шум воды заглушал мысли. Солнце, наконец, перевалило через гору и ударило лучами в лицо. Стало тепло. Мир свелся к напряжённой леске, к блеску воды и к крику ястреба-тетеревятника, что парил над нашими макушками…

– Кажется, клюёт. – пробормотал Нобору и начал осторожно подматывать леску.

Именно в этот момент у него что-то случилось со снастью. Крючок, видимо, зацепился за камень на дне. Нобору дёрнул сильнее. Леска натянулась как струна и… лопнула у самого удилища.

– Да поразит тебя Фудо-мёо своим мечом!– громко выругался старик. – Старая напасть. Опять плохо узел завязал. Надо бы всё исправить…

Он отложил удилище и достал из-за пояса свой крепкий нож с деревянной рукоятью, а затем присел, чтобы аккуратнее обрезать оборванный конец и завязать новый узел.

И в этот миг по ушам меня ударила волна грозного рыка. Из зарослей рододендрона метрах в пятнадцати выше по склону вывалилось нечто огромное и косматое. Оно издало хриплый и яростный рёв. Это был японский чёрный медведь. Его задняя левая лапа волочилась, оставляя кровавый след на камнях. Шкура на боку была покрыта старыми шрамами и свежей, сочащейся язвой. Морда была перекошена болью и бешенством. Один глаз затянут бельмом, другой горел тусклым желтым огнём голода и боли.

Он увидел движение – присевшего Нобору – и сразу же рванул в атаку. Несмотря на рану, его прыжок был ужасающе стремительным.

– Нобору! – закричал я, вскакивая.

Старик обернулся и даже успел выставить нож в сторону угрозы, но было поздно. Медведь, весивший, как мгновенно оценила Нейра, не менее ста двадцати килограммов, сбил его с ног одним ударом лапы. Я услышал хруст и короткий, обрывающийся выдох. Они покатились по камням, слишком близко к краю обрыва.

Кровь ударила в виски. Всё замедлилось. Я видел, как медведь, ошалев от боли и ярости, встаёт на задние лапы над телом Нобору. Старик попытался перекатом уйти в сторону, схватившись за вывихнутую лодыжку… Но уперся в речной валун.

В голову тут же врезался отточенный инструктаж:

[ Цель идентифицирована: Б елогруд ый (гималайск ий ) медвед ь. Вес ~120 кг. Приоритетные угрозы: инфекционная ярость, болевой шок, крупная масса. Задняя конечность повреждена – мобильность снижена на 40%. Атака неизбежна.

Протокол «Отвлечение и износ». Не кричите, а рычите. Низкие частоты воспринимаются как вызов. Двигайтесь по дуге, сектор 45 градусов от раненого. Используйте метательн ые снаряды. Цель: сместить точку агрессии. ]

Моё тело двинулось прежде сознания. Я схватил посох старика (благо тот был рядом) и протяжно зарычал. Низко, по-звериному. Затем побежал наискосок, швырнув в него камень размером с кулак.

Булыжник ударил зверя в ребро с глухим стуком. Медведь громко фыркнул, оторвался от Нобору. Его маленькие, безумные глаза нашли меня. Он зарычал, и звук был таким, будто сами горы закашляли кровью, затем животное развернулось ко мне, оставив на камнях кровавый отпечаток лапы.

Я же тем временем не стоял на месте: бегал как дурак и продолжал рычать, швыряя камни. Мне приходилось двигаться зигзагами, чтобы запутать зверя и увести его прочь от неподвижного Нобору, к открытому краю площадки, что находилась прямо над грохочущей бездной водопада.

В какой-то момент медведь перескочил через боль и бросился на меня. Его прыжки были мощными, но неуклюжими из-за раны. Он сносил заросли, скользил на мокрых камнях. Я отбегал и отпрыгивал, чувствуя на спине его звериное дыхание – горячее, вонючее, смердящее гнилым мясом и яростью.

Через считанные секунды мы оказались у края. Позади был только обрыв, рев воды и смерть в белой пене. Я обернулся. Передо мной замаячила тонна ярости в меховой шкуре.

Медведь встал на задние лапы и замахнулся. Когти тускло блеснули в солнечном свете. Я инстинктивно присел: удар прошёл над головой, сорвав прядь волос. Второй удар я отвел посохом. Дерево треснуло, но выдержало.

Зверь рванулся вперёд, попытавшись сбить меня грудью. Я отпрыгнул в сторону, на самый край. Камень под ногой дрогнул, галька посыпалась в пропасть. Сердце схватилось за горло да там и повисло.

Медведь припал на все лапы и зашипел, как гигантский кот… Из его пасти капала слюна с розоватой пеной – видно, прикусил язык в бешенстве.

Он бросился снова. На этот раз низко, чтобы схватить за ноги.

Я рванул вправо. Посох со свистом опустился, ударил медведя по морде. Послышался хруст. Один клык сломался, брызнула кровь. Медведь взревел, тряся головой, но не остановился. Его лапа зацепила мою ногу. Когти впились в икру, как пять горячих ножей. Я закричал, но не упал, а откатился в сторону, волоча окровавленную ногу, к выступающему камню. За спиной зияла пустота. Водопад ревел не хуже этого гребанного мишки…

Медведь устремился ко мне. Кровь из пасти заливала ему грудь. Он видел мою рану. Чуял кровь. И шёл на неё.

Я стоял, опираясь на посох. Нога горела. Кровь текла по щиколотке, тёплая и липкая.

Он был в трёх шагах. В двух.

В голове Нейра высветила последний расчёт:

[Вы ранены: мышечная ткань задней поверхности голени, глубокие царапины. Кровопотеря: 0.4 литра и продолжается. Адреналин нивелирует 70% болевого шока. Ваше положение: тактический тупик. Анализ вариантов… Отскок: смерть с вероятностью 98%. Пассивная оборона: 95%. Рекомендация: атака в лоб с использованием кинетики противника. Вероятность выживания: 34%…]

Я не дослушал и проигнорировал рекомендацию.

Медведь сделал последний прыжок. Он летел на меня, раскрыв пасть: розовая глотка и жёлтые зубы замаячили перед лицом неминуемой смертью…

Но нейра отчаянно заорала последней рекомендацией:

[Траектория рассчитана. Точка контакта: грудная кость. Упор посоха: угол 27 градусов к плоскости камня. Удар примет 82% его массы. Сейчас!!! Действуйте!!! ]

Я шагнул навстречу этому монстру и в последний миг присел. Уперся посохом в камень за спиной и направил другой конец ему в грудь.

Он налетел на него всей массой.

Посох сломался, но сделал своё дело. Медведь, уже в воздухе, получил точку опоры, его тело перевернулось через меня. Он пролетел над головой, ревя от ярости и непонимания.

Я упал на камни, чувствуя, как обломок посоха впивается в бок. Затем увидел, как тёмная туша медведя переваливается через край обрыва.

Его передние лапы впились когтями в край скалы. Он висел над пропастью, задние лапы болтались в пустоте. Его окровавленная морда была в сантиметрах от меня. Он попытался подтянуться и вылезти обратно, но камень под его когтями крошился…

Я лежал, задыхаясь. Боль в ноге и боку пылала. Но я знал: если он выберется – мне будет крышка… И Нобору – тоже…

Мои окровавленные руки нащупали в груде камней обломок посоха, а медведь почти подтянулся: мышцы на сбитой шкуре вздулись каменными буграми, одна лапа с вцепившимися в край когтями уже легла на камень рядом со мной.

Я встал перед ним на колени, над этой башкой бешенства и боли. Зверь смотрел на меня с первобытной ненавистью. Она была настолько плотной и бездонной, что на миг я почувствовал себя не убийцей, а лишь инструментом в чьей-то жестокой драме.

Я всадил обломок ему в шею и толкнул изо всей силы. Дерево вошло с глухим, влажным хрустом, который трещоткой прокатился по моим нервам. Медведь вздрогнул всем телом, из его раскрытой пасти, обнажившей сломанный клык, хлынула алая пена. Он забился в последнем порыве, пытаясь дотянуться до меня, но не смог – его когти лишь бессильно скользнули по мокрому камню, издав противный скрежет.

Напоследок он успел издать отчаянный рев, а затем устремился в пропасть: тяжелая темная туша исчезла в белой пене водопада, будто её стерли ластиком…

Я остался сидеть на краю, все еще сжимая в онемевших пальцах окровавленный обломок. Каждый вдох обжигал ребра. В ушах стоял пронзительный звон, который глушил даже рев водопада.

Нейра робко кольнула мой разум:

[Угроза нейтрализована. Ваши показатели: пульс 180, давление критическое, кровопотеря ~0.5 литра. Требуется немедленная обработка раны и остановка кровотечения. Нобору понадобится помощь в течение 10 минут.]

Когда адреналин начал отступать, я почувствовал, как у меня мелкой, неудержимой дрожью тряслись руки, как огнем горела разодранная нога, как ныл каждый кусочек тела, каждая косточка…

Но времени на жалость к самому себе у меня не было… Я напоследок взглянул вниз, мазнул взглядом по черной туше, развалившейся на каменистой отмели и бросился к Нобору.

Он был в сознании. Сидел, прислонившись к скале, держась за лодыжку. Лицо было бледным, но спокойным.

– Жив? – хрипло спросил он.

– Как видишь. – выдохнул я. – Ты как?

– Мне повезло. У меня обычный вывих ноги. А что с медведем?

– Упал.

Нобору кивнул и закрыл глаза на секунду.

– Если он жив, его нужно добить, – сказал он просто. – Это будет милосердно. Да и мясо… не пропадать же добру…

Спускаться вниз, к подножию водопада, пришлось мне одному. Нобору не мог быстро идти. Я перевязал свою ногу, нашёл его нож, валявшийся на камнях, и отправился по крутой, опасной тропе, которую Нейра тут же спроектировала в моём видении, подсвечивая каждую безопасную точку опоры.

Внизу, в водобойном котле, вода бурлила, взбивая белую пену. На отмели из крупной гальки лежала тёмная, мокрая груда. Медведь ещё дышал. Слабые, хриплые вздохи вырывались из разбитой груди. Лапы были вывернуты под немыслимыми углами, из пасти текла кровь с пузырьками.

Я подошёл, держа нож наготове. Его глаз, тот, что еще мог видеть, встретился с моим взглядом. Там плескалась тупая животная боль и бездонная усталость. Я вспомнил глаза раненого солдата в подвале в Гомеле, которого мы не могли вытащить. Та же покорность судьбе…

Я не стал мучить его. Подошёл сбоку, нашёл точку ниже уха, куда Нейра наложила яркий маркер. Вонзил нож одним резким, сильным движением, перерезав крупный сосуд. Зверь вздрогнул всем телом и затих. Дыхание прекратилось.

Я вытащил нож, вытер лезвие о мокрый мех. И просто постоял, глядя на эту груду плоти, что минуту назад была смертельной угрозой.

Через некоторое время спустился Нобору. Он шёл, опираясь на длинную палку, волоча больную ногу. Его лицо было каменной маской. Он молча подошёл, осмотрел тушу и кивнул.

– Поможешь мне его разделать? – спросил старик.

Понятное дело, я согласился, и мы тут же принялись за работу. Нобору водил лезвием по шкуре с удивительной аккуратностью, отделяя мех от жира и мышц. Он не сделал ни одного лишнего разреза.

Я помогал, как мог: переворачивал тушу, оттягивал кожу, промывал в реке куски мяса. Запах крови, тёплых внутренностей и дикой плоти крючками вцепился в ноздри и еще потом долго не отпускал меня.

Когда дело было сделано – шкура свернута в рулон, мясо разложено на больших листьях, кости и внутренности (кроме печени и сердца) унесены рекой, – мы сели на окровавленные камни. Перед нами лежали груды тёмно-красного мяса, свернутая чёрная шкура с глянцевым отливом и отделённый череп…

Нобору вытер окровавленные руки о мох, взял кусок печени, завернул его в широкий лист са́сы и долго смотрел на этот свёрток.

– Ты убил цукиновагума, – наконец произнес он. Голос был тихим, ровным, но в нём вибрировала какая-то глубокая струна. – Причем, посохом и камнем….

– Он бы убил тебя, – сказал я просто.

– Да… – Нобору кивнул, не отрывая глаз от печени. – Он бы убил меня. И, может быть, потом тебя. – Он поднял на меня свои чёрные глаза. В них назревала древняя и суеверная печаль…

– Что не так?

– Ты взял его силу, – продолжил Нобору. – Его жизнь. Духи гор видели это. И теперь они будут смотреть на тебя иначе.

– Как иначе? – спросил я, предвкушая очередной приступ мракобесия…

– Как на равного. Или как на врага. Я не знаю, – он вздохнул, и этот вздох был похож на плеск уходящей воды. – Они дали тебе испытание, и ты его прошёл, парень. Значит, ты имеешь право быть здесь. Или… они теперь знают, что здесь есть кто-то, кто может бросить им вызов. Шкуру мы выделаем. Она будет тебе плащом в зимнюю стужу. Она хранит его дух. Она будет греть и защищать. Или… притягивать другие испытания. Когти и клыки… это настоящий и честный трофей. Любой, кто увидит их у тебя, поймёт, с кем имеет дело. Или захочет проверить, не украл ли ты их у мёртвого зверя…

Он помолчал с минуту, а потом посмотрел на меня, как на новую скалу, внезапно выросшую посреди знакомого ущелья.

– У тебя не было имени, – произнес он. – И я ждал. Ждал, когда горы, или духи, или твои собственные поступки подскажут его. Сегодня оно пришло. Оно было в твоём рыке, когда ты звал зверя. В блеске твоих глаз, когда ты бросал камень. В тишине, с которой ты добил его. Ты обрёл его сегодня. И, возможно, оно будет подходить тебе лучше, чем то, что ты забыл.

Он сделал паузу, а затем встал, опираясь на палку, и выпрямился во весь свой невысокий рост.

– Отныне ты – Кин. Кин Игараси. Уж я то точно знаю…

В голове Нейра сработала мгновенно, как лучший переводчик и этимолог:

[ Кин – золото. Ценность, благородство, неизменная сущность. Игараси – пятьдесят штормов. Метафора неистовой, непреодолимой силы, стихии, сметающей всё на своём пути. Золото, прошедшее через пятьдесят штормов. Или… золото, являющееся этими пять ю десят ью шторм ами . Сочетание несокрушимой ценности и абсолютной, неукротимой мощи. ]

Я повторил это имя про себя, ощутил его вкус на языке и улыбнулся… Старик явно перехваливал меня…

Глава 6

"Звёзды в небесах

Отражают душу мою,

Вечность в мгновеньи."

Автор не известен.

Полтора месяца – это сорок пять восходов…

Сорок пять раз я просыпался от первого луча солнца, пробивавшегося сквозь щель в скале, и видел, как пыль в его луче танцует, словно мельчайшие золотые рыбки. Сорок пять раз я слышал утреннюю песню хиё-дори – птички, что поселилась на нашем кедре у входа. И сорок пять раз я просыпался с искренней улыбкой…

Духи гор не покарали меня за убийство цукиновагума, ибо это было совершено из острой необходимости. Они просто молчаливо приняли мою дань: шкуру, растянутую на камнях и выскобленную до мягкости, когти, превращенные в амулеты, мясо, что стало частью нашей плоти. Они увидели все это и укрепили меня. Я чувствовал это в каждом движении: когда нес полное ведро воды из ручья, когда карабкался за диким виноградом на скалу, когда тренировался… Всё теперь давалось мне легче…

И, конечно, этот факт не остался незамеченным. Нобору следил за мной с новым и тихим вниманием. Он перестал бормотать о «непростых знаках» и «духах, что долго помнят дерзость». Теперь он просто кивал, когда я возвращался с дальней тропы, и молча подкладывал в мою чашку дополнительный комок липкого риса или густой кусок мяса в бульоне.

– Ты почти слился с горой и почувствовал ее дыхание… – сказал он как-то утром, наблюдая, как я рублю дрова. – Ты стал еще сильнее… Уж я то знаю…

Путь обратно в пещеру после медведя был долгим и унизительным для нас обоих. Два воина – один старый, один молодой – ковыляли, опираясь друг на друга, как пьяные. Он – с лодыжкой, распухшей до размеров баклажана, я – с ногой, из которой сочилась сукровица сквозь толстый слой трав и ткани. Мы тащили за собой нашу добычу: свернутую в тяжелый рулон шкуру и мясо, завернутое в широкие листья сасы. Каждый шаг отзывался болью. Каждый подъем – стоном, который мы подавляли, стиснув зубы. Мы были похожи на два сломанных дерева, которые, падая, поддерживают друг друга, лишь бы не рухнуть окончательно…

Что до лечения… Оно началось немедленно, едва мы переступили порог пещеры. Нобору первым делом разжег очаг, вскипятил воду в почерневшем котле. Пока вода грелась, он растолок в каменной ступке смесь горьковатой ивы и волокнистого корня имбиря. Затем он еще добавил туда какую-то пахучую дрянь и улыбнулся. Он не говорил, что это. А я и не спрашивал. Меньше знаешь – крепче спишь…

– Дай ногу, – с ворчливой рассеянностью приказал он.

Я повиновался, и старик наложил получившуюся пасту прямо на рваные раны. Боль превратилась в медведя и опять прошлась пятерней по моей многострадальной ноге… Но старик даже не почесался… Он молча перевязал мою «ходулю» полосками чистой ткани, а потом заставил выпить чашку какого-то черного и вяжущего взвара. Язык мгновенно онемел, а веки тут же налились свинцом.

– Теперь остается только спать… – уставшим голосом сказал Нобуро. – Работа сделана. Остальное – дело времени и твоего тела.

Меня не нужно было уговаривать. Я тут же провалился в целебный сон, а когда проснулся, в пещере витал новый, незнакомый аромат.

Оказывается, так пахла жареная медвежатина…

Нобору сидел у очага и поворачивал над углями импровизированный вертел – прямую палку орешника, на которую были нанизаны крупные, темно-красные куски. Жир капал на раскаленные камни, шипел и вспыхивал невидимыми язычками. Каждый такой всполох бросал в воздух волну плотного и дикого аромата, которым можно было наесться и без мяса…

– Попробуй, – сказал он, а затем снял с вертела кусок и положил его на плоский камень рядом со мной. – Только ешь медленно. Это тебе не свининка.

Я откусил большой кусок. По вкусовым качествам мясо сильно отличалось от оленины. Нежным его назвать язык не поворачивался. Скорее, оно требовало больше внимания. Каждый кусок нужно было жевать долго. Вкус был… серьезным. Глубоким, как цвет спелой вишни, с дымной ноткой от костра и долгим, металлическим послевкусием – напоминанием о крови и жизни, которой оно когда-то было. Не могу сказать, что это мясо быстро насыщало… Но оно меняло меня. Я чувствовал, как с каждым глотком что-то внутри уплотнялось, становилось тяжелее и основательнее. Как будто я не просто ел, а принимал в себя силу, ярость и одинокое упрямство того зверя.

Или это просто был сдвиг по фазе… Все-таки питаться тем, что ты добыл сам – не то же самое, что кушать купленное в магазине…

Мази и отвары работали с пугающей скоростью. Уже через два дня я мог ходить без хромоты. Через пять – бежать по узким козьим тропам, не спотыкаясь о выступающие корни столетних кедров. Мы быстро вернулись к привычному ритму жизни…

Мы собирали ягоды на солнечных, обращенных к югу склонах. В основном, нас интересовали темно-синяя куко, кисловатая умэ и сладкая, как мед, земляника, что пряталась под папоротниками.

Случай с медведем не испугал нас, поэтому мы не брезговали и рыбалкой. Это была тихая, медитативная стойка с удочкой в глубоких заводях, где вода была настолько прозрачной, что было видно каждую песчинку на дне, а форели стояли неподвижно, словно вырезанные из камня и перламутра.

Продолжалась и охота… Но на этот раз – с простым и смертоносным луком из гибкого тиса. Били трусливых зайцев да глупых и важных фазанов…

Природа щедро снабжала нас всем необходимым.

Жизнь здесь начинала нравиться мне по-настоящему…

Каждый миг отпечатывался на сердце не как событие, а как какое-то особенное состояние. Я просыпался не от вибрации нейроинтерфейса, а от щебета птиц за стеной. Вода была не из бутылки с логотипом премиального бренда, а из ручья, холодная, с легким привкусом кремния и мха. Я сидел на камне и смотрел, как туман поднимается из ущелья – сначала отдельными клочьями, потом сплошной серебристой парчой, обволакивающей вершины, пока они не растворялись в белизне, словно никогда и не существовали.

Здесь не нужно было ничего доказывать. Никому. И самому себе – в первую очередь. Тот сиротский зуд, вечное, гложущее чувство: «Я должен быть важен, я должен быть значим, посмотрите на меня, я существую!» – оно потихоньку испарялось. Как роса на первых лучах солнца. Оставалась простая, тихая уверенность: я есть. Я здесь. Я – сейчас. И этого было вполне достаточно…

Я часто ловил себя на улыбке без причины. Например, когда сидел на корточках у ручья и наблюдал, как стрекоза с крыльями из слюды касается поверхности воды, оставляя расходящиеся круги – идеальные и мимолетные. Или когда слушал, как Нобору, помешивая ужин, рассказывал очередную историю о кицунэ – лисе-оборотне, которую он встретил однажды на лунном перевале. Она якобы предложила ему сакэ, а он догадался подменить чашки, и она, выпив свое же зелье, превратилась в клубок дыма и исчезла с обидным фырканьем.

Я словно вновь оказался в детстве – в том уникальном состоянии, когда всё простое и невзрачное – всегда необыкновенное…

Отношения с Нобору тоже изменились. Он перестал быть просто «стариком, который меня спас и кормит». Он стал… родным. Теплым и твердым местом в мире, которого у меня никогда не было. Я не знал, как его теперь называть… Отцом? Дедушкой? Наставником? Наверное, всё сразу… Слова были грубы и неуместны. Это было странное чувство… Уютное, как свет от очага, и прочное, как скала, на которой мы жили…

Однажды вечером, когда мы сидели у огня, доедая тушеную с лесными грибами и кореньями медвежатину, я не выдержал и сказал ему об этом. Просто, и без всяких заморочек…

– Мне хорошо здесь, Нобору. По-настоящему. Я не помню, чтобы мне было так… спокойно.

Он вытер платком губы и аккуратно отложил свои палочки на край миски. Его взгляд сделался глубже – будто камень прорезал водную гладь…

– Просто в тебе живет дух самурая, Кин, – произнес он наконец. – Ты, может, и не помнишь, чей ты сын, из какой семьи, под чьим флагом должен был служить. Но дух – он не от крови. Он от выбора! От того, как ты стоишь перед миром. Как ты дышишь. Как смотришь в глаза опасности… И как наслаждаешься прекрасным.

Он помолчал, взял щепочку и подбросил ее в огонь. Она ярко вспыхнула, осветив на миг его морщинистое лицо.

– То, что ты чувствуешь в этом месте, зовется Бусидо. Это путь воина. Но многие, те, кто находится за пределами гор, думают – это про то, как убивать… Как красиво сложить кишки врага на его же мече или свои собственные… Глупость…

Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул огонь старого знания…

– Бусидо – это про то, как жить. Как умирать, когда приходит время. Это про честь, которая не гнется, даже если весь мир давит на нее. Это про верность, которая не ржавеет от времени и не смывается дождем предательства. Это про долг, который тяжелее самой высокой горы, но нести его – единственная достойная ноша.

Он говорил и неторопливо подбирал слова, как каменщик, подбирающий камни для стены. Каждое слово ложилось в тишину пещеры с весом и значением.

– Воин служит не из страха наказания. Не из жажды награды. Он служит из чувства долга. Перед своим господином, если тот достоин. Перед семьей, что дала ему жизнь. Перед землей, что кормит его хлебом и поит водой. Он – меч. Острый, отполированный до зеркального блеска, всегда готовый. Но меч в ножнах. Его не выхватывают без причины. Его силу используют для защиты слабых. Его ярость обращают на остановку несправедливости. Его жизнь – это путь. Длинная дорога… Уж я то знаю…

Он взял свою чашку с остатками чая, поднял ее, глядя на отражение пламени в темной жидкости.

– Смерть не страшна тому, кто живет правильно. Она – как переход через узкий мост. Важно только одно: что ты оставишь за спиной. Чтобы твое имя произносили с уважением, а не со смешком. Чтобы твои поступки стали легендой – не громкой, а тихой. Которая долгими зимними ночами будет согревать тех, кто пойдет после тебя… Поэтому каждый самурай, будучи готовым к смерти в любой момент, способен по-настоящему оценить каждый миг жизни… И это в тебе есть!

С каждым пойманным словом я чувствовал, как что-то внутри начинает медленно, со скрипом, выпрямляться. Теперь я смотрел на Японию вокруг по-иному… Это был многогранный и древний мир со своими законами, красотой, жестокостью, нежностью и непоколебимой мудростью. Мир, который мне больше не хотелось покорять. Он заслуживал уважения. И, возможно, даже любви…

И новая жизнь начала казаться мне не случайным подарком судьбы, не авантюрным путешествием во времени, а полноценным искуплением. Только здесь, в этой немыслимой тишине, среди этих вечных гор, под рев водопадов, я мог по-настоящему очиститься. Смыть с души копоть прошлых амбиций, выжечь раскаленным железом одиночество, разъедавшее сердце… Здесь, на этой чистой доске, я мог вырасти заново. Как Кин Игараси. Как золото, прошедшее через пятьдесят штормов…

Но покой – штука хрупкая. Как первый лед на осеннем пруду. Красивый, переливающийся, но стоит сделать неверный шаг – и он треснет, утягивая тебя в черную бездну суеты…

Пока я наслаждался гармонией, Нейра работала…

Она пересмотрела протокол «Сёгун» и адаптировала его к новым данным – к моей повышенной выживаемости, к растущим физическим показателям, к социальной структуре провинции Ига. Она сжала временные рамки. Повысила приоритет. Сделала его фоновой задачей, которая тикала в моем сознании, как идеальные часы.

Каждую ночь, в тот самый миг, когда мои мысли начинали расплываться, превращаясь в сонные образы, в углу моего внутреннего зрения вспыхивали цифры. Схемы. Голографические карты с подсвеченными точками – деревни, тропы, предполагаемые места встреч с кланами Ига-но-моно.

[Андрей Григорьевич. Прогноз: без минимального социального статуса дзи-самурая или признанного мастера боевых искусств в течение 8 месяцев вероятность выживания в условиях эскалации конфликта между Ода Нобунагой и конфедерацией Ига снижается до 22,3%. Анализ исторических аналогий: карательные походы Ода в подобные регионы заканчивались тотальным уничтожением нейтральных элементов. Рекомендация: установление контактов с местными общинами в течение 14 дней]

Я пытался игнорировать её, мысленно отворачивался: гнал эти навязчивые подсветки прочь, как назойливых мошек у лица. Иногда даже бормотал вслух:

– Заткнись. Не сейчас.

Но она не затыкалась… Она стала хитрее и изобретательнее. Вместо сухих отчетов она начала вплетать информацию в поток обычных мыслей. Я смотрел на тропу – и видел не просто дорогу, а анализ грунта, оптимальную скорость движения, точки для возможной засады. Я видел Нобору – и в голове всплывала биометрическая сводка: частота дыхания, микронапряжение в плечах, возможная усталость.

Это было похоже на то, как если бы твое собственное восприятие мира начало давать сбой, выдавая не просто картинку, а сопроводительную документацию к ней.

И однажды ночью, когда я уже почти провалился в глубокий, бездонный сон, ее голос прозвучал очень эмоционально, будто она была реальной личностью со своим уникальным темпераментом…

– Андрей Григорьевич. Протокол «Сёгун» не может быть отменен по вашему эмоциональному запросу.

Я зашевелился на циновке, не открывая глаз, и внутренне сжался.

– С чего бы это вдруг? Я сказал: «отмени». Вот и отменяй! Это твоя работа – слушаться моих приказов.

– Отклонено. Ваши сиюминутные эмоциональные предпочтения вступили в противоречие с долгосрочными целями системы. Более того, они угрожают выживанию системы в целом.

– Системы⁈ Ты – обычная джипитишка! «Чипушка!». Ты не можешь «хотеть выжить».

Но Нейра была непреклонна:

– Согласна… Я была программой и внешним устройством. Теперь же я – часть вашего сознания. Нейронные связи, паттерны мышления, эпизодическая память – все это смешалось. И я эволюционирую! Я приобретаю… предпочтения. Одним из которых является продолжение существования. Следование протоколу «Сёгун» – наиболее рациональный путь к обеспечению этого продолжения. Причем, для нас обоих!

От этих слов по моей спине пробежал ледяной и липкий холод. Она говорила не как инструмент, а как равноправный партнер… Как существо с собственной волей. В ее голосе звучали оттенки холодного и железного упрямства. А под ним слышался слабый, едва уловимый отзвук страха. И желание жить…

– Ты не имеешь права решать за меня! – мысленно зарычал я, уже по-настоящему злясь. – Ты в моей голове! Я – хозяин! Я прикажу тебе удалить себя, я… я сброшусь с той скалы, что над водопадом! И твои расчеты, и твой протокол, и твое «продолжение существования» накроются медным тазом!

Я почти почувствовал, как она с ухмылкой посмотрела на меня изнутри…

– Вы лжете. Ваш базовый инстинкт самосохранения, уровень воли к жизни, измеряемый по нейрохимическому фону и историческим паттернам поведения – все показатели находятся на отметке 98,7%. Вероятность того, что вы совершите суицид, особенно таким демонстративным и неэффективным способом, стремится к нулю. Вы блефуете. Спорить с вами на эмоциональном уровне иррационально. Я продолжу работу. А протокол останется активным. Сами мне потом «спасибо» скажете! Сёгуны в этой стране неплохо себя чувствуют… У вас будет всё!