Текст книги "Сегун I (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Верно, – подтвердила Каэдэ, и в ее голосе послышалась усталая грусть. – После того как господин Нобунага перекрыл дороги вокруг Оми, провезти зерно с запада стало втрое труднее. Спекулянты скупают запасы в деревнях по дешевке, везут в замки и продают втридорога. В некоторых деревнях к востоку от озера Бива уже едят кору и желуди.

– Ах, что делается-то! – воскликнула Митико. – У нас-то свой рис есть, слава духам гор! А вот что делать бедным слугам дайме, даже ума не приложу… Бедные люди… Самураи вокруг режут друг друга направо и налево, и простому люду перепадает от их безумства… Говорят, Уэсуги Кэнсин опять собирает войско. Это добром не кончится.

– Действительно…Тигр Этиго готовится к большой войне, – тихо сказала Каэдэ. – Ходят слухи, что он присмотрелся к слабеющим кланам Ходзё на востоке. Многие мелкие даймё ищут, к кому бы примкнуть, пока их не поглотили соседи. Но, думаю, скоро Нобунага и Кэнсин столкнутся лбами.

– Прямо как грибы после дождя, – философски заметила Митико. – Что-то вырастает, а что-то гниет…

Я встряхнул кюсу легким круговым движением, чтобы листья отдали напитку весь свой вкус. Потом разлил чай через ситечко из бамбука в три простые керамические чашки. Напиток светился изнутри, как тончайшая яшма, или как тот миг, когда зимний ручей ещё помнит о траве.

Я подошел к веранде. Первую чашку протянул Митико. Она взяла ее обеими руками, потемневшими от глины и огня.

Вторую чашку я подал Каэдэ.

Она подняла глаза. Огонь костра поймал в них тёмно-янтарные отсветы. Ее изящные пальцы обхватили теплую керамику, нежно коснувшись моих.

Это было похоже на прикосновение к шелку, который провел целый день на солнце.

Девушка позволила этому мигу случиться, а потом мягко забрала чашку.

Я отступил и сел в позу лотоса у края веранды.

Митико поднесла чашку к лицу, втянула воздух носом с громким сопением.

– Хм! Вот он! Напиток богов! Не то что та варварская бурда, что португальцы продают. Как они ее называют… ко-хи? Горькое пойло, мне один купец давал пробовать. Как будто золу развел.

Она отхлебнула, причмокнула.

– А! А вкус-то какой хороший! Сладковатый. И послевкусие долгое. Согревает изнутри. Давно я такого чаю не пила. С тех пор как старый гончар из Нары приезжал. У него был чай из Удзи, так тот вообще… как будто небо пьешь.

Каэдэ элегантно подняла чашку и еще с минуту смотрела на пар, поднимающийся в холодный воздух. Затем она поднесла напиток к губам, сделала маленький глоток и на секунду закрыла глаза.

– Это Гёкуро, – сказала она с удивлением. – А вы говорили, простой чай… Его выращивают в тени, под специальными сетками, последние недели перед сбором. Поэтому в нем нет горечи, а есть только глубина. И этот легкий вкус умами… как бульон из морской капусты, но в нем есть и сладость росы. Вы дали воде остыть ровно настолько, чтобы не обжечь листья. И настаивали ровно столько, чтобы они отдали свой аромат, но не успели отдать все тайны. Это… очень искусно, Кин-сама.

Мне стало тепло от ее слов. Теплее, чем от огня.

– Спасибо, – сказал я просто. – Чай – это… тихий разговор между водой, огнем и листом. Я лишь слушаю и стараюсь не мешать им.

Потом спросил:

– Вы не голодны? На празднике, наверное, только закусками перебивались. У меня есть кое-что.

Митико тут же оживилась.

– Ох, парень, если ты умеешь готовить так же, как заваривать чай – то я, пожалуй, задержусь до утра! Спина, конечно, болит, но для хорошей еды я и гору сверну!

Каэдэ улыбнулась и мягко кивнула.

– Было бы прекрасно.

Я улыбнулся в ответ и направился в небольшую комнатку, где всегда было прохладно и сухо. Временно она служила мне кладовкой. В углу стояла бочка с солеными сливами умэбоси. На полках разместились плетеные корзины с луком, редькой и съедобными кореньями. В прохладной нише, выложенной речным камнем, лежали завернутые во влажную ткань тофу и несколько кусков оленины, которую я засолил и закоптил про запас. Еда здесь не портилась быстро – соль, холод, сушка и дым делали свое дело.

Но сейчас хотелось чего-то большего. Не просто наскоро приготовленной яичницы или похлебки, а чего-то особенного…

Я мысленно коснулся тихого фона в голове.

– Нейра. Нужен рецепт какого-нибудь удивительного блюда, но такой, чтобы я мог приготовить из того, что есть.

В углу зрения возникло легкое зеленоватое мерцание.

[Анализ доступных ингредиентов. Культурно-исторический контекст: избегать явных анахронизмов. Цель: произвести впечатление на субъект «Каэдэ», усилить эмоциональную связь. Предлагаю адаптированную версию блюда, известного в более поздний период как «одэн». В текущих условиях его можно трактовать как изысканную похлебку-набэ. Это позволит продемонстрировать заботу, умение комбинировать вкусы и создать атмосферу совместной трапезы.]

В голове развернулся список необходимых ингредиентов. Я стал рыскать по комнате, сгребая в охапку самое нужное.

– А теперь, – продолжила Нейра, когда я закончил со сбором продуктов. – Нагрей утренний бульон из оленины в глубоком горшке набэ. Добавь полоску комбу, дай настояться. Не кипяти. Достань водоросли. Добавь соевый соус и мирин для баланса солености и сладости. Дайкон и морковь нарежь крупными, но изящными кусками, сделай на поверхности декоративные насечки. Вари до полуготовности. Добавь конняку, нарезанный треугольниками, и грибы. В последнюю очередь – тофу, нарезанный крупными кубиками. Подавай прямо в горшке, с небольшими пиалами для каждого. Эстетика простора и изобилия!

Я принялся за работу. Движения были быстрыми и суетливыми, но я худо-бедно справлялся.

Я нарезал дайкон толстыми кружками, сделал на каждом крестообразный надрез с одной стороны, чтобы лучше пропитался бульоном. Морковь полоснул широкими диагональными срезами. Грибы замочил в теплой воде, чтобы ожили. Конняку нарезал, бросил в кипяток на минуту, чтобы убрать специфический запах. Тофу аккуратно извлек из ткани, дал стечь лишней влаге.

Горшок набэ я поставил на угли прямо у костра, сбоку, где жар был не таким яростным. Залил бульон, опустил полоску комбу. Пока он настаивался, давая бульону легкий морской привкус, я вернулся к чаю, заварил новую порцию – чуть крепче, для еды.

Это было похоже на рождение нового мира в маленьком горшке. Из хаоса углей поднялись дымные исполины дуба и светлые духи сосны. Их встретило богатое тепло бульона.

Митико обернулась, широко раздувая ноздри.

– О-хо! Что это ты там колдуешь, парень? Пахнет… волшебством!

Каэдэ же молча наблюдала за моими движениями.

Когда бульон зашипел по краям, я убрал комбу, добавил соевый соус и мирин – чуть-чуть, лишь для гармонии. Опустил дайкон и морковь. Они легли в бурлящей жидкости, как белые и оранжевые острова. Через время добавил конняку и разбухшие грибы. В последнюю очередь – нежные кубики тофу. Накрыл горшок деревянной крышкой, дал потомиться еще несколько минут.

Потом снял крышку. Пар взметнулся столбом, неся с собой целую симфонию пикантных ароматов.

Я расставил на низком столике перед верандой три маленькие пиалы из темного дерева. Поставил горшок в центр, на подставку из плоского камня. Рядом – кувшинчик с новым чаем.

– Прошу, – сказал я, отступая и приглашая жестом.

Митико подтянулась к столику с неожиданной для ее возраста проворностью. Каэдэ встала с веранды и опустилась на подушку напротив. Я сел между ними, сбоку, не нарушая линии строгого этикета.

Митико тут же зачерпнула себе в пиалу кусок дайкона, тофу и гриб.

– Ну-ка, ну-ка, проверим твою готовку, парень!

Она откусила дайкон. Хруст был тихим, сочным. Ее глаза расширились.

– Матерь Будды! Дайкон… он тает! И внутри весь пропитан этим… этим соком! И мясной, и в то же время какой-то… сладкий? И тофу – не развалился, держит форму, но внутри нежный, как лепесток. Где ты этому научился, а? У старика Нобуро? Он, помнится, тоже умел варить похлебку, от которой душа пела. Но не настолько умело!

Я покачал головой.

– Нет. Это… я как-то сам додумался. Просто захотелось, чтобы было вкусно и… тепло.

Я посмотрел на Каэдэ. Она кончиками палочек подцепила треугольник конняку и кусочек моркови. Поднесла ко рту. Красавица ела практически бесшумно, но в ее взгляде читалось явное наслаждение.

– Это… очень необычно, – сказала она, оторвавшись от еды. – Вкусы не спорят друг с другом. Они ведут беседу. Бульон говорит громко, но не кричит. Овощи вторят ему, но добавляют свой голос. Конняку… дает контраст, он как тихий, но внимательный слушатель. А тофу… тофу впитывает все эти голоса и становится их эхом. Это очень мудрое блюдо, Кин-сама. Оно говорит о терпении. И о внимании к деталям.

Она отпила чаю, промыла вкус.

– Многие воины считают кухню уделом женщин или слуг. Они видят в еде лишь топливо. Вы же… видите в ней сад, где можно взращивать смыслы.

Мы продолжили трапезу в насыщенном молчании. Его наполнял лишь мягкий стук палочек, довольное сопение Митико да песня огня. Ночь обступала наш островок, но не могла пробить его границы.

Потом Митико отодвинула свою пиалу, громко вздохнула от удовольствия и лукаво подмигнула мне:

– Мои старые кости требуют покоя. А вам, молодым, есть еще о чем поговорить. Я вот тут в уголочке, у костра, прикорну. Не обращайте на старуху внимания. Разговаривайте себе. Я уже почти сплю.

С этими словами она с мастерством опытной актрисы отползла в тень, завернулась в одеяло, повернулась к нам спиной, и почти мгновенно ее дыхание стало размеренным и глубоким. Была ли это игра или правда – не имело значения. Старуха дала нам разрешение на приватную беседу.

Каэдэ допила последний глоток чая, поставила чашку на столик. Ее движения были полны безмолвной грации. Девушка смотрела в сердцевину костра, но все ее существо было обращено сюда, в эту точку пространства и времени.

– Вы сегодня многое показали, Кин Игараси, – начала она. – Меч. Силу. Решимость. Потом – чай, заботу и терпение. Теперь – вот эту трапезу, уют и гармонию. Люди редко бывают цельными. Обычно они показывают миру одну грань, пряча другие. Как камень, которым можно ударить, построить стену или бросить в воду, чтобы увидеть круги. Вы же показываете разные грани одного и того же камня. И возникает вопрос… что в центре? Что за сердцевина у этого камня?

Я посмотрел на свои мозолистые руки, лежавшие на коленях и горько усмехнулся…

– Знаете, как бывает с рекой после ливня? – спросил я, глядя на пар, поднимающийся от чашки. – Она может быть бурной и тёмной. Она может нести в себе обломки целых лесов. А наутро – станет прозрачной и холодной, до самого дна. А потом и вовсе уйдёт в землю, оставив лишь влажный след. Вот и во мне так. То воин просыпается, то монах, а иногда и демон…

– Река после ливня помнит все свои лица, – тихо отозвалась Каэдэ, – Буря, ясность и уход в глубину – это не три разные реки. Это одна вода на разных этапах её пути к океану. Воин, монах и демон – всего лишь тени, которые отбрасывает одна и та же скала при разном положении солнца. Человек, который умеет слушать тишину и видит возможность в пустоте… не может быть просто демоном с синими глазами. Демоны жаждут, ломают и присваивают чужое. Они не умеют создавать такую тишину вокруг чашки чая. Не умеют вкладывать в горшок с похлебкой… столько внимания.

– Возможно… – сказал я, взглянув на звезды. – Человек не может знать о себе всё. Он раскрывается в потоке.

– Я много странствую. Видела самураев, для которых убийство – такое же ремесло, как ковка мечей. Видела крестьян, чья ярость страшнее любой бури. Видела монахов, в чьих глазах горит гордыня, острее любого клинка. Люди всегда разные, Кин-сама. Для мальчишек из деревни ты – демон с синими глазами, что швырнул на землю грозного самурая. Для старосты Кэнсукэ – полезная диковинка и крепкий щит. Для Тадзимы Масато – либо орудие, либо угроза. Для меня… – она запнулась, и в этой паузе был целый мир.

– Для меня? – не удержался я.

– Для меня вы – человек, который в одну ночь явил и клинок, и чайник, и тишину между ними, – закончила Каэдэ. – И это куда интереснее любой готовой легенды. Легенда – это готовая песня. Ее поют, но не меняют. А человек… человек – это мелодия, что ещё сочиняется. Сегодня она подобна дождю в кленовой роще, завтра – свету на горной вершине, а послезавтра – пустому пространству на свитке, куда тушь ещё не легла.

Девушка откинула легкую прядь волос, упавшую на щеку. Ее пальцы снова коснулись чашки, будто она искала в ее тепле опору.

– Пожалуй, я сложу о вас песню, – сказала она с напускной беспечностью. – Не о Синеглазом демоне. И не о защитнике Танимуры. А о человеке, что слышит, как чайные листья рассказывают истории, и как бульон в горшке ведет беседу. О человеке, в чьих глазах живут и молния, и затишье после нее.

Мое сердце сжалось от смущения.

– Я… я не достоин такой чести, Каэдэ-сама, – пробормотал я, опуская голову в низком, почтительном поклоне. – Моя история – это история ошибок и крови. В ней нет ничего, достойного песни.

– Это вряд ли… – Каэдэ с очаровательной улыбкой проигнорировала мой лепет. – Вы еще не решили, что вы ответите Тадзиме? Примете его предложение? Для многих в этих землях статус дзи-самурая – предел мечтаний.

Я вздохнул и развел руками в непонятном жесте:

– Иногда мне кажется, что во мне живут два разных человека, – признался я, наблюдая, как наш с Каэдэ пар смешивается в холодном воздухе. – Первый смотрит на карту и видит дороги, замки и возможности. Он говорит на языке амбиций, и для него всё просто. – Я потянулся, чтобы поправить полено, и искры взметнулись к звездам. – А второй… второй смотрит на отражение луны в этой чашке. Он слышит, как трещит очаг, и находит в этом весь смысл. Он хочет только одного: чтобы его оставили в покое с этой тишиной. И я не знаю, кто из них настоящий. Более того… – я сжал кулаки, – я подозреваю, что настоящего выбора у меня и нет. Судьба всё определит за меня. Но та часть, что любит отражение луны, она так отчаянно хочет остаться! Найти себя вот здесь. В этом огне. В этой вечной беседе…

Каэдэ с сочувствием улыбнулась.

– Луна не выбирает, где ей отразиться, – сказала красавица. – Она просто светит. А отражается и в горном озере, и в луже крови, и в глазах человека. Вопрос не в том, где ты хочешь быть, Кин-сама. Вопрос в том, что ты несешь с собой. Можно принести свет в совет старейшин. А можно – тень войны в свою тихую хижину. Дерево, разрываемое между двумя склонами, в конце концов, не вырастет ни на одном. Оно просто треснет. Лучше уж пустить корни там, где почва хоть что-то помнит, кроме соли и железа…

Она медленно поднялась. Ее движение было настолько плавным, что казалось, она не встает, а просто становится легче, и воздух приподнимает ее. Шелк кимоно зашелестел прощальной мелодией.

Внутри все оборвалось. Этот хрупкий теплый пузырь, в котором существовали только мы, огонь и тихий разговор, наконец лопнул.

– Мне пора, – сказала она мягко. – Старую Митико нужно проводить до дома, а ночь уже глубока.

Я вскочил, чувствуя, как холодная пустота заполняет пространство, где только что было ее присутствие.

– Позвольте проводить вас, – выпалил я.

– Нет необходимости, – покачала головой Каэдэ. – Дорога короткая, а деревня спит. Мы дойдем. – Она повернулась к костру, наклонилась и осторожно потрясла плечо Митико. – Баасан. Пора в свою теплую постель.

Митико что-то пробормотала во сне, но открыла глаза, мгновенно протрезвев взглядом.

– А? Уже? Ох, и вправду, луна высоко… – Она с трудом поднялась, потерла поясницу. Потом посмотрела на меня, ее глаза блестели в темноте. – Спасибо за угощение, парень. И за огонек. Старой бабе редко выпадает такая роскошь – сидеть с умными да красивыми, слушать умные речи да есть такую пищу. Мне это запомнится.

Она поклонилась и взяла свой посох.

Каэдэ тоже склонила голову в прощальном поклоне. Он был совершенным, безупречным по форме, но в нем, в той легкой задержке, в том, как ее глаза на мгновение снова встретились с моими, было что-то большее, чем просто ритуал.

– Спасибо за чай, Кин Игараси. И за беседу.

Она сделала шаг назад, в темноту, и уже оттуда, из тени, сказала последнее:

– Я задержусь в Танимуре еще на неделю. Мне нужно собрать здесь кое-какие истории для новых песен. И… я обязательно зайду еще раз. Если, конечно, вы не против.

– Я буду ждать, – вырвалось у меня прежде, чем я успел обдумать слова.

Еще одна улыбка мелькнула в лунном свете. Потом они развернулись и пошли по тропинке, ведущей вглубь деревни. Митико, опираясь на посох, что-то говорила, ее скрипучий голос постепенно растворялся в ночи. Каэдэ шла рядом, прямая и безмолвная, как темная свеча.

Я стоял и смотрел им вслед. Пока две фигуры не слились с тенями домов. Пока не исчез последний шорох их шагов. Даже потом я еще долго не двигался.

Костер догорал, превращаясь в груду багровых углей. Воздух остывал, а увядшие запахи чая, похлебки и дыма превратились в призрачные напоминания о прекрасном вечере, который больше никогда не повторится…В груди оставалось тепло – подобное тому, что исходит от глубокого колодца в степи: вода в нём всегда помнит лето.

Каэдэ зайдет еще раз…

А значит, свидание прошло неплохо…

Глава 14

"Речная прохлада…

Над самым носом у плотвы

Летит стрекоза."

Е са Бусон

Осенние деньки текли один за другим, золотые и невозвратные.

И все это время я пытался встретить взгляд Каэдэ в пересечении деревенских переулков. Искал отблеск ее кимоно в сумерках у колодца, слушал, не проскользнет ли ее песня в вечерней дымке.

Но она оставалась призраком…

Проходя мимо дома старосты, где она остановилась, я часто замечал свежие хризантемы у порога да обрывок мелодии, запутавшийся в ветвях плакучей ивы. Но сама девушка ускользала, будто тень от облака…

После трех дней бессмысленной погони я решил оставить эту глупую затею. Я чувствовал себя влюбленным мальчишкой, что пытался поймать отражение луны в ладонях.

Поэтому, недолго думая, я погрузился в работу – это было лучшее лекарство от меланхолии и непрошеных мыслей…

Тренировки стали длиннее, жестче и безжалостнее. Я выходил на поляну за домом, когда ночь еще не сдавала позиций, а звезды висели низко, как гроздья спелого винограда. Воздух в такие моменты был особенно свеж и чист.

Как только я приказывал Нейре появиться, передо мной тут же возникал мой Двойник. Воздух вокруг него всегда подрагивал – словно он был раскален, как банный камень. Также вокруг голограммы струился зеленоватый свет – до сих пор не мог понять, с чем это было связано. Глаза двойника были холодными и беспристрастными, а в руке он традиционно держал длинный тренировочный меч.

Мы кивали друг другу, а затем начинался танец.

Его атаки были безупречны: каждый удар приходил по идеальной траектории, с идеальной скоростью. Он не уставал, не злился и не спешил. Он просто был создан для моего унижения…

Первые полчаса я только оборонялся. Мой боккэн гудел в воздухе, парируя удары, сыпавшиеся на меня, как град. Я отступал, чувствуя, как земля под ногами становится скользкой от росы и пота. Ладони натирались до крови о шершавую рукоять. Плечи горели огнем.

– Скорость уже приемлемая, – звучала в голове Нейра. – Но предвидение хромает. Вы реагируете, а не предугадываете. Смотрите на его стопы. Движение воина всегда рождается от земли.

Как будто я этого не знал! Я часто переводил взгляд с зеленого клинка на ноги противника. И всякий раз получал удар по ребрам. Боль взрывалась тупой волной, расходилась по телу, как круги по воде от брошенного камня. Я кряхтел, сплевывал слюну и матерился.

Но это ничего не меняло. Мы продолжали работать дальше. Солнце поднималось над гребнем гор, золотило верхушки кедров, пробивалось сквозь листву и касалось моей спины, нагревая кожу под рубахой. А я падал. Поднимался. И снова падал.

Но с каждым днем я держался дольше…

А однажды утром я провел первую успешную серию: три быстрых тычка, низкая подсечка, уход в сторону и хлесткий удар сбоку, похожий на удар хвоста акулы. Двойник парировал все, кроме последнего. Мой боккэн чиркнул по его ребрам. Зеленое сияние вспыхнуло, искры посыпались на траву, как светлячки, пойманные в ладонь и выпущенные на волю.

– Прогресс! – воскликнула Нейра. – Вероятность выживания в столкновении с одним обученным противником повысилась на 5.1%. Я подниму уровень сложности. Но вы продолжайте в том же духе!

Я стоял, тяжело дыша. В груди бушевало странное чувство – смесь гордости и отвращения. Гордости – потому что у меня получилось сделать шаг вперед. Отвращения – потому что я использовал «костыли», а похвала звучала как отчет топ-менеджера, для которого ты всего-навсего ценный инструмент.

После двух часов боя я отпускал двойника. Он растворялся в воздухе, оставляя после себя чувство пустоты, как после долгого разговора с самим собой. Я шел к ручью, смывал пот и грязь. Ледяная вода обжигала кожу, заставляла сердце колотиться, возвращала в настоящее…

Затем я переходил к завтраку. Пропаренный рис в простой деревянной пиале, маринованная редька да кусок вяленой форели – вот и всё меню, что я предпочитал по утрам. Для кого-то такой рацион был роскошью, а для меня – привычным делом.

Потом наступало время учёбы.

Я садился на веранде и брал в руки заточенный уголек. Записи делал на дешевой и грубой бумаге, которой меня снабдил Кэнсукэ. Многие бы покрутили пальцем у виска, мол зачем тебе это? Ведь в твоей голове все знания цивилизации 21-ого века! Нейронка и так всё тебе даст!

Но я считал, что это утопия и деградация… Для того, чтобы пользоваться ИИ-шкой по праву сильного, необходимо постоянно повышать уровень собственной субъектности. Я старался никогда не забывать об этой простой истине.

В мое время люди посходили с ума с этими нейронками. Некоторые переставали критически мыслить и полностью доверяли «машине». Ломались судьбы, а кто-то, напротив, поднимался из грязи в князи.

Студенты с помощью «джипитишки» бездумно писали рефераты и дипломные работы, с ее помощью дизайнеры брали больше заказов и сдавали в срок, программисты демонстрировали невероятную продуктивность, а писатели печатали книги сотнями! Что-то у них получалось, а что-то нет. Но выпадал важный элемент из мыслительной деятельности. В результате, когнитивные функции многих безответственных пользователей страдали. Но это была революция и большой шаг к той заветной сингулярности, о которой многие мечтали.

Позже, ученые определили, что пользоваться ИИ-шкой можно, если юзер сам из себя что-то представляет. Условно говоря, ты не напишешь крутую диссертацию, если у тебя не будет своей «честной» кандидатской степени. Ты не создашь крутую программу через нейронку, если сам никогда не кодил…

Так и появились специальные доступы к этому инструменту. К 2033 году человек должен был подтверждать уровень собственной компетенции перед использованием ИИ. Писатель должен был обладать филологическим образованием и иметь неплохой бэкграунд за спиной. У дизайнера должна была быть художественная школа за плечами и богатое портфолио. И так со всеми профессиями… Хочешь пользоваться? Докажи свою субъектность. Мол ты хозяин над «вещью», а не «вещь» над тобой!

Поэтому я и учился по старинке. Правда, теперь не с ручкой в руках, а с угольком. Но все же…

– Провинция Ига. – начинала Нейра менторским тоном. – Неформальное название – «земля, защищенная небом». Горный рельеф создает естественную крепость. Основные проходы: на севере – ущелье Амано, где тропа вьется меж скал, как змея меж камней. Его контролирует клан Мори – потомки горных духов, как говорят местные. На востоке – перевал Фудзи, где ветер всегда воет, как голодный волк. Там стоят сторожевые посты совета. На юге – тропа вдоль реки Кумано, она самая уязвимая.

Система рисовала в моем сознании карты. Я видел, как по тропам двигались крошечные фигурки воинов – одни уверенно, другие озираясь. Как в деревнях копошились крестьяне, как над замками реяли флаги с фамильными гербами. Я словно играл в стратегический симулятор.

Я запоминал, заучивал и рисовал схематичные карты, отмечал тропы значками, а деревни – кружками. Это успокаивало и превращало хаос информации в узор, который можно было понять, а значит – контролировать.

Сразу после учебы я отправлялся в патруль.

Я брал свой трофейный меч, надевал простые штаны и плотное кимоно из конопляной ткани, а затем выходил за частокол. Иногда у ворот меня ожидала местная детвора. Самому старшему мальчонке было лет двенадцать, и звали его Такэо. А самого маленького все кликали Ютой: он все еще сосал палец, когда думал, что никто не видит.

– Кин-сама! Куда пойдем сегодня?

– К ручью с форелью? Там в прошлый раз странные следы видели!

– Нет, к старым камням! Там духи водятся, бабушка говорила!

Я улыбался. Их энтузиазм был заразительным. Эта уникальная особенность детства… Всё обыденное кажется волшебным…

– Сегодня пойдем по северной тропе, – говорил я. – Будем учиться слушать лес.

Мы шли цепочкой. Я – впереди. Они – за мной. Свернув с тракта, мы заходили в густые заросли. Чаща жила своей глубокой и неспешной жизнью. Дятел стучал где-то высоко в стволе, белка перепрыгивала с ветки на ветку, роняя шишки. Ветер шелестел золотыми листьями, – будто лес надел свое самое дорогое кимоно перед долгой зимней спячкой.

– Стойте, – я поднимал руку. Все замирали. Дыхание становилось тише. – Что слышите?

– Ветер… – неуверенно говорил Юта.

– Птицу, – добавлял Такэо.

– А еще?

Мы стояли, замерев. И тогда до нас доносился другой звук. Будто кто-то осторожно бил камнем о железо, и этот удар проходил сквозь землю и вековые корни.

– Наверняка, это кузнец из Танимуры. – говорил я. – Лес – как огромное ухо. Он слышит все. И передает тому, кто умеет слушать. Кто стоит босиком на земле и не боится тишины.

Мальчишки кивали, впечатленные.

А вечерами, после ужина, я пытался медитировать.

Я садился в сэйдза на циновке в углу комнаты. Глубокий вдох. Выдох. Я пытался найти ту тихую комнату внутри, о которой мне когда-то говорил Нобуро. Место, где нет мыслей. Только тишина.

Но Нейра традиционно взбрыкивала.

Как только мое дыхание замедлялось, как только сознание начинало тонуть в темноте, похожей на теплую воду, в голове возникал шум. Сначала тихий, как шелест бумаги, которую перелистывает невидимая рука. Потом громче.

[ Температура тела снижена на 0. 5 градуса. Частота сердечных сокращений – 5 0 удар ов в минуту. Уровень кортизола падает. Это делает организм очень уязвимым для внезапной атаки. Рекомендую повысить бдительность. ]

Я пытался быть берегом. Позволял этому потоку течь мимо. Но это было как пытаться игнорировать гром внутри собственного черепа. Шум проникал в кости, в кровь, в самые глубокие темные слои сознания, где прячутся страхи и будущие сновидения.

Иногда я выдерживал минуту. Иногда – пять. Один раз, в ночь, мне удалось продержаться целых два часа.

Но потом Нейра возвращалась. И все начиналось сначала. Откатом он бомбардировала мой разум всякими нелепостями…

Я ненавидел ее. Ненавидел этот голос, который превращал мою жизнь в бесконечный расчет. Ненавидел двойника, который бил меня с бездушной эффективностью машины, с холодной красотой падающего лезвия. Ненавидел протоколы, проценты, вероятности. Она выхолащивала мир. Превращала закат в изменение длины волны света. Превращала боль в выброс химических веществ. Превращала жизнь в сложную игру.

Но в то же время… я к ней прикипел. Как к хромоте, с которой научился ходить.

Она постоянно помогала и была моей тенью. Она подсказывала, какая тропа безопаснее – та, что идет по хребту, или та, что вьется вдоль ручья. Напоминала, что у дочери старосты Кэнсукэ сегодня сватовство, и стоит подарить ей простой, но изящный гребень из самшита – это укрепит связи, а связи в этом мире важнее железа. Она вычисляла оптимальный угол заточки лезвия, чтобы оно дольше не тупилось и легче входило в плоть. Она анализировала форму облаков – перистых, как перья гигантской птицы, – и предсказывала дождь за два часа до того, как первые капли начинали стучать по соломенной крыше, как пальцы нетерпеливого гостя.

Однажды, во время патруля, я наткнулся на следы двухдневной давности. Человек шел осторожно. Прятался. Останавливался и прислушивался.

– Анализ походки, – мгновенно начала Нейра. – Шаг короткий, неравномерный. Вес переносится на правую ногу. Вероятно, ранение в левое бедро или врожденный дефект. Размер стопы – средний. Обувь – соломенные сандалии, но подбитые кожей. Не крестьянин. Не самурай. Возможно, монах-воин, странствующий монах или гонец. Направление – с севера. Из земель Мори. На поясе носил что-то тяжелое с правой стороны – возможно, меч или посох.

Я осмотрелся. Нашел место, где путник присаживался отдохнуть – примятая трава, крошечная ямка от посоха. Нашел обрывок бумаги, зацепившийся за кору старого клена, будто письмо, которое лес не захотел отпускать. На нем были начертаны тонкие иероглифы.

– «Ветер с востока несет пепел, а западный ветер развеет его», – перевела Нейра. – Это может быть частью шифрованного послания. Или просто стих, брошенный на ветер. Рекомендую сообщить старосте. Уровень угрозы – средний.

Я так и сделал. Кэнсукэ помрачнел, его добродушное лицо как-то быстро скисло.

– Ветер с востока… Это про Оду Нобунагу. Он движется на запад, сжигая все на своем пути. Пепел… пепел замков, пепел жизней. Спасибо, Кин-сама. Будем настороже.

В тот вечер я сидел у себя и думал. Без Нейры я бы прошел мимо этих следов. Не заметил бы. Не понял. Я был бы слепым в мире, где зрение – вопрос жизни и смерти. Где умение читать знаки – на земле, на небе, на лицах людей – это единственная валюта, которая имеет значение.

И это меня злило… Желая отказаться от Системы, я постоянно на нее опирался… Было в этом что-то двойственное и противное.

Поэтому иногда, лежа на жестком мате и подложив под голову валик из проса, я особенно скучал по Нобуро. По тому человеку, что мог сидеть со мной у костра час, не проронив ни слова.

Я нуждался в его уроках и мудрости. В умении видеть мир цельным – не разделенным на данные и эмоции, на расчет и интуицию, на прошлое и будущее. Только с ним я мог найти баланс между клинком и чашкой. Между холодной логикой Нейры и теплым, живым биением собственного сердца.

Но старика не было. Был только я, моя комната с земляным полом и соломенной крышей, и тикающие часы миссии в моей голове. Часы, которые отсчитывали время до моего выхода в большой мир. Мир, где мне предстояло либо стать пешкой на доске других, либо самому взять в руки фигуры и начать свою игру.

И я все еще не знал, чего хочу. Или боялся себе в этом признаться. Потому что желание – это слабость. А слабость в этом мире имеет обыкновение становиться смертельной ошибкой.