Текст книги "Сегун I (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Её руки, не боявшиеся работы, знали не только тяжесть ведра или грубость холста. Они, казалось, знали вес тишины и умели прикасаться к ней. И в её присутствии мир, обычно кричащий сталью и приказами, на мгновение умолкал, прислушиваясь к тихому пению маленькой лилии, принесённой из далёкого тихого пруда…

Нобуро взял свою чашку и согрел ладони. Он моргнул, и одна слеза упала в темную муть чая…

– Я влюбился, парень…

Глупо. Безнадёжно. Вопреки всему: долгу, чести, разуму, самой нити мироздания, в которую мы были вплетены. Я, самурай, второй сын главы клана. Она, наложница моего господина, почти что собственность. Это был путь в пропасть…

Но со временем она ответила мне взаимностью… И мы стали падать вместе…

Мы понимали безумие происходящего. Мы не были наивными детьми. Мы знали цену, которую придётся заплатить, если нас обнаружат. Но сердце… сердце – плохой слуга разума. Оно хочет того, чего хочет. И его не остановить доводами о долге или опасности.

Нобуро говорил медленно, будто был ранен и находился на последнем издыхании… Но картины вставали перед глазами – нарисованные его тихим голосом.

– Мы устраивали тайные свидания.

Краденые, драгоценные мгновения. В заброшенном чайном домике у задней стены сада, куда редко заходили. В лесу во время официальных выездов на соколиную охоту – я отставал от свиты под предлогом поиска сокола, а она якобы собирала травы. В библиотеке поздно ночью, когда весь замок спал, и только свет одной свечи выхватывал из тьмы её лицо, её улыбку, её драгоценные глаза…

Каждая встреча была смесью райского блаженства и адской пытки. Блаженства – от её близости, от её смеха, от простого прикосновения руки. Пытки – потому что после неё снова наступала реальность. Снова приходили долг, приказы, необходимость надевать маску верного вассала. И самые страшные – те самые «тёмные поручения».

Каждый раз, когда я возвращался с тайного свидания, со мной оставался ее аромат: ромашка, сорванная на рассвете, полюбившая призрака ванили из дальних стран… Добавь к этому запах чистого листа бумаги перед тем, как на нем напишет первую строку великий поэт… Вот как она пахла, парень… Неописуемо… Ярко… Нежно…

Возвращаясь после встречи, я был закутан в это невидимое облако. Оно обволакивало меня, как вторая, невидимая накидка, защищая от сквозняков реальности. Я еще чувствовал на губах привкус ее смеха, легкий, как лепестки сакуры, а в ушах – тишину, что жила между нами, тишину, полную смысла, а мне уже докладывали: нужно устранить перебежчика, доставляющего сведения конкурирующему клану. Или «убедить» упрямого старосту деревни увеличить налог. Или просто… убить.

И я шёл. И делал. А потом смотрел на свои руки и не мог отмыть с них ощущение её кожи и запах крови. Я чувствовал, как разрываюсь надвое. Между человеком, который хочет любви и света, и инструментом, созданным для тьмы и смерти.

Его голос дрогнул. Он взял себя в руки, продолжил ровнее, но напряжение по-прежнему висело в воздухе, как туман.

– В какой-то момент… чаша переполнилась. Мы только что виделись. Она плакала. Шептала, что её могут подарить одному из союзников брата – старому, жестокому даймё с севера. Брат не был злым. Это была просто политика и выгодный обмен.

И я… я просто не выдержал.

Мы бежали той же ночью. Взяли минимум: немного еды, тёплую одежду, её кимоно, мои мечи (куда же без них), горсть монет. Оставили всё: её положение, мою репутацию, безопасность, будущее. Просто взяли друг друга и побежали в ночь.

И мы были счастливыми беглецами…

Две недели мы шли, не зная точно куда. Просто вглубь. В сторону самых диких, неприступных хребтов. Мы нашли заброшенную лесную хижину, построенную, наверное, каким-то охотником. Она протекала, но крыша в основном держалась.

Она смеялась, когда я с проклятиями пытался разжечь сырые дрова. Она пела тихие, грустные песенки своей родной провинции, пока я ставил силки на зайцев или ловил рыбу в ледяном ручье. Мы строили планы. Глупые, прекрасные и невозможные планы… Может, дойти до моря. Найти рыбацкую деревушку. Я буду помогать всем по хозяйству, она будет ткать. Мы будем просто жить и никто не будет знать, кто мы такие… Нас будут звать просто – муж и жена…

В этот раз Нобуро замолчал надолго… Его глаза были прикованы к углям костра, но видели, я был уверен, совсем другое. Другой огонь в другом очаге. Другое лицо…

– Она забеременела, – прошептал он. Слово «забеременела» он произнёс с такой нежностью и таким ужасом одновременно, что у меня по спине пробежали мурашки. – Мы узнали не сразу. Но потом её тошнило по утрам. Потом округлился живот. Мы были… на седьмом небе. Вне себя от счастья, которое казалось чудом после всего, через что мы прошли.

Я вырезал из старого орешника маленькую колыбельку. Неумело, коряво, но с любовью. Мечтал вслух: если мальчик – научу его держать меч (но только для защиты, клялся я ей). Если девочка – научу её читать и писать (она сама научила меня нескольким иероглифам). А может, просто будем вместе любоваться, как каждую весну цветёт дикая вишня на нашем склоне…

Но судьба… Судьба – жестокая ткачиха. Она плетёт свои узоры из самых прочных нитей, и часто в них оказываются узлы, которые никогда не развязываются, а только затягиваются туже.

Роды начались рано. Словно счастье испугалось своей дерзости и решило сбежать. Что-то пошло не так. Схватки были слабыми, но мучительными. Воды отошли, а ребёнок… не шёл.

Я был рядом. Я держал её руку. Говорил глупости, пытался шутить, умолял богов, духов, кого угодно. Я видел, как боль искажала её милое лицо. Видел, как страх сменялся апатией, а апатия – странным, прощальным спокойствием.

Я видел, как свет в её глазах – тот самый свет, который был для меня дороже всех звёзд на небе – начал меркнуть, тускнеть и угасать.

Мальчик появился на свет и уместился у меня на двух ладонях. Совершенный… И совершенно безмолвный. Синеватый, как вечернее небо перед грозой. Он не сделал первого вдоха. А просто… остался обещанием. Обещанием счастья, запечатанного в крошечном хрупком тельце…

А потом… Саюри взглянула на меня в последний раз. В её мокром взгляде плескалось извинение… Глубокое и бездонное, как озеро в горах… Извинение за сломанное чудо. За оставленную пустоту.

Потом её веки дрогнули, как крылья бабочки, прибитой дождём. Она выдохнула. И это был долгий тихий звук, похожий на шелест шёлка, спадающего на пол…

А Вселенная не содрогнулась, Кин… Она даже не заметила! Она просто продолжила существовать! Но для меня она в тот миг превратилась в огромную и бессмысленную пещеру. Остались только два холодных тела в хижине и я. Хранитель ничего.

По его морщинистой щеке скатилась очередная слеза. Она задержалась в глубокой складке у губ, а потом упала на его поношенное кимоно. Потом пошла вторая. Третья. Нобуро плакал молча, как те, у кого слёзный источник давно иссох, но боль всё равно находит выход.

– Это разбило мне сердце, Кин, – прошептал он. – Я похоронил их там же, неподалёку от той хижины. Вырыл две неглубоких могилы своими руками. Это заняло целый день. Каждый удар заступа по мёрзлой земле был ударом по моей собственной душе. Я положил её, завернув в её лучшее кимоно – то самое, что она надела в ночь побега. Рядом – нашего сына. Засыпал землёй и поставил два простых камня.

А затем я плакал так, как не плакал никогда – ни в детстве, ни когда умирал отец. Это были реки соли и боли.

А потом… ко мне пришёл странник. Старый монах, шедший через перевал. Он дал мне немного еды и рассказал новости из большого мира. И среди них… было известие о моём брате. О моём господине.

Его клан оказался втянут в конфликт между двумя могущественными даймё. На его земли шла армия. Битва была неизбежна. И шансов… почти не было.

Он поднял на меня взгляд. Слёзы ещё блестели на ресницах, но в глубине глаз зажёгся старый знакомый огонь воина.

– Не зная, куда себя деть и что делать с этой всепоглощающей пустотой… я просто отправился обратно.

Отчасти – из-за долга. Того самого долга, который я когда-то предал ради любви… Может быть, в этом был последний шанс восстановить мою честь.

Отчасти – из желания искупить вину перед ним. Ведь я украл у него наложницу. Предал его доверие самым гнусным образом. Я думал тогда, что, может, смерть в бою за брата станет хоть каким-то искуплением.

А отчасти… не буду скрывать… втайне я надеялся на смерть. Чтобы эта агония, это чувство, будто ты ходишь с дырой на месте сердца, наконец прекратилось. Чтобы я мог присоединиться к ней и к своему мальчику…

Ноубро внезапно выпрямился и посмотрел на звездное небо.

– Битва была жестокой. Я пробивался сквозь хаос, ища его штандарт – те два белых соколиных пера на чёрном поле. И в какой-то момент я их нашёл. Он стоял на небольшом холме, окружённый горсткой последних верных вассалов, но врагов было больше. Гораздо больше…

Я увидел… как один из асигару, прорвавшись сквозь строй, вонзил своё яри в стык его доспехов.

Мой брат… мой господин… покачнулся и упал.

Я побежал в его сторону, сметая всех на пути. Убил того солдата. Отбросил других. Упал рядом с ним на колени.

Он был ещё жив, но это была смертельная рана… Ему оставалось недолго… Когда я попытался поднять его на ноги, он оттолкнул меня и усмехнулся…

«Вали отсюда, Нобору и живи дальше» – так он сказал перед смертью…

И сердце самурая было окончательно разбито. У меня не осталось ничего. Ни долга, перед которым можно было бы преклониться. Ни любви, ради которой можно было бы жить. Ни надежды, за которую можно было бы зацепиться. Только последний приказ господина – «Живи».

Я вернулся в горы. Бродил, не помню сколько. Не ел, не пил. Пока не нашёл заброшенную кузницу какого-то отшельника. Там ещё тлели угли.

Я отдал ему свои два меча – ту самую пару, «Двойной Цветок», с которой я прошёл через столько смертей, столько славы и столько горя. И сказал: «Спаяй их. Накрест. Чтобы они никогда не разлучались. Чтобы они больше никого не убили».

Старый кузнец молча принял клинки в работу: раздул мехи, разогрел горн докрасна. И спаял их посередине, в месте, где обычно находится цуба. Получился… этакий стальной крест – два лезвия, навсегда слившиеся в молчании.

Нобуро вытер лицо рукавом, стирая долгие дороги слёз…

– Этот крест я отнёс к могиле своей семьи и вкопал его рядом с камнем.

А потом… ушёл глубже в горы – туда, где не было троп, вытоптанных человеком. Туда, где моими собеседниками могли быть только ветер да вечный гул воды. Я стал ямабуси. Не для искупления – я знаю, что мои грехи невозможно искупить. Не для поисков просветления – какое может быть просветление после такого?

А просто… чтобы жить. Потому что господин приказал. Потому что, наверное, в этом и есть моя карма. Быть тем, кто выжил. Тем, кто помнит.

Нобуро замолчал. История, наконец, была рассказана и выплеснута наружу. Воздух вокруг нас почернел от этой исповеди…

– Я не такой хороший человек, каким могу казаться, Кин, – прошептал он. – Я совершил много ошибок. Причинил много боли. И тем, кого убил. И тем, кого любил. И самому себе. И то, что я ещё жив… это лишь воля того, кого я предал. Не было ни дня за все эти годы, чтобы я не думал о смерти. Чтобы я не просил у духов гор, у водопада, у ветра – забрать меня. Отпустить. Позволить наконец уснуть.

Но они молчат. А значит, моё время ещё не пришло. Значит, я ещё для чего-то нужен.

Ноубро закрыл глаза, и его плечи его затряслись от сдержанных рыданий. Этот старый сильный и мудрый человек – плакал как ребёнок. Как тот самый мальчик, который когда-то боялся темноты, а теперь сам стал частью вечной ночи.

Мне стало так жаль его, что дыхание перехватило. Я хотел что-то сказать. Подбодрить… Но все слова казались фальшивыми и неуместными перед лицом такой правды.

– Поэтому, Кин, – сказал Нобору, немного успокоившись. – Когда ты выйдешь в большой мир… не повторяй моих ошибок. Ты не самурай. У тебя нет того жестокого долга, который, как стальные тиски, сжимал мою жизнь с детства. У тебя нет клана, который требует от тебя крови. Нет брата-господина, перед которым ты в неоплатном долгу. Ты свободен по-настоящему. Ты можешь выбирать.

И я тебя умоляю… выбери жизнь, а не смерть…

Найди себе девушку, которая будет смотреть на тебя так, как Саюри смотрела на меня в самые первые дни. Полюби её честно и открыто, не прячась в тени, не крадя мгновения. Люби так, чтобы всем было видно!

Женись на ней. По всем правилам, с благословения её семьи, если она у нее есть. Расти детей. Учи их тому, чему научился сам – и силе, и доброте. Будь счастлив. Просто будь счастлив. Это не эгоизм. Это… величайшая победа над всем тем мраком, что есть в мире.

И… – голос Нобору снова дрогнул, но он взял себя в руки, – приходи меня навещать иногда. Когда будет трудно. Или когда будет слишком хорошо. Приходи, садись у этого костра, и рассказывай. О своей жизни. О своей семье. Чтобы я знал… чтобы я видел, что хоть у кого-то всё сложилось иначе. Что мой путь… может быть, не был совсем бессмысленным, если на его обочине вырос такой цветок, как ты.

Что я мог сказать на это?

Я просто встал, обошёл костёр, который уже догорал, и просто крепко обнял его. Старик сначала напрягся от неожиданности. А потом его руки обхватили меня в ответ. Он похлопал меня по спине, снова и снова.

– Всё хорошо, Кин. Я в порядке. – прошептал он мне теплым голосом. – Всё будет хорошо. Прошлое – в прошлом. А будущее ещё не написано. Только пиши его правильно…

И именно этот момент Нейра посчитала идеальным, чтобы напомнить о себе. В сознание ворвался голос, который я так сильно ненавидел последние недели.

[Анализ завершён. Установлен исторический факт: объект «Нобору» владеет нито-рю – техникой сражения на двух клинках, считавшейся элитарной и редко практикуемой в полевых условиях вне школ высшего мастерства. Переоценка данных утреннего спарринга.

Вероятность победы объекта «Нобору» при использовании двух клинков против вашего текущего уровня владения боккэном: 84,7%. Ваша победа в тех условиях была обусловлена искусственным ограничением его арсенала и психологической установкой на педагогический, а не уничтожающий бой.

Также отмечен устойчивый психологический паттерн: объект «Нобору» активно компенсирует свои экзистенциальные потери и чувство вины через гиперопеку и наставничество по отношению к вам. Ваше спасение, выхаживание, обучение – предоставляют ему субъективное ощущение смысла и вменяемой ответственности, заменяя утраченные семейные и социальные роли.

Наблюдается высокая вероятность бессознательной проекции: он накладывает на вас образ своего погибшего новорожденного сына, а также, возможно, образ самого себя в молодости, которому он желает иного пути. Его потребность в вашем успехе и безопасности – это механизм искупления и способ почувствовать себя живым и полезным, преодолевая чувство вины за неспособность защитить собственную семью.

Рекомендация: использ уйте данную эмоциональную связь для укрепления альянса. Это надёжный фактор лояльности. ]

Я вздрогнул всем телом. Злость вспыхнула во мгновение ока…

– Заткнись, сука! – мысленно прошипел я, не отпуская старика. – Заткнись! Это не твои цифры! Не твои проценты! Это не «объект»! Это человек! И он плачет, чёрт возьми! У него есть имя! У него есть боль! Не лезь не в своё дело со своей конченой статистикой!

Нейра недовольно замолчала. Но я чувствовал её присутствие в своей голове…

Мы с Нобору так и стояли – два силуэта на фоне угасающего костра и бесконечного звёздного неба. Потом старик аккуратно отпустил меня, вытер лицо рукавом и взял свою чашку.

Мы допили чай. Каждый глоток был прощанием с этим вечером, с этой исповедью, с этой версией наших отношений, которая только что умерла, уступив место чему-то более глубокому и настоящему.

Потом мы ещё с полчаса просто сидели и смотрели на звёзды. На ту самую серебряную реку Млечного Пути, по которой, как я теперь почти верил, давно уплыли его Саюри, его сын и его благородный брат. Может, они смотрели на нас оттуда. Может, нет.

Потом костёр окончательно превратился в груду тёплых, тлеющих углей. Мы засыпали их камнями из пещеры, разложили циновки и легли спать…

– Спокойной ночи, Кин, – сказал Нобору из своего угла. Его голос был спокойным. Умиротворённым. Будто рассказ снял с него груз, который он нёс десятки лет.

– Спокойной ночи, Нобору.

Я долго лежал, глядя в темноту, где потолок пещеры терялся в черноте. В ушах ещё звучал его голос, рассказывающий о первой встрече с Саюри. Перед глазами стоял стальной крест на горной могиле. Я чувствовал объятия старика и холодную, бездушную логику Нейры, впившуюся в мой мозг.

Уже засыпая, я уловил последний, едва различимый импульс:

[Протокол «Сёгун». Этап первый: интеграция в локальную социальную структуру. Начало через 6 часов 14 минут.

Все личные привязанности отныне являются переменными в уравнении выживания и возвышения. Спокойной ночи, Андрей Григорьевич… ]

Глава 8

'Полевой цветок:

Сорван взглядом —

И уже не вернуть.'

(Мацуо Басё)

Мы шагали целых три дня…

Солнце катилось по небу медленным раскалённым шаром, тени от сосен ложились на землю длинными иссиня-чёрными кинжалами, а в воздухе то и дело угадывался легкий дымок – где-то за горами крестьяне жгли стерню…

По большому счету, осень в Японии не увядала, а взрывалась фейерверком. Склоны полыхали багрянцем, золотом и медью. Клены отдавали всю свою кровь листьям, – те падали на тропу шёлковыми платками и хрустели под сандалиями. Казалось, сама земля дышала краской.

Мы не спешили. Нобуро шёл впереди, его посох отстукивал неторопливый ритм. Я следовал за ним, неся ранец ои – тяжёлый и набитый добром. Шкура медведя, свёрнутая в плотный рулон, давила на плечи. Внутри лежали клыки, связки сушёных трав, пучки кореньев, несколько листов бумаги для письма и маленькие мешочки с порошками, которые Нобуро называл «помощниками духа». Всё это было нашим богатством. Нашей надеждой на соль, сталь и ткань.

Каждый день начинался с тренировки. Нейра будила меня до рассвета, когда мир был залит синим молоком тумана.

[ 05:00. Подъём. Частота сердечных сокращений – 58. Оптимально. Приступим к утреннему комплексу. ]

Она проецировала в угол зрения полупрозрачные схемы: скелет в движении, подсвеченные мышечные группы, углы сгибания суставов. Я делал приседания, отжимания от мокрого камня, отрабатывал удары боккэном по воображаемым точкам в воздухе. Дыхание становилось ровным и глубоким, а тело разогревалось и просыпалось.

Нобуро часто наблюдал за мной, сидя на корточках у маленького костра, на котором уже кипел чайник. Он не комментировал мои странные, отрывистые движения, лишь иногда кивал – мол, вижу, работаешь.

– Горы – лучший учитель, – говорил он позже, когда мы уже шли. – Они не говорят. Они просто есть. А ты учишься быть частью их. Видишь тот мох на северной стороне камня? Он всегда толще. Значит, там больше влаги. А значит, и грибы рядом искать стоит. Видишь, как птицы летят низко над ручьём? Значит, будет дождь. Они чувствуют тяжесть в воздухе.

Он был ходячей энциклопедией этого мира. И Нейра жадно впитывала каждое его словои подтверждала сказанное:

[ Мох рода Hypnum. Действительно, индикатор микроклимата. Птицы – вероятно, белоглазки. Их поведение коррелирует с падением атмосферного давления. Вероятность осадков в ближайшие 4 часа – 78%. Рекомендую проверить крепление шкуры от влаги. ]

Мы ночевали под открытым небом. Расстилали шкуру на подстилку из папоротника, разжигали маленький костёр из сухого кедра. Ужин всегда был простым: вяленая оленина, лепёшки из желудевой муки, горсть кислых ягод умэ. Нобуро жевал медленно, с закрытыми глазами, будто разгадывал вкус…

– Каждая трава несёт в себе послание, – говорил он однажды вечером, разминая в пальцах сушёный лист. – Вот это – кудзу. Оно даёт силу и согревает изнутри, как маленькое солнце в животе. А вот это – гёку. Охлаждает кровь, когда жар подступает к голове. Врачевание – это не просто смешивание отваров. Это разговор с духом растения. Ты должен почувствовать, что ему нужно, и что нужно тебе. И найти точку, где ваши потребности совпадают.

Я часто ловил себя на мысли, что мне нравится эта тишина и эти беседы, эта тяжесть ранца на плечах. Мне нравилось, как мышцы приятно ныли после долгой дороги… Здесь не было нейронных звонков, нетерпеливых инвесторов и давящего графика. Была только тропа, уходящая вперёд, и старик, чья мудрость была такой же древней и прочной, как камни под нашими ногами.

Но Нейра не давала забыться.

[ Средняя скорость передвижения – 3.8 км/ч. Темп оптимальный для длительных переходов без переутомления. Зафиксировано 12 видов съедобных растений, 7 – лекарственных. Необходимо п ополнить запасы воды в следующем ручье. Концентрация минералов в местных источниках достаточна для поддержания электролитного баланса. ]

Она была со мной всегда. Тикающие часы в башке… Злобный демон 21-ого столетия…

На третий день тропа вывела нас к перекрёстку. Вернее, к месту, где горные тропы сплетались в широкую утоптанную площадку. И на этой площадке бурлила ярмарка.

Она раскинулась под сенью огромных сосен, чьи ветви укрывали от солнца десятки людей. Пахло дымом, жареным тофу, пряными травами, кожей, потом и землёй. Гул голосов, смешанный с блеянием коз и стуком дерева, наполнял воздух густым, осязаемым гулом.

Нобуро остановился на краю, и его глаза заблестели смесью интереса и лёгкой иронии.

– Раз в месяц, – сказал он, не поворачиваясь. – Здесь сходятся торговцы из долины, гончары с подножия Великана, угольщики с запада, бродячие монахи и те, кому нужно что-то продать или выменять. Держись рядом со мной. Здесь много глаз и много карманов, которые любят становиться легче.

Мы нашли свободное место у самого ручья, что бежал по краю поляны. Вода была чистой и холодной. Нобуро сбросил с плеч свой маленький ранец, я опустил тяжёлый ои. И мы принялись раскладывать товар.

Нобуро делал это со старческой неторопливостью. Сначала он расстелил на земле кусок чистой грубой ткани. Потом начал выкладывать связки сушёного горного чеснока, пучки ароматической полыни, маленькие деревянные шкатулки с мазями и костяные иглы для акупунктуры, а также мешочки с блестящим чёрным порошком (уголь для фильтрации воды, как позже объяснила Нейра). Всё было аккуратно и любовно разложено.

Потом он кивнул мне. Я развернул рулон. Чёрная, с глянцевым синеватым отливом, шкура цукиновагума легла на ткань, как ночь, упавшая посреди дня. Рядом я положил длинные и желтоватые клыки с кровавыми зазубринами у основания.

Люди на ярмарке походили на стайку птиц – один поворот головы, и волна внимания катилась по толпе. Разговоры стихали, а жадные и любопытные взгляды прилипали к шкуре.

Первым к нам подошёл старик в поношенном, но чистом кимоно.

– О-хо, – прошептал он, присаживаясь на корточки. Его узловатые пальцы повисли над мехом, страстно желая прикоснуться к находке. – Цукиновагума. Это не просто зверь… А дух воина! Это ты его победил, юноша? Или перепродаете?

– Я. – сказал я просто.

Старик посмотрел на меня, потом на Нобуро.

– Ямабуси-сан. Это ваш ученик?

– Он сейчас со мной, – ответил Нобуро нейтрально, не подтверждая и не отрицая. Его лицо было каменной маской вежливой отстранённости.

А в голове тем временем зазвучал тихий и деловой голос Нейры.

[Анализ субъекта: мужчина, 55–60 лет. Микронапряжение в жевательных мышцах – желание получить товар. Расширение зрачков при взгляде на клыки – признак алчности. Вероятно, торговец мехами или перекупщик. Не начинает торг первым – выжидательная тактика. Рекомендация: дайте ему сделать первое предложение. Молчание – ваше оружие.]

– Шкура хороша, – сказал наконец старик. – Но обработана… грубовато. Видно, не профессиональным скорняком. Мех местами повреждён ударом. Клыки… хорошие, но один сломан. Я дам за всё это два мешка риса. Хорошего риса.

Нобуро мягко кашлянул.

– Уважаемый господин, – сказал он, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти незаметная усмешка. – Рис – это жизнь. Но шкура цукиновагума, убитого в честном бою посохом и камнем… это легенда. Она согреет не одно тело. Она защитит дух. А клыки… – он взяв один, повертел на солнце. – Ими можно украсить ножны, что будут отгонять злых духов. Рис съедят. А легенда останется. ЧЕТЫРЕ мешка и два отреза плотной хлопковой ткани. И соли два мешочка – не такая уж и великая цена за такое сокровище…

Старик ахнул, будто оказался на пороге инфаркта.

– Четыре⁉ Да вы с ума сошли, ямабуси-сан! За эти деньги я могу купить трёх хороших быков!

И тут началось…

Торг был изысканным, медленным, полным намёков, притч и философских отступлений. Нобуро не повышал голоса. Он говорил о силе гор, о долге воина, о мимолётности жизни и вечности доброго имени. Старик парировал рассказами о неурожаях, о дорогих дорогах, о жадности купцов из Киото. Они пили чай, который я по приказу Нобуро приготовил из нашего дорожного запаса. Они обменивались вежливыми поклонами.

А Нейра работала.

[Субъект трижды касался левого рукава – там, вероятно, спрятан кошелёк. Его взгляд дольше всего задерживался на левом клыке – он целее. Его предложение вырастет до трёх мешков риса, одного отреза ткани и одного мешочка соли. Это его психологический потолок. Стойте на своём. Вот увидите. Он скоро сломается.]

Я сидел сбоку, изображая почтительного, но немного отстранённого ученика. Но внутри я впитывал каждое слово, каждый жест.

– У меня есть и монеты, – вдруг сказал старик, понизив голос. – Из Сакаи. Не фальшивые. – Он сунул руку в рукав и вытащил горсть круглых медных мон с квадратным отверстием посередине. Они тускло блеснули на солнце.

Нобуро даже не взглянул на них.

– Монеты звонят, но рис кормит, – сказал он спокойно. – Монеты блестят, но соль сохраняет. Нам нужна польза, а не блеск. И нож бы хороший не помешал…

Старик замер, его глаза метнулись ко мне, потом к Нобуро. Он увидел в моём взгляде что-то, что заставило его сглотнуть. Возможно, ту же холодную сталь, что была в глазах убитого медведя.

– Три мешка риса, ткань, соль, и вот этот нож от меня в придачу! – выдохнул он, протягивая длинный нож в простых деревянных ножнах. Клинок оказался длинным, похожим на те, что делали айны на севере – с узким лезвием и рукоятью, обмотанной кожей. Вероятно, это был трофей с дальних земель.

– И пару сандалий, – тихо добавил я. – Для долгой дороги…

– И сандалии… – кивнул старик, потерпев окончательное поражение.

Сделка была заключена, и мы получили то, что хотели. Пока старик со своими помощниками уносил нашу шкуру и клыки, Нобуро налил нам по чашке чая.

– Ты почувствовал его потолок, – сказал он одобрительно. – Это хорошо. В торговле, как и в бою, важно чувствовать момент, когда противник готов сломаться. Уж я то знаю…

Я кивнул, ощутив на душе странную смесь удовлетворения и пустоты. Мы выменяли часть нашей дикой горной жизни на грубые вещи цивилизации.

Остаток дня мы провели, обходя ярмарку. Нобуро приобрёл ещё кое-что: пакетик с семенами редьки, моток прочной пеньковой верёвки, маленькую керамическую ступку. Я же смотрел на крестьян в поношенных домотканых одеждах, на женщин с детьми за спиной, на пару самураев в скромных, но опрятных доспехах – дзи-самураев, как тут же идентифицировала Нейра.

Они отвечали мне взаимным любопытством. Молодой парень в рваной, но чистой одежде, с лицом азиата, но с пронзительно-синими глазами – был для них диковинкой.

[ Социальный анализ: ваше появление с ямабуси, обладание шкурой медведя и участие в торгах повысили ваш локальный статус с «неизвестный странник» до «ученик/спутник уважаемого отшельника-аскета». Это полезно. ]

Перед закатом мы покинули шумную поляну и углубились в лес, чтобы переночевать в тишине. Новая одежда лежала рядом со мной. Простая, тёмная и удобная. Сандалии пахли добрыми путешествиями, а длинный нож у пояса – весом настоящей стали.

– Завтра мы дойдём до деревни, – сказал Нобуро, закутываясь в своё старое кимоно. – Отдохни. Дорога вниз будет еще круче.

Танимура – «Деревня в долине» – пряталась в складке между двумя кедровыми хребтами, как ребёнок, прижавшийся к бокам матери-горы.

Мы подошли к ней на четвертый день, ближе к полудню. Дорога спускалась серпантином, открывая вид постепенно.

Сначала я увидел дым: десятки тонких сизых струек, поднимавшихся к небу из-за частокола. Потом – соломенные, толстые и покатые крыши. Они сливались в золотисто-коричневое пятно, утопавшее в зелени огородов.

Затем я услышал сдержанную симфонию суеты: стук топора, скрип жернова, крик ребёнка и блеяние козы. Воздух накрыло одеяло других запахов – теперь это был аромат тлеющих углей, варёного риса, навоза и влажной земли.

Нобуро шёл уверенно, его посушенное ветрами и солнцем лицо ничего не выражало. А Нейра у меня в голове не затыкалась:

[Тактико-географический анализ: поселение насчитывает приблизительно 25–30 строений. Укрепления: частокол из заострённых бревён высотой около 2.5 метров, один вход – ворота под стрехой. Естественная защита: река с севера, крутые склоны с востока и запада. Население: ориентировочно 80–120 человек. Типичная малая община провинции Ига эпохи Сэнгоку: крестьяне, несколько семей дзи-самураев. Кузнец и гончар обслуживают также соседние хутора. Уровень благосостояния: низкий.]

Мы подошли к воротам. Их охраняли два человека – обычные крестьяне с копьями-яри. Увидев Нобуро, они почти синхронно склонились в неглубоком, но уважительном поклоне.

– Ямабуси-сан. Добро пожаловать…

– Мир вашему дому, – кивнул Нобуро. – Староста Кэнсукэ дома?

– Дома, дома. Но на всякий случай посмотрите у пруда, за рисовыми чеками. И еще… Сына Тайдзи ранило на прошлой неделе – камень на плечо упал. Может, взглянете?

– Обязательно посмотрю.

Мы вошли внутрь.

И передо мной раскинулась картина маслом… Женщины в коротких, подоткнутых кимоно пололи грядки с редькой и бобами. Дети гоняли по улице деревянное колесо. Старики сидели на завалинках, чинили сети или просто грелись на осеннем солнце. Возле кузницы стоял какой-то мужчина и о чём-то спорил со старым мастером.

Все с вежливой улыбкой таращились на нас… Ямабуси здесь явно были своими. Их чтили и уважали как мудрецов и целителей…

Мы шли к центру деревни, где у небольшого пруда с мутной водой стоял дом побольше других – с более крепкими стенами и черепичной, а не соломенной крышей. Сразу было видно, чье это жилье…

И Нобуро хотел повидаться со старостой не просто так.

– Кэнсукэ много лет назад помог мне, когда я только пришёл в эти горы, – тихо объяснил он по дороге. – Дал кров на зиму. Я с тех пор считаюсь другом деревни. А ещё… – он понизил голос. – Он хранит кое-что для меня. Вещь, которую я оставил на хранение много лет назад. Перед тем как… уйти глубже.