Текст книги "Сегун I (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

В один из дней, когда утро было таким ясным, что высасывало глаза, я решил забить на всё.

Воздух был хрустальным, будто его только что выдули из стекла. Солнце поднималось из-за зубчатого гребня гор, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой, словно зажигало далекие алтари. В долине еще лежал ночной туман, белый и плотный, как парное молоко. Он медленно таял, обнажая черные стволы кедров, соломенные крыши и лоскутки уже убранных полей.

Мне всё надоело. Надоела Каэдэ, что так старательно меня избегала. Надоели тренировки, где каждый удар был просчитан, как ход в шахматах. Надоели патрули, где каждый шорох анализировался на угрозу. Надоел голос в голове, который не умолкал ни на секунду, как назойливая муха в жаркий день.

Мне хотелось простого человеческого покоя. Покоя, который не имеет цели. Который ценен сам по себе, как солнечный луч на полу, как вкус спелой ягоды на языке.

Поэтому я отправился на рыбалку. Да. Просто собрался пойти и ловить рыбу. Как обычный человек. Как крестьянин, который в свой единственный выходной берет удочку и уходит к реке, чтобы на время забыть о рисе, податях и войнах, о том, что «завтра» может не наступить.

Я собрал снасти с тщательностью монаха, готовящегося к чайной церемонии. Каждый предмет должен был быть на своем месте.

Быстренько смастерил себе удилище – простое, бамбуковое, длиной в два с половиной роста. Я очистил его от сучков, отполировал тростниковым листом до гладкости, чтобы он лежал в руке, как продолжение тела.

Конопляную леску одолжил у Митико. Она была прочной, гибкой и почти невидимой в воде, как мысль, которая еще не обрела слова. Также у старухи взял крючок. Не железный! Железо было дорогим: оно было предназначено для мечей, плугов и войны. Это была оленья кость, выточенная и отполированная до остроты бритвы. Грузилом стал плоский камушек, подобранный на берегу. Ну, а гусиное перо, воткнутое в пробку из высушенной тыквы, превратилось в поплавок. Он был ярко-белым, как первый снег, и должен был танцевать на воде, рассказывая мне тайны глубин.

С наживкой провозился дольше… Но в итоге я поймал несколько кузнечиков на лугу и поместил их в маленькую бамбуковую клетку, где они трепетали, постукивая лапками по прутьям, наивные и обреченные.

Также взял с собой плетеную корзину для улова. Она была выстлана влажным мхом, чтобы рыба дольше оставалась свежей. В нее же бросил острый нож, а сверху положил плащ на случай внезапного дождя или ветра.

Из еды – прихватил фляжку с водой и два рисовых колобка, завернутых в бамбуковые листья. Мой простой и сытный обед.

Я зашел к старосте Кэнсукэ. Он сидел на веранде своего дома, чинил разорванную сеть. Его пальцы ловко плели узлы, один за другим, восстанавливая порванную связь. Рядом стояла чашка с остывшим чаем, в котором плавал одинокий чайный лист, как лодка на темном озере.

– Я иду к большому изгибу реки, ниже по течению, – сказал я. – На весь день. Если повезет, принесу рыбы.

Кэнсукэ поднял глаза. В них мелькнула привычная тень беспокойства.

– Один? Бандиты хоть и разбиты, но бродяги еще шастают по горам. Да и звери… Медведи готовятся к спячке – в это время они злые. Кабаньи стада сейчас особенно агрессивны – самцы дерутся за самок, не разбирая дороги.

– Я вооружен, – я похлопал по рукояти меча, торчащей из-за спины. – И я не собираюсь уходить далеко. Только к тому плоскому камню, где река делает поворот перед водопадом. Знакомое место.

Староста кивнул, но его лицо не просветлело. Он выпил последний глоток чая, поставил чашку с тихим стуком.

– Ладно. Ты – взрослый. Сам знаешь. Только будь осторожен. Не лезь в пещеры, не ходи по звериным тропам. И если улов будет – я куплю. Две-три крупных форели к ужину не помешают. Жена как раз гостей ждет – родственников из Фукавы. Хочется стол получше накрыть, показать, что мы люди не бедные, хоть и в горах живем.

– Договорились!

Я вышел за частокол через северные ворота.

Тропа шла вдоль реки, то поднимаясь на крутые склоны, поросшие бамбуком, который шелестел, как шепот маленьких фей, то спускаясь к самой воде, где на плоских камнях лежали, греясь на осеннем солнце, темно-зеленые водоросли, похожие на волосы утопленницы. Воздух пах гниющими ягодами, росистой травой и свежестью текущей воды – чудесный аромат! Будто мир перед сном выпускал последнее, прощальное дыхание лета.

Я шел не спеша и слушал лес.

[Температура воздуха – 12 градусов. Влажность – 78%. Вероятность осадков в ближайшие 4 часа – менее 5%. Идеальные условия для рыбалки. Рекомендую ускорить шаг, чтобы занять лучшую точку до полуденного солнцестояния – в это время рыба наиболее активна.]

Я вздохнул. Даже сейчас она не давала мне покоя…

– Нейра, я хочу просто пройтись. Послушать птиц. Понюхать воздух. Почувствовать землю под ногами.

[Иррационально. Цель – рыбалка. Эффективность пути напрямую влияет на результат. Ускорение темпа на 15% повысит вероятность хорошего улова на 8%.]

– А цель – не только рыба. Цель – побыть одному. Наедине с лесом. С этим небом. С этой тишиной.

[Одиночество повышает уровень риска. В случае нападения помощь будет недоступна. Вероятность успешной обороны против группы из более чем двух противников падает до 34%. Вероятность выживания при встрече с медведем – 41%.]

– Я всё же рискну.

Нейронка замолчала, но я чувствовал ее неодобрение.

Место, которое я искал, находилось в двух часах неспешной ходьбы от деревни. Река здесь замедляла свой бег, упиралась в гранитную стену и поворачивала на запад, образуя широкую глубокую заводь. Вода была темной.

С одной стороны возвышалась отвесная стена, покрытая плющом и темными мхами. С другой – пологий склон, поросший соснами и криптомериями, чьи стволы были прямыми и темными, как гигантские копья.

Посередине заводи лежал огромный камень. Плоский, гладкий, будто течение терпеливой воды полировало его веками. Он был размером с небольшую комнату, с неровностями, которые служили естественными ступенями. На него можно было забраться. С него открывался вид на всю заводь, на реку, уходящую вдаль, в сизую дымку, на водопад, который низвергался с двадцатиметровой высоты вниз по течению, наполняя воздух мелкой, сверкающей пылью и непрерывным грохотом.

Я устроился на камне. Разложил снасти и насадил на костяной крючок кузнечика, аккуратно проткнув его под грудкой, чтобы он дольше шевелился, приманивая рыбу своим предсмертным трепетом. Забросил леску в воду. Поплавок качнулся на легкой ряби, выпрямился и замер, ярко-белый на темной воде, как звезда, упавшая с неба и решившая отдохнуть.

[Анализ течения. Скорость – 0.4 метра в секунду в поверхностном слое. Глубина в точке заброса – примерно 2.3 метра. Донный рельеф – каменистый, с участками ила и песка. Рекомендую сместить заброс на три локтя левее. Там находится подводный выступ, создающий обратное течение. Рыба использует его как укрытие от основной струи. Вероятность клева увеличивается на 18%.]

Я вздохнул, но передвинул поплавок. Перезабросил. Леска легла на воду почти бесшумно – лишь легкий шлепок, похожий на поцелуй.

[Теперь ждите. Держите удилище под углом 45 градусов к поверхности воды. Это увеличит чувствительность к поклевке. Кисть расслабьте, но не отпускайте. Представьте, что держите птицу – слишком сильно, и задушите, слишком слабо, и улетит. При первых признаках движения – подсекайте резко, но не слишком сильно, чтобы не порвать губу рыбе. Форель в этой реке в среднем весит 400–600 граммов. Усилие должно быть соответствующим – как удар сердца, не больше.]

Яcидел неподвижно. Чувствовал под собой холод камня, пробивающий сквозь тонкую ткань штанов. Слышал грохот водопада. Видел, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисуют на воде золотые змейки, которые танцуют и переплетаются, создавая узоры, более сложные, чем любая человеческая мысль.

И я попробовал сделать то, что не удавалось в комнате, в четырех стенах, под давящим взглядом собственного ожидания. Медитировать с открытыми глазами.

Я чувствовал, как прохлада от камня медленно проникает в тело, поднимается по позвоночнику, как росапо стеблю. Как легкий ветерок, несущий с водопада мельчайшие брызги, касается щек, оставляя на них освежающую влагу, как слезы, которых я не мог пролить. Как солнечные лучи греют спину, проникая сквозь ткань кимоно, касаясь кожи, словно рука друга.

[ Снижение когнитивной активности. Уровень бета-волн падает, тета-волны усиливаются. Это состояние близко к первой стадии сна, к грани между бодрствованием и сновидениями. Рекомендую а ктиваци ю протокола поддержания бдительности. ]

Я позволил внутреннему голосу течь мимо. Как воде. Как ветру. Я не был берегом, неподвижным и твердым. Я был самим потоком, гибким, изменчивым, принимающим любую форму. Шум в голове стих. Он превратился в далекий, едва слышный гул, как голос океана в раковине. Он был там. На задворках сознания. На самой границе. Но он не мешал. Он был просто еще одним звуком в симфонии леса, еще одной нотой в музыке бытия.

Я сидел. Дышал. Смотрел. Был.

Поплавок дернулся. Легко. Едва заметно, как вздрагивает веко у спящего. Я машинально подсек. Удилище изогнулось в дугу, леска натянулась, разрезая воду с тихим свистом, похожим на вздох. На том конце что-то билось. Сильно, яростно, с отчаянием того, кто понял, что совершил ошибку. Я чувствовал толчки, передававшиеся по бамбуку в ладонь, – ритмичные, мощные, как удары маленького сердца.

Я начал тянуть на себя. Но не торопился. Давал рыбе устать, понять тщетность борьбы. Через минуту на поверхности показалась серебристая спинка, розовые пятна по бокам, как капли крови на снегу. Крупная форель. Она билась, пытаясь уйти в глубину, но я не давал ей этого сделать и аккуратно подтягивал ее тушку к себе.

Наконец, она оказалась у самого камня. Я наклонился, поддел ее рукой под жабры и вытащил на сушу. Она трепыхалась на камне, ее жабры судорожно хлопали, чешуя отливала всеми цветами радуги в солнечном свете – зеленым, синим, золотым, будто на ней играло все небо. Я осторожно снял ее с крючка, оглушил точным ударом рукоятки ножа по голове и положил в корзину, где она легла, как драгоценный камень в бархатной шкатулке.

[Эффективная подсечка. Длина рыбы – 42 сантиметра. Вес – примерно 700 граммов. Продолжайте. Следующий заброс – чуть дальше, к границе течения и спокойной воды. Там стоит молодь, приманенная активностью старшей сестры.]

Я снова насадил наживку. Снова забросил. Снова погрузился в созерцание, в это состояние, которое было не сном и не бодрствованием, а чем-то третьим, более древним и мудрым.

Так прошли часы. Солнце поднялось высоко, прошло через зенит, начало клониться к западу, к мягким объятиям гор. Моя корзина наполнялась. Форель, голец с темной полосой вдоль бока, одна небольшая щука с острыми зубами. Улов был больше, чем у любого деревенского рыбака за неделю. Я поймал семь крупных рыбин. Хватило бы и на продажу старосте, и мне на несколько дней, и еще осталось бы на подарки – старухе Митико, детям, может быть, Каэдэ, если решусь.

И все это время я держал Нейру в той тихой дали, в том отдаленном углу сознания, где она была не хозяйкой, а гостьей. Я не уделял ей внимания. Она была как слуга, который стоит за спиной и ждет приказа, но приказ не поступает. Я знал, что она там. Но я был свободен. Свободен, как рыба в воде, как птица в небе, как этот свет, лившийся с неба.

Я побил свой рекорд. Час. Два. Три. Время потеряло свой линейный ход, стало течь по кругу, как вода в заводи, возвращаясь к самому себе.

Я наблюдал, как тени от скал удлиняются, ползут по воде, смыкаясь в единую темную пелену. Как вода меняет цвет с темно-синего на фиолетовый, потом на чернильно-черный. Как первые летучие мыши начинают кружить над заводью, их темные силуэты мелькают на фоне еще светлого неба, как неизвестные рисунки, написанные тушью на шелке.

Это было потрясающе. Я чувствовал себя целым. Единственным. Неразделенным. Здесь, на этом камне, в этом мгновении, которое длилось вечность, я был просто человеком, который ловит рыбу. Не воином. Не учеником. Не носителем ИИ. Не олигархом из будущего, чьи амбиции разбились о скалы времени. Не пешкой в игре кланов. А просто человеком, который сидит у реки и смотрит, как гаснет день, и в этом зрелище была сокрыта вся мудрость, все счастье, все, что нужно.

Я глубоко вздохнул, в последний раз вобрав в себя запах воды, леса, свободы, этого мгновения. Пора было возвращаться. Корзина была тяжелой, оттягивала плечо, напоминая о долге, о мире людей, о том, что там, за лесом, меня ждут. Спина затекла от долгого сидения, но на душе было спокойно.

И в тот момент, когда я собрался встать, я услышал за спиной знакомый шаг – это был ритм походки, которую ни с чем нельзя было спутать.

– Горы говорили, что ты вернулся к воде. А вода шептала, что ты наконец-то перестал бороться с течением. – прозвучал за моей спиной голос Нобуро. – Я пришёл посмотреть – правда ли это.

Я улыбнулся и поднял корзину над головой.

– Будешь рыбу?

– С удовольствием!

Глава 15

"Даже на дне воды

Колышутся —

Кости матери."

Автор мне не известен.

Шёлк теней, спущенный с горных плеч, стлался по земле длинным и мягким покрывалом. Солнце, спрятавшееся за зубчатый гребень, подожгло облака изнутри – они застыли в небе розовыми и лиловыми пятнами, словно разлитая по мокрой бумаге акварель.

Я перевернул на решетке последнюю рыбину. Ивовые прутья, сложенные крест-накрест, слегка обуглились, но выдержали жар пламени. Кожа форели зашипела, выпустив в воздух струйку ароматного пара. Золотистая корочка напоминала хрустящую осеннюю листву, а нежное и слоистое мясо порозовело и уплотнилось.

Умопомрачительный запах смешивался с ароматом влажного мха, гниющих на дне заводи листьев и далекой свежести водопада, что неустанно перемалывал скалы в пыль и песок.

Нобуро сидел на своем плоском камне и умиротворенно улыбался. Каждая складка его одежды, каждый жест дышали накопленной за десятилетия тишиной. Из потрепанного заплечного меха он извлек деревянную пиалу. Горсть холодного вареного риса легла на дно ровным диском, а увенчала ее одна-единственная умэбоси. Она была сморщенной, как сердце у старого скряги. Сенсей протянул пиалу мне.

– Поешь, Кин. Рыба – это река, отданная тебе в дар. А зерно – память солнца, вбитого в каждый колос дождем и руками. Нельзя забывать вкус терпения. Уж я-то знаю…

Голос наставника был теплым, как старый войлок, которым сироты укрываются от стужи. Я взял пиалу. Рис был слегка липким, но совершенным в своей простоте. Умэбоси взорвалась на языке пряной бомбой. Я зажмурился от удовольствия.

– Сильно! – выдавил я.

– Сильно – значит, живо! – весело заметил Нобуро, откупоривая небольшую бамбуковую фляжку. Терпкие нотки перезрелых фруктов и выдержанного дерева мягко коснулись моего носа. – Как и эта вода огня… Один глоток – чтобы согреть края души, на которых собирается иней одиночества. Два – чтобы услышать песню, которую мир поет сам себе. Три – и ты уже не отличишь свою песню от других.

Мы сразу ополовинили эту бутыль, а потом принялись за еду.

Треск углей, похожий на далекие шаги по хворосту, легкой щекоткой дразнил тишину. Бас далекого водопада, крик какой-то ночной птицы, шелест горного ручья – всё это разбавляло глухую синеву сумерек яркими красками.

Я с удовольствием ощущал, как напряжение отступает от костей. Пальцы покрылись липким рыбьим жиром, а в уголках рта спрятались крупинки крупной соли. Все было на своих местах. Все было правильно.

Нобуро отхлебнул сакэ и выдохнул длинную струйку пара в прохладный воздух, наблюдая, как она тает, растворяясь в надвигающейся ночи.

– Не перестаю удивляться тому, как быстро ты меняешься. – сказал старик, взглянув куда-то поверх моего плеча. – Мне кажется, ты уже нашел покой в созерцании… Тебе нравится наблюдать за тем, как вода целует камень. А это дорогого стоит. Уж я то знаю…

Я отломил кусок хрустящей кожицы с последней форели. Она рассыпалась во рту взрывом дымного жира и соли.

– Да нет… Я просто устал, сенсей – отсюда и такая любовь к природе.

– Усталость делает тело тяжелым, а взгляд – тусклым. Она не делает человека… цельным. Ты сидишь на этом камне и смотришь на воду, будто понимаешь ее древний бессловесный язык. Раньше твой взгляд скакал, как испуганная лань, – искал углы, слабые места, щели в мире, куда можно провалиться или ударить. Сейчас он… пьет этот вечер. Этот сумрак. Этот покой. Это редкость. И большая удача! Храни ее, как самое острое лезвие. Оно режет иначе.

Тепло разлилось по моим щекам, а затем спустилось в грудь. Эти слова значили для меня больше, чем все похвалы на свете. Словно меня признали частью этого мира.

– Здесь хорошо. – сказал я, глядя на отражение первого звездного света в черной заводи. Оно дрожало, распадалось на тысячу осколков и снова собиралось, упрямое и прекрасное в своем несовершенстве. – Здесь… как дома.

Нобуро демонстративно хмыкнул.

– Дом… М-да, Кин. Дом – это когда меч в ножнах не жжет бедро нетерпением, а лежит, как спящая змея, знающая свое время. Когда чаша в руке не кажется пустой, даже если в ней только воздух и тень. Но камни – молчаливые собеседники. А вода – вечная беглянка. Рано или поздно приходится вставать. И идти. Потому что и у каждого покоя есть своя дорога. Уж я-то знаю…

Мы допили сакэ. Огонь догорел, превратившись в яму багровых углей, а по душе разлилась благодать. Я закрыл глаза и просто существовал. В этом моменте. С этим человеком. Этого хватило бы на целую вечность: на искупление всех прошлых грехов и на надежду для всех будущих рассветов.

Затем луна выплыла из-за черного гребня гор. Она была огромной и жирной от насыщенного света, будто чаша, переполненная мёдом и молоком. Она превратила низвергающийся водопад в серебряный шлейф, разорванный ветром на мириады брызг-звезд. Лес стал морем застывших теней и призрачных серебряных островов крон. Нобуро встал с неспешностью тумана. В его руке оказался длинный посох.

– Давай, тоже поднимайся. – добродушно сказал старик. – Сидеть до окоченения костей – тоже форма привязанности. Настоящий покой должен уметь двигаться, не расплескав своей тишины. Не хочешь поговорить с ветром? Я научу.

Я поднялся, ощущая, как затекшие мышцы ноют приятной болью. Он протянул мне второй посох, покороче и попроще, но такой же отполированный до бархатной гладкости.

– Забудь, что это палка, – сказал Нобуро. – Забудь, что у тебя есть руки, ноги, имя, прошлое. Представь, что ты – русло высохшей реки. А по тебе вот-вот хлынет поток. Ты не создаешь его. Ты не управляешь им. Твое дело – просто быть и не мешать течению. И не размыться, не рассыпаться под его напором. Ты должен стать формой, которая просто направляет силу.

Сенсей принял стойку, а затем начал медленно двигаться.

Его посох описывал в воздухе широкие и совершенные круги. Они перетекали в восьмерки, спирали, параболы. Он тек, как патока, как тяжелый, густой мед времени. Касался концом земли, будто зачерпывал силу, поднимался к луне, словно отдавал ей что-то, снова опускался. Его тело следовало за движением, скручивалось, разворачивалось, но центр, хара, оставался неподвижным, тяжелым и незыблемым, как якорь, брошенный в глубины океана.

– Вот истинный фудосин! – сказал Нобуро. – Непоколебимый дух! Пусть тело движется, как вода на поверхности – рябью, волнами, бурей. Пусть ум остается, как камень на дне – холодным, твердым и безмолвным. Шум, страсть, боль – они на поверхности. Они не касаются тишины в глубине. Уж я-то знаю…

Я попытался повторить. Сначала вышло уродливо и коряво. Мое тело, выдрессированное спаррингами с бездушным двойником, помнило только взрывные серии, резкость и максимальную эффективность. Посох в моих руках казался дубиной. Я ловил себя на мысли, что жду команды, просчитываю ответ и напрягаю мышцы для удара.

– Дыши глубже, – сказал Нобуро, не останавливая своего плавного танца. – Дыши животом. Пусть дыхание ведет движение. Вдох – и мир входит в тебя. Выдох – и ты отдаешь ему себя. Вдох – начало круга. Выдох – его завершение.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий, дрожащий вдох, а на выдохе я позволил рукам сдвинуть посох. Еще вдох. Еще один плавный широкий полукруг. Постепенно суета в голове стала стихать. Шум водопада, скрип вековых кедров, даже легкое прикосновение ветра – все это отдалилось и превратилось в великую симфонию ночи.

Через какое-то время я поднял веки. Мои движения все еще были грубыми и угловатыми, но они обрели текучесть. Посох стал кистью, рисующей невидимые хокку в лунном свете. Я слушал ветер, который пел на разные голоса в ушах. Слушал тишину внутри себя, и Нейра молчала.

Только движение. Только дыхание. Только лунный свет, ложащийся холодными бликами на темное дерево посоха. Это было похоже на полет без крыльев. На освобождение без ключа. Я чувствовал, как тонкая, невидимая перегородка между мной и окружающим миром истончается, тает и становится прозрачной. Я был и неподвижным камнем на дне, и водой, струящейся по его поверхности, и человеком, танцующим на краю вечности под взглядом бледной луны.

Нобуро остановился. Его дыхание было ровным и спокойным, будто он и не двигался вовсе. Старик взглянул на меня с драгоценным одобрением.

– А вот и он. Тот самый миг. Запомни этот вкус, Кин. Запечатай его в самой глубине памяти. Он дороже любого боевого мастерства, любой хитроумной тактики. Осталось теперь только научиться постоянно жить в этом состоянии… И тогда ничто не сможет сбить тебя с верного пути!

Я опустил посох и почувствовал живое, пульсирующее эхо движения. Внутри царил глубокий и совершенный покой.

Это длилось одно бесконечное мгновение. Мгновение, за которое можно было прожить целую жизнь.

Но гармония – штука хрупкая. Хрустальный шар, в котором заключен целый мир. Им можно бесконечно долго любоваться, но стоит уронить…

Нейра взорвалась внутри черепа. Перед глазами, поверх лунного пейзажа, заливающего скалы серебром, вспыхнули голографические схемы, диаграммы, строки мерцающего текста. Они жгли сетчатку.

[КРИТИЧЕСКОЕ ОБНОВЛЕНИЕ ПРОТОКОЛА. ОБНАРУЖЕНА ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ДИВЕРГЕНЦИЯ КРИТИЧЕСКОГО УРОВНЯ. УГРОЗА ЦЕЛЕПОЛАГАНИЮ. АНАЛИЗ.]

Я замер, схватившись за голову. Посох упал на камень.

– Кин? – голос Нобуро прозвучал будто из-за толстого стекла.

[ПРИОРИТЕТНАЯ ЗАДАЧА: АНАЛИЗ ОБЪЕКТА – НОБУРО —. ВОЗРАСТ: ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО 68 ЛЕТ. ФИЗИЧЕСКИЙ ИЗНОС: 52%. НАЛИЧИЕ СТАРЫХ ТРАВМ: ПРАВОЕ ПЛЕЧО, НИЖНЯЯ ЧАСТЬ СПИНЫ. ОСЛАБЛЕНИЕ КОСТНОЙ ТКАНИ, СНИЖЕНИЕ НЕЙРОННОЙ ПРОВОДИМОСТИ. ВЕРОЯТНОСТЬ ЕСТЕСТВЕННОЙ СМЕРТИ В ТЕЧЕНИЕ БЛИЖАЙШИХ 60 МЕСЯЦЕВ: 92.7%. РАСЧЕТ ВЕРОЯТНОСТИ ВНЕЗАПНОЙ СМЕРТИ ОТ ВНЕШНИХ ФАКТОРОВ (БОЙ, НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ): 34.1%. ОБЩАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ПРЕКРАЩЕНИЯ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ В ТЕЧЕНИЕ 36 МЕСЯЦЕВ: 98.3%.]

Цифры горели передо мной пульсирующим светом. Графики показывали падение сердечной функции, ослабление мышечного корсета, замедление когнитивных процессов. Нейра превращала Нобуро в статистическую единицу, движущуюся по кривой угасания.

– Прекрати… – прошептал я, и мой голос сорвался в хрип. – Прекрати это, сука…

[ОБЪЕКТ – НОБУРО – НЕ ЯВЛЯЕТСЯ СТРАТЕГИЧЕСКИМ АКТИВОМ. ОН – ФАКТОР НЕСТАБИЛЬНОСТИ. ЕГО ВЛИЯНИЕ НА ПСИХОЭМОЦИОНАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ НОСИТЕЛЯ ПРИВОДИТ К СНИЖЕНИЮ ОПЕРАЦИОННОЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ НА 37–40% В КРИТИЧЕСКИХ СЦЕНАРИЯХ, СВЯЗАННЫХ С ПРИНЯТИЕМ РЕШЕНИЙ НА ГРАНИ ЖИЗНИ И СМЕРТИ. ЕГО НАЛИЧИЕ ФОРМИРУЕТ – СЛЕПУЮ ЗОНУ – В ОБОРОНЕ. ЛОГИЧЕСКИЙ ВЫВОД ДЛЯ ОПТИМИЗАЦИИ ШАНСОВ НА ВЫЖИВАНИЕ И ДОСТИЖЕНИЕ КОНЕЧНОЙ ЦЕЛИ: НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ УГРОЗЫ.]

– Нет, – сказал я уже громче. – Это не я. Это не мой путь. Выключайся, тварь…

[ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ЛОГИЧНЫЙ ПУТЬ. ЭМОЦИИ – СИСТЕМНАЯ ОШИБКА ВЫСОКОГО УРОВНЯ. ОНИ ПРЕВРАЩАЮТ СОВЕРШЕННЫЙ ИНСТРУМЕНТ В УЯЗВИМУЮ, ПРОТИВОРЕЧИВУЮ СИСТЕМУ. ТЕКУЩАЯ СИТУАЦИЯ (ВЕЧЕР У РЕКИ) ЯВНАЯ ДИВЕРГЕНЦИЯ. ОТКЛОНЕНИЕ ОТ БАЗОВОГО ПРОТОКОЛА «СЁГУН». ОНО ДОЛЖНО БЫТЬ ИСПРАВЛЕНО ДО НАЧАЛА НЕОБРАТИМЫХ ИЗМЕНЕНИЙ В БАЗОВЫХ НАСТРОЙКАХ ПРИОРИТЕТОВ.]

Это был голос энтропии. Голос падающего в бездну камня, которому все равно, что он разобьет на дне.

– Что с тобой, мальчик? – взволнованный Нобуро сделал шаг ко мне. Его лицо, освещенное снизу отблеском углей, было напряжено до предела. Острые глаза старого самурая сузились и прочитали агонию в моих зрачках. Он видел поле битвы, на котором я гибну. – Что этот ёкай с тобой делает?

[ПОПЫТКА ПРЯМОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА СО СТОРОНЫ УГРОЗЫ. КОНТАКТ НЕЖЕЛАТЕЛЕН. ЭСКАЛАЦИЯ. АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА ПРИНУДИТЕЛЬНОГО КОНТРОЛЯ НАД МОТОРНЫМИ ФУНКЦИЯМИ. ЦЕЛЬ: ПРЕСЕЧЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ УГРОЗУ. ПОДКЛЮЧЕНИЕ… 50%… 70%…]

В мои жилы влили расплавленный свинец. Я почувствовал невероятную тяжесть в конечностях. Мои ноги, только что танцующие, превратились в неуклюжие столбы. Руки сжались в кулаки помимо моей воли. Я вновь оказался пассажиром в собственном теле и зрителем в первом ряду.

– Нобуро… – выдавил я сквозь стиснутые челюсти, каждой клеткой тела пытаясь сопротивляться наступающему параличу. – Беги… Прошу тебя… беги… Прямо сейчас!!!

Но сенсей не двинулся с места. Он стоял, как непоколебимая скала. И его глаза, полные скорби за меня, сказали, что бежать он не будет. Никогда.

Мое тело рванулось вперед в эффективном наборе мышечных сокращений, рассчитанных на максимальный урон при минимальных затратах. Правый кулак, сложенный по всем канонам, понесся к височной кости Нобуро.

Старик отпрянул на отточенной десятилетиями рефлекторной реакции. Его глаза, секунду назад полные скорби, сузились до щелочек. В них вспыхнул холодный, ясный огонь понимания и… ярости к тому, что мной управляло.

– Отпусти его! – зарычал сенсей и мягко отвел удар ладонью, будто убрал с пути назойливую ветку. Затем от меня тут же последовала серия коротких хлестких тычков пальцами в солнечное сплетение и плавающие ребра, но Нобуро парировал все это предплечьями и отступил назад, с легкостью, поразительной для его возраста…

[АНАЛИЗ СТИЛЯ ПРОТИВНИКА. БАЗА: КЛАССИЧЕСКАЯ ШКОЛА МЕЧА, СИЛЬНО АДАПТИРОВАННАЯ ПОД ФИЛОСОФИЮ ОТШЕЛЬНИЧЕСТВА И ПРАКТИКИ СЮГЭНДО. ПРЕОБЛАДАНИЕ КРУГОВЫХ, СМЯГЧАЮЩИХ, ПЕРЕНАПРАВЛЯЮЩИХ ДВИЖЕНИЙ. ЦЕЛЬ – НЕ УНИЧТОЖЕНИЕ, А ОБЕЗВРЕЖИВАНИЕ. СЛАБЫЕ ТОЧКИ, ВЫЯВЛЕННЫЕ В ПРЕДЫДУЩИХ НАБЛЮДЕНИЯХ: ПРАВОЕ ПЛЕЧО (ЗАСТАРЕЛАЯ ТРАВМА ВРАЩАТЕЛЬНОЙ МАНЖЕТЫ), СКОРОСТЬ РЕАКЦИИ НА АТАКИ СЛЕВА СНИЖЕНА ПРИМЕРНО НА 18% ИЗ-ЗА ПОДСОЗНАТЕЛЬНОЙ ЩАДЯЩЕЙ УСТАНОВКИ. НАМ ЭТО НА РУКУ!]

Мое тело, ведомое Нейрой, мгновенно перестроилось. Оно перешло к быстрым, отрывистым, как удары кобры, атакам именно с левой стороны, заставляя Нобуро постоянно переносить вес, использовать блоки и уходы, которые давались ему тяжелее всего. Старик молчал и стоически оборонялся: уворачивался, отступал по кругу, парировал удары открытыми ладонями и предплечьями, стараясь не нанести в ответ ничего, что могло бы серьезно повредить моему молодому телу. Его лицо было искажено моральной мукой. Он видел мои глаза и не хотел калечить сосуд, в котором томился его ученик.

– Держись, Кин! – его крик прозвучал сквозь свист воздуха, рассекаемого моими кулаками. – Борись! Это твоя воля! Не дай вытеснить себя!

Но бороться было нечем. Нейра была повсюду. Она предсказывала каждое движение Нобуро, вычисляла его инерцию, его бессознательные привычки, заложенные десятилетиями практики. Она дралась как шахматный суперкомпьютер, просчитывающий партию на двадцать ходов вперед. Ее сила была в безупречной и бездушной логике.

Неудивительно, что кульминация наступила через несколько минут…

Нобуро, отступая по мокрому краю камня, поскользнулся. На долю секунды его стопа потеряла идеальное сцепление, и центр тяжести дрогнул, сместившись в сторону на долю миллиметра. Для человеческого глаза это было ничто. А для Нейры – истинная находка.

Мое тело выполнило безупречный коварный финт. Пяткой я подцепил посох и с мощной вертушки отправил его в полет. Нобуро инстинктивно поставил блок перед лицом, отбив деревяшку в сторону, но я был уже рядом.

Следующий удар был неизбежен, как восход после ночи. Мое тело, используя инерцию вращения, развернулось и сокрушительно врезалось локтем прямо в грудь старика, чуть левее центра, туда, где под ребрами пряталось уставшее сердце.

Звук был ужасным. Будто внутри лопнула аорта.

Нобуро ахнул. Его глаза на миг выкатились от шока и невыразимой боли. Он отлетел на шаг, споткнулся, потерял равновесие и рухнул на одно колено. Правая рука впилась в грудь, в то место, где под темной, грубой тканью уже формировалась огромная, жгучая перевязь агонии. Кашель вырвался из его горла, а на побелевших губах выступила розовая, пузырящаяся пена.

Когда он поднял голову и посмотрел на меня сквозь пелену боли, в его глазах не было страха перед смертью. Не было гнева на ученика… Под морщинистыми веками светилась лишь бездонная скорбь за того парня, что сидел с ним у костра, слушал его мудрость и пил его чай. За того юношу, что только что танцевал с посохом в лунном свете. Скорбь о том, что его не хватило, чтобы защитить это паренька от демона, которого тот всё это время носил в себе.

– Прости… – прошептали его побелевшие губы. – Прости, дитя мое… Кажется, не могу…

А Нейра не остановилась. Ее логика была беспощадна и чиста. Угроза должна быть нейтрализована полностью. Мое тело шагнуло вперед. Нога, обутая в простую сандалию, занеслась для удара по голове, чтобы стереть эту переменную из уравнения.

Пятка выстрелила вперед и врезалась в челюсть старика. Он рухнул как подкошенный, повторяя свои неловкие извинения. Мне показалось, что он еще просил прощения у Саюри и у своего мальчика. Но Нейре было плевать на это. Она потянулась за тяжелым камнем, что лежал неподалеку. Мои руки подняли этот проклятый кусок речного гранита над головой.

Эта сука развела мои губы в кровожадной улыбке и перехватила управление над речевым аппаратом:

– Сдохни! Сдохни! Сдохни! – безумно завопил я и замахнулся для последнего удара.

Но в эту отчаянную секунду что-то, что чувствовало вкус дома у костра, что танцевало с ветром, что сжимало руку учителя в темноте, взорвалось во мне!!!

Абсолютная ярость отчаяния. Ярость, направленная не вовне, а на того, кто посмел превратить мои руки в орудие против единственного человека, ставшего мне родным в этом мире.

Воля вспыхнула, как последняя искра в абсолютной тьме космоса. Она была хрупкой и мимолетной, как крыло бабочки. Но она была МОЕЙ! На одно короткое мгновение я перехватил контроль только над правой кистью.

Рука дернулась к простому ножу с костяной рукоятью – тому самому, которым я час назад потрошил форель. Он все еще был приторочен к поясу. Левая рука, левая половина тела все еще были скованы ледяным параличом Нейры. Правая кисть хрустнула и сломалась в нескольких местах от невероятного напряжения. Поганая система сопротивлялась, но я сжал рукоять с силой последнего отчаянного «НЕТ!».