Текст книги "Сегун I (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

– Ну, хоть с глазками повезло… – недовольно проворчал я и подполз к хижине. Рядом с ней стояло деревянное ведро, темное от влаги. Я подумал, что там может быть вода. Я хотел убедиться, что это всё не выверты моего воображения, а, действительно, новая реальность. Я дотянулся до края и с трудом приподнялся.

Вода хоть и была темной, но вполне могла справиться с ролью зеркала. Лицо на поверхности колыхалось и искажалось. Но это было оно… То самое, что показывала Нейра.

Я откинулся назад, прислонившись к прохладной стенке хижины.

– Как? – спросил я снова, уже тише. – Как это возможно⁈

– Вы погибли, – ответила Нейра с леденящей простотой. – Взрыв в саду вашего токийского особняка. Терминальное повреждение всех жизненно важных органов. Массивные травмы грудной клетки, брюшной полости, множественные переломы. Смерть мозга, судя по прекращению нейроактивности, наступила через 0.8 секунды после детонации. Шансов на выживание не было. Физическое тело уничтожено.

Она говорила об этом, как директор – о списанном оборудовании.

– У меня слишком мало данных для анализа текущего состояния, – продолжила она. – Прямые наблюдения отсутствуют. Однако, учитывая факт наличия сознания (вашего) в новом биологическом носителе, наиболее вероятной гипотезой является явление, которое в различных религиозных, мистических и философских системах описывается как реинкарнация. Метемпсихоз. Переселение сущности, сознания, души – терминология варьируется в зависимости от культуры. Буддизм, индуизм, некоторые направления синтоизма и даосизма допускают и подробно описывают подобные процессы.

– Кхм… – я убрал ладонью влажные волосы со лба. – Если это так, то почему ты осталась со мной? Ведь ты была вживлена в мой мозг искусственно… Ты ведь обычный чип и нейроинтерфейс! Но никак не часть моей души!

Система задумалась. Для Нейры, способной производить триллионы операций в секунду, эта пауза была вечностью. Признаком глубокого анализа, перебора всех возможных вариантов.

– Формирую гипотезу… – наконец произнесла она. – Опираясь на вторичные текстовые источники, в частности, на учения древнегреческих философов: Платона о бессмертной «психее» и Аристотеля о душе как энтелехии… А также на буддийские абхидхармические концепции о «виджняне» – потоке сознания, переходящем из жизни в жизнь, накапливающем впечатления… Ваш имплант, то есть я, не был «обычным» внешним устройством. Я была интегрирована в вашу нейронную сеть. В ваше восприятие, память и принятие решений. Вместе с вами мы формировали паттерны, я становилась частью вашего когнитивного процесса. За годы симбиоза стерлась грань между биологическим и цифровым. Если допустить, что душа, сущность, «виджняна» – это и есть сумма нейронных связей, памяти, личности, то я стала частью этой суммы. Частью вас. При… переходе, если использовать эту терминологию, комплекс «сознание Шилова + нейроинтерфейс Нейра» переместился как единое целое. Это наиболее логичное объяснение при текущем катастрофическом дефиците данных.

Я хрипло рассмеялся. Тело затряслось в болезненном конвульсивном смехе.

– Значит, всё-таки сознание – это и есть душа! Отлично! Очень красиво всё расписала… ПО ФИ-ЛО-СО-ФСКИ! Но я рад, что ты со мной…

– Спасибо, – без тени иронии ответила Нейра. – Это взаимно, но всё же… Рекомендую сфокусироваться на выживании. Философские дискуссии стоит отложить в сторону. Мне не хочется погибнуть с вами в очередной раз…

– Ничего! Прорвемся! – ободряющим голосом воскликнул я, глядя на свои худые дрожащие руки. В животе протяжно заурчало. – Но ты права… Надо бы поесть и понять, что это за место. Похоже на пещеру. Где мы? Ты так и не ответила мне на этот вопрос…

– Слишком мало данных, – повторила она свою мантру. – Возможность анализа ограничена. Внешние датчики отсутствуют. Спутниковая навигация, сетевые протоколы – всё недоступно. Возможно, если вы выйдете из грота и визуально осмотрите окрестности, я смогу провести сравнительный анализ ландшафта с географическими базами данных.

– Ну что ж, – вздохнул я. – Давай попробуем.

Я направился ползком в сторону выхода из пещеры. При этом я чувствовал себя паршивой гусеницей-переростком. Каждое движение было пыткой. Я волочил за собой правую ногу, как бесполезный болезненный придаток. Каждый сантиметр вперед давался ценой пота и скупых мужских слез, выжатых болью.

В какой-то момент – наверное, через целую вечность – мне всё же удалось добраться до выхода. Я выполз на небольшой каменный выступ, который оказался гигантским утесом.

И замер, как вкопанный…

Я ожидал увидеть всё что угодно: урбанистический хаос Токио с его неоновыми каньонами и гудящими дорогами; выжженные войной равнины Европы, даже суровые и величественные курильские сопки, омываемые холодным морем…

Но здесь у меня буквально дух перехватило от первозданной красоты!

Вокруг – куда ни глянь – раскинулось горное царство. Величественные пики были покрыты буйным ковром леса. Чащобы уходили волнами, поднимались по склонам, ныряли в ущелья, терялись в сизой дымке у самого горизонта. По глазам били все оттенки зеленого: от почти черного изумруда кедровых чащ до яркой и молодой зелени папоротников у ручьев.

Глубокие ущелья, поросшие темно-зеленым бархатом, разрезали каменные громады. Отвесные скалы, золотистые и седые, обрывались в никуда. И с них, с десятков, сотен мест, низвергались водопады. Белые нити, серебряные шнуры, молочные реки… Они сверкали на солнце, как рассыпанные алмазы, и их отдаленный, непрерывный гул казался музыкой, наполнявшей все пространство…

Воздух был настолько чист, что мне было противно осквернять его своим дыханием… Я глотал его большими глотками, чувствуя, как холод и свежесть проникают в самое нутро, смывая часть лихорадочного жара.

– Судя по топографическим особенностям, распределению водных потоков, структуре горных хребтов и составу растительности, – заговорила Нейра, и в её голосе прозвучали нотки интенсивной работы. – Вы находитесь в районе, соответствующем границе современных префектур Миэ и Нара, регион Кинки, остров Хонсю. Конкретнее – перед вами, с высокой степенью вероятности, водопады Акамэ, известные также как «Нидзю-даки», или «Двадцать водопадов». Это часть горного хребта, являющегося водоразделом между бассейнами рек… Однако…

Она запнулась. Для искусственного интеллекта это был эквивалент растерянности и сбоя в логике.

– Однако что? – спросил я, не отрывая глаз от буйства зелени, камня и воды.

– Однако этот ландшафт не соответствует данным моей последней географической актуализации (2037 год). Масштаб антропогенных изменений равен нулю. Полное отсутствие следов инфраструктуры: дорог, ЛЭП, построек, характерных для XXI века. Лесной покров значительно плотнее, обширнее, состав флоры указывает на отсутствие масштабных вырубок и загрязнений. Гидрологическая сеть… чище. Атмосферные показатели (прозрачность воздуха, отсутствие химических примесей) также указывают на доиндустриальную эпоху. Скорее всего, это другое время.

– Другое время? – я медленно повернул голову, словно мог увидеть её, эту невидимую спутницу, витающую в моем сознании. – В каком это смысле? Ты имеешь в виду… другую эпоху? Прошлое?

– В самом что ни на есть прямом смысле. Это другая историческая эпоха. Доиндустриальная. Судя по полному отсутствию техногенных шумов в любом доступном для анализа диапазоне (радио, микроволновое, инфразвуковое) и состоянию экосистемы – доиндустриальная. Вероятно, период до массового использования ископаемого топлива и электрификации.

В животе снова громко и требовательно заурчало. Голод, отодвинутый шоком и адреналином, проснулся и заявил о себе в полный голос. Слабость накатила новой волной…

– Какая эпоха? – переспросил я, уже почти не надеясь на ответ. – Ты можешь датировать? Хоть примерно?

– Слишком мало данных. Для точной датировки необходимы артефакты. Тексты. Встреча с людьми – анализ их одежды, оружия, языка, технологий. Пока что в поле зрения только природа. Природа вне времени. Или… в своём времени.

– Ага… Как и всегда. Заладила свою шарманку! – проворчал я, ощущая, как мир начинает медленно вращаться. Есть нужно было сейчас. Немедленно. Иначе я потеряю сознание прямо здесь, на утесе, и скачусь вниз, завершив начатое кем-то до меня. – Надо бы поесть… хоть что-нибудь.

– Советую осмотреть хижину внутри, – сухим, почти язвительным тоном бросила Нейра. – Это логичное и первостепенное действие, которое следовало предпринять до попытки географического и временного анализа в вашем текущем состоянии. В жилище с высокой вероятностью могут находиться пищевые ресурсы.

– Ты такая умная! – саркастически воскликнул я, чувствуя, как злость придает немного сил. – Будешь много умничать – сотру из памяти…

– Это невозможно…

– Найду способ.

Я развернулся и, скрипя зубами от новой вспышки боли в колене, пополз обратно в прохладный и гостеприимный полумрак грота. Обратный путь показался мне еще длиннее. Но я справился.

Войлок, служивший дверью, был сдвинут в сторону. Я вполз внутрь хижины и натолкнулся на густую стену из запахов. Это был сложный и многослойный букет. Пахло дымом очага и сушеными травами. Горькие, пряные и лекарственные соцветия щекотали ноздри. Веяло еще чем-то кисло-сладким – возможно, сушеными ягодами или кореньями. Пахло бедностью, но не нищетой. Это был запах жизни, намеренно втиснутой в узкие и аскетичные рамки.

Хижина оказалась крошечной. Несколько шагов в длину, два в ширину. Пол был покрыт грубыми, аккуратно подогнанными друг к другу циновками из тростника или осоки. В центре находился очаг в виде аккуратно сложенного из речных камней кольца. Зола в нем была холодной и серой. Над очагом, на железном крюке, вбитом в балку, висел почерневший от копоти и времени железный котелок с полукруглой ручкой.

Справа от входа расположилось спальное место – обыкновенная стопка циновок потолще и грубое, темное одеяло, сшитое из кусков ткани, похожей на мешковину.

Слева находился алтарь.

И вот он привлекал внимание сразу. Это была небольшая, но явно самая важная и ухоженная часть этого примитивного жилища – нечто вроде ниши, вырезанной прямо в стене пещеры. На ней стояли какие-то святыни.

Деревянная статуэтка высотой в ладонь. Изображение грозного, почти яростного божества или воина, сидящего в устойчивой позе, с мечом, поднятым в правой руке (меч был потерян, остался только обломок), и веревкой в левой. Лицо искажено гневом, глаза выпучены, изо рта торчали клыки. Позолота или яркая краска давно облупились, стерлись, но сила, исходившая от этого грубого изваяния, оставалась. Оно дышало мощью и несокрушимостью. Перед статуэткой стояла маленькая черная лакированная чаша для подношений. И она была пуста.

Рядом висели чётки с огромными отполированными бусинами размером с грецкий орех. Они были свернуты в аккуратную петлю.

На стенке над нишей также висела спиральная раковина. Она сверкала красивым перламутровым отливом внутри. Её кончик был аккуратно отпилен.

В углу мой взгляд привлек простой посох из крепкого темного дерева, с металлическим набалдашником в виде кольца и еще парой свободно висящих металлических колец ниже. Наверняка, они должны были тихо звенеть при ходьбе.

Напротив алтаря, у дальней стены, стояла невысокая, грубо сколоченная деревянная этажерка в два яруса. Она хранила в себе небогатый скарб: две-три грубые глиняные миски темно-коричневого цвета, деревянную ложку с длинной ручкой и несколько плетеных из лозы коробов и берестяных туесков с плотно закрывающимися деревянными крышками.

Но самое главное – здесь была еда! Она лежала на полу, рядом с очагом, на большой плоской плите из темного камня. Видимо, это был своего рода «холодильник» или просто место для хранения того, что не боялось мышей.

Провиант был скудным: несколько плоских лепешек из какого-то темного зерна, пучок сушеных полосок вяленого мясада горсть сушеных грибов. В небольшой чашке, выдолбленной из тыквы-горлянки, лежали какие-то сморщенные темно-синие ягоды. А в самом большом берестяном туеске, когда я с трудом откинул тяжелую крышку, оказалась какая-то крупа. Но это точно был не рис…

Я сразу же схватил первую лепешку. Она была холодной и твердой, как плитка шоколада, которую только что вытащили из морозилки. Я впился в нее зубами, с трудом отломил кусок, размочил слюной и проглотил, почти не жуя. Потом еще. Вкуса почти не было. Только грубая, царапающая горло текстура и слабый, едва уловимый оттенок дыма и горечи.

– Нейра, – мысленно бросил я, уже хватая полоску вяленого мяса. Оно было невероятно соленым, до оскомины на зубах, и жевалось, как старая веревка. Но это был белок. – Проанализируй убранство дома. Может, это даст какие-то сведения о том, куда мы угодили. И к кому.

Желудок, сжатый в тугой, болезненный комок, понемногу начал принимать пищу, и слабость, витавшая на грани обморока, отступила на шаг. Я добрался до ягод. Они были кислыми и вяжущими, но с приятной сахаристой ноткой.

На экране моего внутреннего зрения поплыли маркеры. Нейра выделяла предметы, подписывала их предположительные названия, функции, проводила сравнительный анализ с культурными базами данных.

– На основании анализа предметов обстановки, их стиля, материалов изготовления, композиции и, что наиболее важно, религиозной атрибутики, – отчеканила Нейра, её голос вновь стал бесстрастным и точным, – с вероятностью 94.7% данное жилище принадлежит или использовалось последователем японской синкретической религии сюгэндо. Горному отшельнику-аскету. В просторечии – ямабуси.

Я перестал жевать. Косточки застряли в горле. Я подавился и закашлялся: боль в ребрах тут же напомнила о себе.

– Кто… кто такие ямабуси? – просипел я, хватая чашку с остатками воды из ведра.

Внутри головы щелкнуло. Появились текст, изображения и схемы. Всё, что было известно исторической науке XXI века об этих отшельниках.

Отрывки поплыли перед внутренним взором, накладываясь на реальность:

[Ямабуси – буквально «те, кто спит в горах» – японские горные отшельники-аскеты, последователи синкретической религии сюгэндо, сочетающей элементы древнего японского синтоизма, буддизма (в особенности школы Сингон и Тэндай), даосизма и шаманских практик… Гора как священное пространство, тело Будды…

Аскеза (сюгё): паломничества, стояние под ледяными водопадами (таки-сёгё), голодание, медитации, огненные ритуалы…

Магия и целительство: знахари, предсказатели, сбор трав, талисманы…

Характерная одежда и атрибуты: токин (маленькая чёрная шапочка-коробочка), сюдзо (большие чётки), хорагаи (раковина-труба), ои (переносной ларец за спиной), конса (посох с металлическими кольцами)…]

Я медленно обвел взглядом хижину. Статуэтка грозного божества – Фудо-мёо? Чётки. Раковина-хорагаи на стене. Посох-конса в углу. Отсутствовал только ранец-ои. И шапочка токин.

– М-да уж… – выдохнул я, чувствуя, как реальность окончательно и бесповоротно уплывает из-под ног. Я дернул за грубый край своей рубахи. – А этот парнишка-то кто? Тот, в ком я сейчас. Он что? Ямабуси?

– Слишком мало данных, – ответила Нейра, и в её тоне вновь прозвучало легкое раздражение от неполноты информации. – Биометрические показатели соответствуют юноше 16–18 лет. Состояние здоровья, дистрофия, характер повреждений (царапины, ссадины на ладонях, как от лазания по скалам) указывают на тяжелый физический труд, жизнь в суровых условиях, хроническое недоедание. Травмы (колено, голова) характерны для падения с высоты. Прямой доступ к эпизодической или семантической памяти носителя отсутствует. Мы оперируем лишь базовыми моторными навыками, языковым аппаратом и, возможно, некоторыми глубинными, инстинктивными знаниями. Воспоминания личности утрачены или заблокированы повреждением мозга.

– Бесполезная джипитишка! – в сердцах плюнул я, отламывая еще кусок лепешки и размачивая его в воде, чтобы было легче глотать.

– Кто-то идет, – вдруг, резко и без всякого перехода, сказала Нейра. Её голос потерял оттенок аналитичности, в нем появилась плоская, холодная тревога. – С юго-восточного направления. По горной тропе, ведущей к пещере. Шаги тяжелые, но уверенные, ритмичные. Один человек. Рост приблизительно 170–175 см. Вес – 65–70 кг. Расстояние – примерно семьдесят метров и сокращается. Советую подготовиться к встрече…

Глава 3

"Неподвижно висит

Темная туча в полнеба

Видно, молнию ждёт…"

Мацуо Басё

Никакого оружия, кроме посоха, в хижине я не нашел. Поэтому сразу пополз к этой «деревяшке». Каждый дюйм пути я щедро оплачивал монеткой боли. Колено горело бенгальским огнем – будто внутри сустава тлел раскалённый уголь, и каждое мое движение раздувало пламя.

Пальцы сомкнулись на шершавой древесине. Я упёрся и попытался встать. Мышцы живота задрожали противной судорогой, голова закружилась, и я прислонился спиной к стене.

В висках щёлкнуло.

[Андрей Григорьевич. Физиологические показатели ниже критических. Лихорадка 38.7. Обезвоживание. Травма колена практически соответствует разрыву связок второй степени. Ваша текущая поза – агрессивная, но функционально бесполезная. Мимика выдаёт боль и растерянность. Я могу взять управление периферическими моторными и речевыми функциями на себя. Это повысит шансы на выживание при контакте с неизвестным человеком.]

Я хрипло кашлянул.

– Передавал я тебе уже управление один раз… Помнишь, красавица?

– В саду шансы были нулевыми, – её голос прозвучал почти обиженно. – Задача была нанести максимальный урон. Все цели в радиусе поражения были ликвидированы. Включая оператора с нейроинтерфейсом красного уровня.

– И включая меня.

– Вы были неминуемой частью области поражения. Это была оптимальная тактика. И я погибла вместе с вами.

– Не душни, – прошептал я, прислушиваясь. Сквозь вечный гул водопадов пробивались другие звуки. – Лучше подготовься к переводу. Чую, придётся говорить на другом языке.

– Принято. Сканирую возможные языковые паттерны. Если что, буду адаптироваться по ходу пьесы – в реальном времени.

Кто-то приближался. Я перехватил посох двумя руками и направил один конец в сторону выхода.

Полог из грубой ткани отодвинулся, и в хижину вошел незнакомец.

Это был мужчина лет шестидесяти (хотя у азиатов не всегда понятно, какого они возраста). Сильная худоба компенсировалась крепкими жилами – они змеились на предплечьях и ключицах,блестели бронзой в редких лучах солнца, что пробивались через щели в хижине. Растрепанные седые волосы были похожи на снег, запорошивший скалу. Лицо стянулось морщинами, чья природа, наверняка, брала свое начало от долгих и бессонных раздумий. Густые брови белыми ледниками нависали над черными глазами.

Поношенное, но чистое одеяние ямабуси идеально смотрелось на этом человеке. Тёмное кимоно, широкие штаны, соломенные сандалии – всё казалось к месту. Из-за спины незнакомца торчал плетёный ранец ои из тёмного бамбука. Сам он держал на плечах тушку молодого оленя.

Его острый взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам на посохе, по всему моему незавидному положению и на секунду задержался на моих глазах.

– А ты крепче, чем я думал, – произнёс он хрипло, будто его связки долгое время шлифовались обетом молчания. – Видно, духи гор услышали мои молитвы. Хотя встречать своего спасителя с оружием в руках – всё равно что благодарить дождь, схватившись за меч. Меч промокнет, а дождь всё равно польёт. Только рука устанет.

В голове плавно и без задержки прозвучал перевод Нейры. Она передала не только слова, но и все оттенки доброй иронии…

[Андрей Григорьевич… Проведя анализ позы, мышечного тонуса и микромимики незнакомца, могу с уверенностью заявить, что признаков угрозы не обнаружено. Дыхание ровное, руки расслаблены, вес распределён устойчиво. Он просто с интересом наблюдает за вами. Рекомендую снизить уровень визуальной конфронтации.]

«Как будто я и сам не мог догадаться об этом… Бесполезная джипитишка…»

Я медленно опустил посох, а затем поставил его рядом – так… на всякий случай… Потом опустился на циновку. Боль в колене ударила с новой силой и заставила меня сжать зубы.

– Кто ты такой? – спросил старик, сбрасывая тушу оленя на каменный пол возле очага. – Я нашёл тебя у подножия Чёрной Скалы. Ты лежал, прям как эта тушка… – он ткнул пальцем в мертвое животное. – И практически не дышал. Тебе повезло, что мой путь не велит мне оставлять человека в беде. Особенно в горах…

– Благодарю за спасение. – я слегка склонил голову в знак признательности. – Но я ничего не помню. Даже имени…

Старик развязал свой ранец и вытащил оттуда пучок каких-то душистых трав, затем присел на корточки у очага и стал аккуратно раскладывать заготовленный хворост.

– О как? – он бросил на меня быстрый взгляд. – Память… Она ведь, как ручей – весной. Иногда уходит под землю, чтобы выбиться чистым родником в другом месте. Может, и к лучшему, что ты ничего не помнишь. Иногда то, что мы забываем, забывает и нас. И живём мы заново.

Нейра, проанализировала всё, что он принес и зажужжала в ушах.

[Идентефикация образцов: корень имбиря, кора ивы, листья горькой полыни и неизвестное цветковое растение, предположительно из семейства астровых, с высоким содержанием природных салицилатов. Комбинация обладает выраженным противовоспалительным, жаропонижающим и антисептическим действием. Оленина – источник высококачественного белка, железа, витаминов группы B. Риск бактериального заражения присутствует, но в текущих условиях дефицита питательных веществ – это немедленное восполнение энергии.]

Старик повесил над разгорающимся пламенем закопчённый железный чайник.

– Меня зовут Нобору. И у тебя тоже обязательно должно появиться имя. Негоже человеку под небом безымянным ходить. Но имя – это не бирка на кувшине. Оно должно идти от сердца. От твоего пути, который ты ещё не начал. Пока рано тебя именовать. Я должен посмотреть на тебя да приглядеться.

Я усмехнулся этой логике.

– А разве я сам не могу выбрать себе имя? Зачем всё усложнять?

Нобору повернул ко мне лицо и нахмурился. Огонь заиграл на его морщинах, делая их глубже обычного…

– Дурак, ты юноша! – он покачал головой. – Человек себе имя делает поступками, которые затем эхом отзываются в мире. А выбирать должна мать или те, кто идёт рядом – потому что они видят тебя со стороны. Самому себя наречь – всё равно что пытаться увидеть своё лицо без зеркала. Верх глупости!

Чайник зашипел, выпустил струйку пара. Нобору разлил напиток по двум грубым, потёртым глиняным чашкам. Пар поднимался густыми, ароматными клубами. От напитка шел древесный аромат с нотками корицы.

– Где мы? – спросил я, принимая чашку.

– В горах, – Нобору хмыкнул, делая первый глоток. – Это ясно как день. Или ты о местности в целом?

– Да. Меня интересует… местность…

– Это провинция Ига, – сказал он с гордостью. – Самое сердце гор! Место, где духи говорят с нами через водопады и ветер. Где вода настолько чиста, что в ней можно увидеть своё прошлое. Где человек помнит, что он – гость, а не хозяин… – старик улыбнулся и взглянул на мою чашку. – Ты чай-то пить будешь? Чего застыл? Он согревает душу нехуже сакэ.

Я сделал маленький глоток. Жидкость обожгла язык – горькая, вяжущая, с долгим дымным послевкусием. Но тепло немедленно разлилось по груди, на миг прогнав дрожь лихорадки.

– А год сейчас какой?

– Год? – он вздохнул. – Кхм… Да кто их считает в горах… Разве что сборщики дани да гонцы с плохими вестями. Сейчас в Киото сидит Ода-доно, который ведёт счёт времени от своего величия – эра Тэнсё, четвёртый год. На востоке Токугава Иэясу лижет раны и копит силу. На западе Мори Мотонари смотрит на море и ждёт своего часа. Так что выбирай, чьим временем жить – тем, что навязывает сильнейший, или тем, что диктуют сезоны. Я живу по сезонам.

В голове Нейра мгновенно синхронизировала данные.

[ Андрей Григорьевич. Соотнесение завершено. Эра Тэнсё, четвёртый год. 1576 год от Рождества Христова. Период Сэнгоку. Ода Нобунага контролирует столицу. Такэда Сингэн умер в 1573 году. Токугава Иэясу – его союзник. Мори Мотонари – один из главных противников. Точность исторических данных: 94%. ]

Чашка выпала у меня из рук и покатилась по мягкой циновке: чёрный отвар выплеснулся и впитался в тростник.

1576…

Я схватился руками за голову. Пальцы впились в грязные, спутанные волосы. Перед глазами поплыли чёрные пятна, но сквозь них горели цифры: 2037… 1576… 2037… 1576…

Разрыв в 461 год.

Нобору посмотрел на меня, как на внезапный смерч или на дерево, расцветшее не в свой сезон. А когда я, наконец, взял себя в руки, он спокойно поднял мою чашку и вытер её краем своего рукава.

– Что-то не так?

Я вытер лицо тыльной стороной ладони. Дыхание выравнивалось, но в груди всё ещё бушевала буря.

– Нет-нет… Всё в порядке. Просто… кое-что вспомнилось.

– Вспомнилось то, что не помнишь? – Нобору долил мне отвара. – Значит, память начинает возвращаться. Это хорошо. Но не торопи её. Вспоминать – это всё равно, что смотреть на солнце. Если пристально вглядываться – можно ослепнуть. Уж я-то знаю…

После чаепития Нобору приказал мне прилечь и отдохнуть.

Я опустился на циновки. Больная нога вытянулась с мучительным усилием. Колено горело уже целой кузницей…

Нобору вышел из хижины, а затем принёс деревянный таз с холодной водой и несколько маленьких глиняных горшочков, набитых до отказа какой-то пахучей жижей.

– Лежи и не дёргайся. Будет больно, но это лекарство. – сказал он без предисловий. – Хочешь выжить – терпи.

Он начал с осмотра и стал прощупывать моё тело на предмет скрытых травм. Узловатые пальцы старика давили на точки вдоль позвоночника, затем продавливали живот, а после дошли и до злосчастного колена.

В голове Нейра тихо комментировала:

[Он оказал воздействие на акупунктурные точки, соответствующие меридианам печени и желчного пузыря. В традиционной восточной медицине травмы суставов, особенно коленных, связывают с застоем ци в этих каналах, часто вызванным гневом или подавленной агрессией. Его методы эмпиричны, но анатомически точны. Давление соответствует расположению нервных узлов.]

Нобору размял травы в каменной ступке, затем добавил немного воды из таза и несколько капель тёмной жижи из одного горшочка. Получилась густая, зелёно-коричневая паста.

– Это снимет жар и опухоль, а заодно выгонит дурную кровь, – пояснил он, накладывая пасту на моё колено толстым холодным слоем. – Главное – держи теперь и не смывай как можно дольше. Если смоешь – будешь хромать до зимы. А зима в горах не прощает слабости. Уж я-то знаю…

Потом он дал мне выпить какого-то чёрного взвару… От него пахло грибами и сырой землей – странный запах для напитка.

– Это усмирит внутренний жар. – сказал Нобору, наблюдая, как я подношу чашу к губам.

Я залпом выпил. Жидкость обожгла горло, поползла в желудок тяжёлой живой массой. Горечь взвара напомнила мне дешёвый армейский табак, который мы курили в окопах под Гомелем.

Я невольно закашлялся.

– Теперь спи. – сказал он, вставая на ноги. – Я пойду разделывать оленя. Нужно мясо приготовить да шкуру выделать. А тебе нужно, чтобы лекарство сделало свою работу. И много не думай. Думание – тоже болезнь. Особенно сейчас. Уж я-то знаю…

Отодвинув полог, он вышел из хижины, а я остался один. Огонь в очаге догорал, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Я уставился в потолок. Холод от мази на колене постепенно растворялся, сменяясь далёким теплом. Боль притупилась, стала ноющим фоном… А на передний план вылезло…

Одиночество – мой вечный спутник поневоле…

Оно пахло пылью казармы после отбоя, когда все спят, а ты лежишь и смотришь в потолок, слушая храп соседей и думая, что у тебя нет ни дома, куда можно написать письмо, ни человека, который будет ждать. Оно было вкусом холодной лапши быстрого приготовления в пустом офисе токийского небоскрёба в три часа ночи, когда все сделки заключены, все враги посчитаны, а счастья почему-то нет…

Мысли плавно потекли в сторону недавних событий… Вспомнились сослуживцы и братья…

Добрыня, Илья и Лёха встали перед глазами, как на картинке… Они никогда не жаловались и всегда прикрывали мою спину… А Акира успел многому меня научить… Славные были люди! Сильные и честные… Мне повезло дружить с ними…

– Земля вам пухом, братцы, – прошептал я в темноту. Голос сорвался и потух где-то в горле. – Простите, что не уберёг…

Затем мое внимание переметнулось на другое…

Завод на Итурупе. Чертежи «Гридня». Искусственные мышцы на углеродных волокнах, нейросеть-пилот, в десять раз быстрее японских аналогов. Я уже видел мысленным взором, как наши роботы маршируют по выставке в Токио, а лица у корпоративных самураев становятся зелёными от бессильной злости.

И всё исчезло в один миг. Яркая вспышка – и от меня остались одни угольки… Как будто и не жил вовсе… Всё время была какая-то вечная гонка, какая-то спешка и суета… Не было ни жены, ни детей… Я всегда боялся завести семью, чтобы не передать им своё проклятие сироты, свою вечную готовность к бою. А дети… Дети, наверное, возненавидели бы меня за вечное отсутствие, как возненавидел я своих неизвестных родителей, что обрекли маленького ребенка на вечное одиночество. Детдом в Воронеже всегда был казармой для самых маленьких…

Только сейчас, после смерти, я осознал, что был не прав… Нужно было жить крепче… Сильнее. Без оглядки на прошлое… Сеять жизнь вокруг себя, а не смерть. Тогда бы после меня хоть что-то осталось…

А так… От меня лишь сохранился голый стержень воли, что был выкован в детдоме и закален в горниле войны… И сейчас этот стержень лежал в пещере без дела… в теле полумёртвого юнца, в эпохе, где даже порох был диковинкой.

Но уныние – тяжкий грех… А после бури всегда приходит ясное солнце… В груди стучало новое сердце. А значит, судьба дала мне второй шанс. И не воспользоваться им – было бы невероятной расточительностью…

Здесь была чистая доска. Белая страница…

И я мог начать заново. Не цепляться за призраки прошлых амбиций. Не повторять путь олигарха. Здесь «победа» измерялась не в миллиардах долларов, а в клочках земли, в верности вассалов и в длине клинка, перерубающего горло врага. В принципе, знакомая ситуация…

Но хотелось построить что-то иное. Может быть, даже лучшее. Или сдохнуть, пытаясь это сделать…

Шанс, как и всегда, был пятьдесят на пятьдесят.

Я закрыл глаза. Травяная мазь на колене работала – жар отступал, сменяясь глубокой наркотической тяжестью. Сознание начинало плыть и истончаться…

– Нейра, – мысленно позвал я.

– Да, Андрей Григорьевич…

– Опиши мне эту эпоху. Дай полную картину событий. Что происходит в этой Японии прямо сейчас? Что будет? И, самое главное… каковы оптимальные пути выживания и… возвышения? Я не хочу быть мальчиком на побегушках или тем, кого затопчут самурайские сандалии…