Текст книги "Конец фирмы Беняева (Записки следователя)"
Автор книги: Иван Василенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
ЦИФРЫ НА ГАЗЕТЕ
Однажды ко мне в прокуратуру пришла средних лет женщина, робко назвала себя Татьяной Андреевной Сараной и сообщила, что ее обокрали. Живет она у Марии Незабудько, снимает времянку во дворе, работает в ночную смену в пекарне. Пришла сегодня с работы, вошла в комнату, а в ней все разбросано. Сундук открыт, из него все вывалено на пол. Кинулась к сундуку и не нашла спрятанных в нем денег – пяти тысяч рублей. Копить деньги начала давно, а осенью продала еще корову. Хотела купить себе дом, и вот… Кроме денег, в сундуке ее оказалось двух кофточек, шерстяного плаща и серебряных с золотой цепочкой часов, подаренных ей на память отцом.
– Кто сегодня, кроме вас, был в вашей квартире? – спросил я.
– Никого не было. Ой, да, заходила моя хозяйка, – нерешительно ответила Сарана.
Я позвонил Войному, и мы решили немедленно выехать и осмотреть квартиру заявительницы.
Времянка, в которой жила Татьяна Сарана, состояла из маленькой комнаты и кухоньки. На входной двери каких-либо повреждений мы не обнаружили. В кухне было выбито стекло, его осколки мы увидели под окном снаружи дома и в квартире. Осмотрели все осколки, однако следов пальцев не нашли.
– Стекло не выбито, а выдавлено, по-видимому, с помощью пластыря, – определил я.
На одном из осколков заметили следы горчицы. Значит, преступник был опытный.
– Вот есть и часть газеты, с помощью которой было выдавлено стекло, – обрадовался Войный. – Газета «Известия» за 17 октября. Тут еще и цифры какие-то записаны.
Я прочитал на газете цифры – 12/37. Они сразу натолкнули меня на интересную мысль: в поселке на письмах и газетах указываются только номера домов, так как все дома одноквартирные. Следовательно, грабитель из городских или же проживает в общежитии. Может, он из поселка Чаплино, там есть многоквартирный дом железнодорожников.
Устанавливая размеры выдавленного стекла, я обратил внимание на гвоздь, выступающий из пазов оконной рамы. На нем сохранились следы ткани темно-синего цвета.
– Есть еще одна находка, – похвалился Войному.
Осмотрели квартиру – никаких улик. Однако я обратил внимание на любопытную деталь: у окна, сквозь которое проник вор, на полу валялись два куска сахара. Сахар был в бурых пятнах, как видимо, чем-то подмочен.
– Это мой сахар, – сказала Татьяна Андреевна. – В прошлом году я ездила в Днепропетровск и купила там три килограмма. Держала его в сундуке в наволочке. Как-то нечаянно опрокинула бутыль с наливкой и облила наволочку с сахаром.
Значит, вор похитил не только деньги и вещи, но и сахар. Два куска случайно обронил. Мы их тоже причислили к уликам.
Работа нам предстояла не из легких, и я уже в мыслях прикидывал, с чего и как мы начнем ее. Осмотрев ограбленную квартиру и подробно выслушав потерпевшую, мы с Войным и понятыми вернулись в прокуратуру.
Составив протокол, начали анализировать состояние следствия. Войный сообщил мне, что хозяйка дома Незабудько подозревает Сарану в симуляции ограбления. Откуда, мол, у квартирантки взялась такая крупная сумма денег, ведь она мало зарабатывает.
Я сразу же отверг это. Поведение Сараны свидетельствовало о ее искренности, не могла эта женщина пойти на сделку с совестью. Да и знать-то она не могла, как выдавливают стекло с помощью горчицы и газеты.
Войный, подумав, согласился.
На следующий день я попросил товароведа райпотребсоюза осмотреть ткань, следы которой изъяли мы на месте преступления: откуда она? Товаровед был опытным, знал свое дело отлично и сразу сказал нам, что ткань массово используется для мужских костюмов.
Таким образом, нам нужно было искать вора в костюме темно-синего цвета. Это все равно, что искать иголку в стогу сена, тем не менее искать нужно.
Взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что мы должны в первую очередь заняться розыском владельца газеты «Известия» с обозначенным номером дома и квартиры – 12/37. Значит, кого-то из милиции необходимо послать в Чаплино, а Войного я попросил проверить на почте, кто из жителей нашего села получает газету «Известия». Сам занялся проверкой лиц, прибывших из мест лишения свободы, в частности судимых за воровство, а также тех, кто приезжал накануне кражи к своим родственникам, знакомым, и лиц, снявшихся с паспортного учета после случившейся кражи. Помогали мне в этом участковый и работники паспортного стола милиции.
Не успел я оглянуться, как день уже позади. Вечером, как обычно, мы собрались в прокуратуре.
Первым пришел Войный. Он принес списки подписчиков на газету «Известия», которых в райцентре оказалось семьдесят девять человек. Работы ему предстояло много: найти дома под двенадцатым номером, опросить почтальонов, обслуживающих те дома.
– А не лучше ли нам предъявить изъятую на месте происшествия газету всем почтальонам с тем, чтобы сузить круг проверяемых людей? – предложил я. – Они-то свой почерк знают хорошо.
– Верно. И сделать это сегодня же, – быстро согласился Войный.
А в прокуратуре нас уже ждали Оплята и участковый Черныш.
– У меня дела неважные, – вздохнул Оплята, переступив порог кабинета. – В Чаплино есть бригадный дом, двухэтажный, но там всего двадцать пять комнат, а сам дом имеет номер шестнадцать.
Участковому Чернышу просто повезло. Он установил факт любопытный: у хозяйки Сараны Незабудько есть племянник в Днепропетровске, который часто приезжает к ней в гости. Соседи Незабудько подсказали, что был он у нее недавно, но когда именно, какого числа, никто не вспомнил.
Случайно узнали, что вечером в отделении связи проводится профсоюзное собрание, и решили с Войным немедленно ехать туда.
Никто из почтальонов запись «12/37», сделанную на газете «Известия», не узнал. Значит, газета была привозная.
И тут я снова подумал о сведениях Черныша. По-моему, это была, ниточка, за которую нужно цепляться. Завтра же надо откомандировать Черныша в Днепропетровск, чтобы занялся племянником Незабудько. Мы же с Войным и Оплятой продолжим расследование на месте.
К концу второго дня снова вся наша группа собралась вместе, чтобы подвести итоги проделанной работы. На этот раз к нам пришли начальник милиции и прокурор. Их тоже интересовало, как идут дела.
– Прошу выслушать меня первым, – попросил Черныш.
– Хорошо. Докладывайте, – согласился прокурор.
– О том, что у Сараны имелись деньги, знала Незабудько, и у меня складывается такое мнение, что она рассказала об этом своему племяннику, – начал Черныш. – Он проживает в Днепропетровске, по улице Мандриковский спуск, дом двенадцать, квартира тридцать семь. Проверкой установлено, что он подписывает газету «Известия» и получает ее регулярно через первое почтовое отделение связи. Почтальон подтвердила свою надпись цифр на газете.
– Значит, нужно немедленно произвести обыск в доме Незабудько и у ее племянника, – перебил Черныша Войный. – Одновременно! – и вопросительно взглянул на прокурора.
Прокурор поддержал его и дал согласие на обыск.
Обыск у Незабудько производил с понятыми я. В квартире мы не нашли ничего, а на чердаке обнаружили наволочку с сахаром и перчатки, выпачканные горчицей. И на изъятой наволочке, и на кусках сахара имелись следы бурых пятен, что соответствовало показаниям Сараны.
Понятые негодовали: как могла Незабудько обворовать такую же, как сама, одинокую женщину, которой каждая копейка дается нелегким трудом.
Я успокаивал их, ведь результатов обыска в Днепропетровске мы еще не знаем. Незабудько могла и не знать о готовящейся краже. Если бы это сделала она, то вряд ли стала бы прятать сахар под сеном у себя на чердаке. Скорее всего, это подлог.
Однако внутренний рассудительный голос постоянно одергивал меня: «Не спеши с выводами. Семь раз отмерь, а раз отрежь».
На допросе Незабудько повторяла одно и то же:
– Не знаю, как попал ко мне на чердак сахар. Хоть убейте – не знаю.
Потом, помолчав немного, спросила меня вкрадчивым голосом:
– А не могла эту подлость сделать моя квартирантка, чтобы спрятать меня за решетку, а самой завладеть моим домом?
– Не думаю, – ответил я резко и задал ей вопрос: – Кто к вам приезжал в последние дни?
Незабудько сперва было растерялась, но потом взяла себя в руки и ответила:
– Как будто никого не было. Разве что Сережка, когда меня дома не было. Это мой племянник из Днепропетровска, Сергей Кириченко. Но я его знаю хорошо, совершить кражу он не мог, – и опустила глаза.
На лицо Незабудько словно тень набежала. Она сидела, не поднимая на меня глаз, теребя в руках носовой платок. Не оставляя ей времени на раздумья, я снова спросил:
– Во время обыска вместе с сахаром на вашем чердаке мы обнаружили кожаные перчатки в горчице. Каким образом они оказались у вас?
Незабудько, всхлипнув, ответила:
– Соврала я вам все. Хотела пожалеть Сережку, а сама запуталась, дура этакая. Мой племянник часто приезжал ко мне в гости. Как-то мы с ним разговорились, и я рассказала ему о Саране, о том, что она продала корову, собирает деньги на дом. А позавчера, поздно вечером, приехал Сергей с парнем лет двадцати шести. Не понравился мне тот, какой-то скользкий, весь в наколках. Когда он снимал рубаху у рукомойника, заметила я, что у него даже на спине татуировка – девушка, а под ногами у нее змеиная голова. Как зовут его, не знаю. Сергей называл его Самураем. Легли они спать рано, в отдельной комнате, а когда я проснулась утром, их уже не было. Когда я узнала, что квартирантку обокрали, догадалась: их работа.
Вечером из Днепропетровска вернулся Войный. Он произвел обыск у Кириченко и изъял у него две тысячи рублей, кофточку и плащ.
Кириченко сразу же во всем сознался и назвал второго соучастника – Николая Простоквашу по кличке Самурай. При обыске у последнего были изъяты две тысячи рублей и серебряные часы с золотой цепочкой.
Оплята и Черныш обоих доставили в Васильковку.
На допросе Простокваша отрицал свое участие в ограблении Сараны, выкручивался как мог, ибо знал, что четвертая судимость – не первая, но перед лицом неопровержимых улик он не выдержал и сознался.
– Ладно, пишите, гражданин начальник. После отсидки я возвратился домой, не работал. Однажды в пивной встретил Сергея, познакомился. Несколько раз вместе пили, и как-то он рассказал мне о квартирантке, которая проживает у его тети в Васильковке и собирает деньги на дом. Я уговорил его увести эти денежки, всё, мол, беру на себя. Так и было. В окно лазил я. Деньги поделили. Часы я забрал себе, Сергей о них не знал. Вот и все.
Больше у меня к нему вопросов не было.
ЧЕРЕЗ ГОДЫ
Как правило, я работаю допоздна. Не потому, что наверстываю упущенное за день. Такова специфика работы следователя. От нас, следователей, от нашей инициативы, оперативности и умения зависит многое. Имели бы сутки не двадцать четыре часа, а тридцать шесть – все равно не хватало бы, ибо везде и всегда надо успеть: вовремя выехать на место преступления, чтобы не исчезли следы; вовремя вызвать важного свидетеля, чтобы обвиняемый не упредил нас, не подговорил свидетеля показать неправду, не сбил его с толку; до скрупулезности тщательно произвести обыск и, работая, учиться работать. Учиться у жизни, у тех, кто работал задолго до тебя, и у тех, кто работает рядом с тобой, ведь в наших руках защита советского закона, в наших руках судьбы людей.
В тот вечер я тоже засиделся дотемна, углубившись в чтение документов. Вдруг на столе резко зазвонил телефон. Вздрогнув от неожиданности, я взял трубку. Звонил прокурор, приглашал зайти к нему. Я знал: если вызывает к себе прокурор, значит, произошло что-то серьезное.
В кабинете Григория Ивановича было накурено. На столе лежала неразобранная почта, а в пепельнице дымилась недокуренная папироса.
– Садитесь, – пригласил он меня к столу, – и ознакомьтесь с этим письмом, – подал мне исписанный карандашом лист бумаги, вырванный из школьной тетрадки.
Я начал читать неразборчивые каракули:
«В нашем селе Всесвятском проживает Заруба Мария. Говорят, что она мужа убила и закопала у себя дома. Выведите на чистую воду убийцу и ее…» В конце письма я еле прочитал подпись: «Парамон».
– Это уже не первая анонимка, – задумчиво произнес Григорий Иванович. – Первой занимались работники милиции. Ничего не установили. Вторую я поручил проверить Гриневу. Через два месяца он доложил, что тоже ничего не обнаружил, и закрыл дело. Позже расследование проводил старший следователь облпрокуратуры Зинченко. Ничего не добыл. Весь двор у Зарубы буквально перепахали, а предполагаемого трупа не обнаружили. Дело вновь попало в архив. Анонимки же продолжают поступать. – Прокурор посмотрел мне прямо в глаза. – Дыма ведь без огня не бывает… Займитесь-ка вы этим. Изучите внимательно письмо, ознакомьтесь с прекращенным делом и завтра доложите свои соображения.
Первое, с чего я начал, возвратившись в свой кабинет, – изучил анонимку. Я просматривал каждое слово через лупу. Установил, что у писавшего дрожала рука.
«Кто же он, этот человек? Старый или молодой, больной или пьяный? А может, писал левой рукой? Придется назначить графологическую экспертизу», – решил я.
Установить автора анонимного письма для следователя очень важно. Бывают же случаи, когда анонимщик обольет невинного человека зловонной грязью и притаится, а честному человеку долго потом приходится отмываться.
А если и в самом деле совершено убийство? Тогда почему так случилось, что труп не был обнаружен? Без него нельзя доказать убийство.
Волновало меня то обстоятельство, что событие, о котором шла речь в письме, имело место давно, на третьем году после войны. Из-за давности следы преступления и другие доказательства могли исчезнуть. Есть ли в прекращенном деле сведения о первом муже Зарубы? Может, он и поныне живет и здравствует, поменяв место жительства?
Да, подкинул мне дельце прокурор!
Набросав на чистом листе некоторые вопросы предстоящей проверки, я собрал свои бумаги и сложил их в сейф, а сам решил пойти отдохнуть.
На следующее утро пришел в прокуратуру раньше всех, еще раз прочитал анонимное письмо, продумал несколько вариантов его проверки, а когда ровно в девять в соседнем с моим кабинете появился секретарь Петр Гаврилович, я попросил его найти мне дело о Зарубе.
– Сколько с ним можно возиться? подавая мне запыленную папку, спросил Петр Гаврилович. – Это дело вели уже все: милиция, Гринев, старший следователь областной прокуратуры, а воз, как говорят, и ныне там. Убийства так и не раскрыли.
– А вдруг мне повезет, – взял я папку в руки.
– Я не возражаю, – смутился Петр Гаврилович. – Наоборот, буду рад. Но только не верится мне, оговаривает кто-то женщину.
Потрепанная папка свидетельствовала о том, что она долгое время ходила по рукам, и я первым делом решил заменить обложку, чтобы старая не пугала бесперспективностью расследования.
Просматривая предыдущие анонимные письма, приобщенные к делу, я обратил внимание на то, что по поводу писем отмечалось в деле: авторы анонимок на территории Всесвятского сельсовета не проживают.
Мария Заруба допрашивалась несколько раз. В последнем протоколе от 13 ноября 1949 года есть ее объяснение: «Я состояла в браке с Селивановым Николаем с 1939 года. От него родились дети – Саша и Лена. Когда началась война, муж ушел на фронт и возвратился домой в начале 1945 года инвалидом третьей группы. Поступил работать на железную дорогу. Но часто болел. Потом стал пить. Подозревал меня в супружеской неверности. У нас возникали скандалы. Дошло до того, что он начал избивать меня. В июле 1946 года после очередной ссоры Николай забрал свои вещи и уехал. Куда – не сказал, но я догадалась: к своей сестре Вере в Новосибирскую область. Через некоторое время я написала ей подряд три письма. Она ответила только на одно. Из письма я узнала, что Николай действительно приезжал к ней в сентябре 1946 года. Пожил у нее двадцать дней, затем завербовался на лесозаготовки в Магаданскую область. Больше мы с ней не переписывались, и где теперь Николай, я не знаю».
О детях Зарубы, которых после исчезновения мужа она сдала в приют, в деле больше не вспоминалось, и меня это заинтересовало. Почему никто из следователей не пытался встретиться с детьми? Может, они раскрыли бы какую-то тайну в отношениях отца и матери.
В деле было много пробелов, и, честно говоря, в глубине души моей зашевелилось сомненье: справлюсь ли я с ним? Нашел в деле и письмо, присланное Зарубе Верой Селивановой. Прочитал внимательно, присматриваясь к почерку, Обыкновенный женский почерк.
Записал себе в блокнот: «Проверить». Решил направить отдельное поручение в Новосибирскую область. А вдруг там Селивановой нет и не было? Может, это анонимка? Не похоже – почерк ровный, с одинаковым наклоном. А где же конверт? Конверта не было. Снова ребус.
Во второй половине дня я пошел к прокурору.
– Ругаете меня за новое дельце? – встретил он меня, как только я переступил порог кабинета. – Хорошо с ним ознакомились?
– Многих тонкостей еще не уловил, Григорий Иванович, – честно признался я.
– Нужно уловить. – Зеленовато-голубые глаза его оживились, кожа вокруг них собралась в смешливые морщинки. – Да-да, нужно уловить, – повторил он. – А какое мнение сложилось у вас относительно Зарубы?
– Из материалов дела я заключил, что личность этой женщины проверена плохо. На нее даже характеристики нет. А в исчезновении ее мужа Селиванова есть что-то загадочное.
– Я вижу, вы взялись за дело с огоньком, – довольно улыбнулся Григорий Иванович. – Желаю успеха. Все брать под сомнение в деле нельзя. Но основные вопросы необходимо перепроверить. Как учит народная мудрость: доверяй, но и проверяй.
Вернувшись от прокурора, я позвонил Войному.
– Степан Павлович, есть для нас настоящая работенка.
– Сейчас иду, – с готовностью отозвался он.
Через несколько минут Войный был у меня в кабинете. Как всегда, энергичный, подвижный и веселый.
– Я уже два дня скучаю без настоящей работы, – широко улыбнулся он.
– От моего поручения скучно не будет, – протянул я ему через стол дело Зарубы.
С первой же страницы Войный бросил дело на стол и отвернулся.
– Старьем заниматься? Оно у меня в горле стоит. Пустая затея. Два следователя по этому делу работали, бумаги вон сколько исписали. А какой толк? Зачем время тратить на пустое дело?
– Вновь поступило анонимное письмо. Речь идет об убийстве. А это очень серьезный сигнал, понимаете? – убеждал я Войного.
– Какое там убийство?! – Войный стоял на своем. – Мы своими руками перерыли весь двор Зарубы, а трупа не нашли. Свиней колхозных загоняли на ее усадьбу. Пустая затея.
Долго я убеждал Войного в том, что именно нам придется заняться этим старым, запущенным делом, и наконец выложил ему свои соображения, которые возникли у меня после ознакомления с материалами, показал план оперативно-следственных мероприятий, одобренный прокурором.
– Как же это мы забыли о детях Зарубы? – досадливо морщился Войный, и я понял: он уже приступил к делу.
– Это еще не все, – сообщил я ему. – В деле есть ярлык с датой: 3 марта 1945 года. Он может стать серьезной уликой. Но где его взяли, из дела пока не видно.
– Это ярлык от шинели железнодорожника, – объяснил мне Войный. – Он валялся под столом в квартире Зарубы, когда мы делали у нее обыск. Неужели в протоколе не записано?
– Нет, не записано, – ответил я. – Теперь по этому вопросу придется допросить в качестве свидетелей понятых и следователя, производившего обыск.
Обсудили мы с Войным, что и как будем делать, расследуя анонимку, наметили вопросы свидетелям. Степан Павлович многое подсказал мне, на многое открыл глаза.
Начать дело я все же решил с допроса подозреваемой.
Мария Заруба явилась ко мне в понедельник, в десять часов утра. Это была средних лет женщина, темноволосая, с обильной сединой.
Пригласив ее сесть, я спросил, знает ли она причину своего вызова в прокуратуру.
– Догадываюсь. По вопросу исчезновения моего первого мужа. Но сколько можно? Ведь уже не раз проверяли! – В голосе ее чувствовалась обида.
– Люди снова пишут письма. А раз пишут, мы должны проверять.
– Да что там люди! Их просто берет зависть, что ко мне мужчины липнут! Вот и пишут, – резко повысила голос Заруба.
Я попросил успокоиться и рассказать о своих детях: где они, как живут, пишут ли ей?
Заруба вскинула на меня настороженный взгляд и замешкалась с ответом.
– Дети живут хорошо. На полном государственном обеспечении. Пишут письма…
Услышав такой скупой ответ, я сразу понял, что о детях она почти ничего не знает, и не стал больше расспрашивать, сделав вид, что удовлетворен ответом.
– А то, что пишут о вашем муже, вы отрицаете? – задал я ей следующий вопрос.
– Не только отрицаю, а и категорически протестую против вызовов сюда, – возмутилась она. – Я женщина работящая, честная. Мне из-за вас стыдно людям на глаза показываться!
– Хорошо, – согласился я. – Больше вас вызывать не будем. Вот вам бланк протокола допроса, запишите сами все то, что рассказали, и подпишитесь.
Мне был нужен ее почерк.
– Я не умею красиво… – заерзала она на стуле. – Царапаю, как курица лапой, с ошибками.
– Ничего, пишите, как умеете. Оценки выставлять не будем, – пошутил я.
– Лучше вы запишите, а я подпишусь, – стояла на своем Заруба.
– Мне нужно срочно выйти, – тут же придумал я. – Меня вызывает прокурор. А вы пишите. – Захватив с собой бумаги, я вышел.
Попросив секретаря прокуратуры присматривать за Зарубой, я действительно направился к прокурору.
– Новости принес? – поинтересовался Григорий Иванович.
– Пока никаких, – ответил я и рассказал о своем эксперименте с Зарубой.
– Хитрая, – улыбнулся Григорий Иванович. – От старшего следователя облпрокуратуры Зинченко она увернулась, не стала писать протокол.
– Попытка не пытка… – отшучивался я. – Авось напишет-таки.
Ровно через полчаса я вошел в кабинет. Заруба, облокотившись на стол, писала. Завидев меня, сообщила:
– Сейчас заканчиваю.
– Вы не спешите, старайтесь ничего не упустить, излагайте подробнее, чтобы я лишний раз вас не тревожил, – успокаивал я ее.
– Вызывайте или не вызывайте, я все равно больше не приду, – решительно заявила Заруба.
Чтобы не испортить дело, я извинился, что вынужден отлучиться на пять минут к секретарю прокуратуры, и снова вышел.
– Ну как? – поинтересовался Петр Гаврилович.
– Все в порядке, дописывает.
В эту минуту открылась дверь моего кабинета, и Заруба подала наполовину исписанный ее рукой протокол.
– Все. Хоть режьте, мне больше писать нечего.
– А почему вы его не подписали? Вот здесь, внизу? – спросил я.
– И так ясно, что это я написала, – ершисто бросила Заруба.
– Так положено. Всякие показания должны быть подписаны.
Заруба, зло взглянув на меня, молча взяла протокол, подписала тут же, на столе у секретаря, и вернула обратно.
– Мне можно идти? – спросила.
– Идите, – разрешил я. – До свидания.
Как только она ушла, я начал сличать ее почерк с почерком письма Веры Селивановой. И не поверил своим глазам: почерк совпадал.
Так вот оно что! Хитра Заруба! Ловко завела в заблуждение следователей.
Я немедленно пошел к прокурору.
– Посмотрите, Григорий Иванович, через лупу, – начал я. – Буква «д» с двойным завитком, а «ю», «п» и «т» точь-в-точь совпадают. Обратите внимание на букву «ф».
– Ну и ну! – вскочил прокурор и заходил по кабинету. – Подумать только! Обвела всех вокруг пальца.
В эту минуту, постучав, в кабинет зашел Войный. Увидев, что прокурор чем-то озабочен, робко остановился на пороге.
– Проходите, проходите, – пригласил его Григорий Иванович. – Посмотрите-ка! – жестом попросил Войного подойти к столу. – Факты, из ряда вон выходящие, установил Иван Иванович.
– Как же мы с Зинченко и Гриневым не додумались до этого? – развел руками Войный. – Ну и хитрая же бестия! Написать письмо от имени сестры мужа! Значит, исчезновение мужа – дело ее рук. Надо искать труп, – горячился Войный.
Зная некоторую горячность Войного, я решил его воздержать от поспешных выводов.
– Успокойся, это ведь только предположительные данные. А нам нужны прямые доказательства. Может, мы еще и ошибаемся. Поэтому отправим так называемое письмо Селивановой и объяснение Зарубы на графологическую экспертизу, пусть специалисты дадут свое заключение. К тому времени успеем выяснить, существует ли в действительности Селиванова. Я уже направил поручение прокурору Новосибирской области.
– Решение правильное, – поддержал меня прокурор, – а вам, – обратился к Войному, – нужно хорошенько продумать и оперативно решить вопрос о наблюдении за домом Зарубы. Думаю, это не помешает. Только сделайте все аккуратнейшим образом.
– Комар носа не подточит, – живо отозвался Войный.
– Какие ваши планы на ближайшие дни? – спросил меня прокурор.
– Решил немедленно выехать в Ростов-на-Дону и посетить детский дом, в котором живут Саша и Лена Селивановы. Их показания в расследовании дела могут быть нам очень полезны.
Прокурор прошелся по кабинету, потом остановился против меня и, улыбчиво сощурив зеленовато-голубые глаза, произнес:
– Действуйте.
В Ростов-на-Дону я выехал вечером следующего дня. В купе вагона по какой-то случайности больше никого не было, и, чтобы не скучать, я достал из портфеля письмо сына Зарубы, Саши Селиванова, отправленное матери еще в августе 1950 года, и начал перечитывать. Мне хотелось подготовить себя к встрече с мальчиком, заранее проникнуть в его характер, в его жизнь.
Письмо без единой помарочки, четко выписана каждая буковка, на месте все знаки препинания, только на последней странице местами разошлись чернила. Кто-то плакал над письмом. «Кто?» – спрашивал я себя. И не мог ответить. Плакал Саша? Не под силу было мальчику совместить в душе своей детское чувство к матери и уже недетскую боль, горечь, обиду? Или Сашина сестричка Лена, отправляя письмо, прочла его украдкой, смахивая непрошеную слезу? А может, плакала Заруба? Нет. Судя по поведению Зарубы, ей не присуще материнское чувство. Не каждая мать, переживая трудности, отправляет куда-то детей. После встречи с Зарубой создается впечатление, что у нее вообще атрофирована способность глубоко чувствовать.
«Здравствуй, мамочка! – писал мальчик. – Пишет тебе письмо твой Саша. Помнишь ли ты меня и Леночку? Мамочка, почему ты нам не пишешь? Наша учительница Валентина Петровна говорила, что ты не оставишь нас здесь навсегда. Приезжай к нам. Мы живем хорошо, нас и кормят, и одевают… Лена очень выросла, скучает по дому и на тебя сердится за то, что ты нас оставила здесь и письма не пишешь. Я перешел в третий класс, а Лена во второй.
Мамочка, я недавно видел интересное кино. Называется „Секретарь райкома“. А по воскресеньям мы ходим к братской могиле. Мамочка, я буду таким, как Павка Корчагин. У меня есть книга „Как закалялась сталь“, я ее уже прочитал два раза. Когда сплю, она со мной под подушкой лежит.
Мамочка, приедь к нам хоть один раз. Мы, наверное, тебя уже и не узнаем. В нашем классе почти ни у кого нет родных, они погибли в войну. Ну, а ты ведь живая. Приезжай. Ждем ответа. Александр».
Читал я письмо и перечитывал, а мысли уносили меня в мое детство. Великое, святое слово мать. Ее и картины детства с годами вспоминаешь все чаще и чаще. И воспоминания эти делаются настолько яркими и красочными, будто вновь все переживаешь, будто чувствуешь, видишь все сию минуту наяву. Видно, таков закон жизни. Но будет ли помнить, держать в сердце мать свою Саша Селиванов?
Почему Заруба сдала детей в детский дом и ни разу не проведала их, не написала письма? Может, дети видели то, что хотелось бы Зарубе вырвать из их памяти, чтобы не иметь лишних свидетелей?
Мысли, одна одной сложнее и невероятнее, путались в моей голове до тех пор, пока я не устал от них и не уснул под убаюкивающий стук вагонных колес.
В Ростов-на-Дону я прибыл утром и примерно через час уже сидел в кабинете директора детского дома, в котором жили Саша и Лена Селивановы. Директора звали Александр Александрович. Это был невысокий щуплый человек с прямой спиной и густыми седыми волосами, подстриженными по-мальчишески коротко, с внимательным взглядом карих глаз. Узнав о цели моего приезда, он предложил остановиться у них в комнате для приезжих. Так, мол, будет удобней, смогу ближе сойтись с детьми. Комната для приезжих была на первом этаже спального корпуса. Чтобы не терять времени, я попросил директора рассказать подробнее о Саше и Лене, а затем показать их мне.
Директор поручил это воспитательнице Наталье Сергеевне Мазорчук. Она их хорошо знает.
– Сашу и Лену Селивановых я знаю давно, – начала свой рассказ Мазорчук. – С тех пор, как они поступили к нам. Саша был хилым ребенком. Плохо ел, часто уединялся, подолгу о чем-то думал, плакал. А теперь его не узнать; вырос, окреп, веселенький такой, живой. И Лена хорошая девочка, послушная. Они друг друга любят. В прошлом году Лена простудилась и заболела. Лежала в больнице. Саша от нее не отходил. В первые годы Саша и Лена часто вспоминали мать. Саша написал ей несколько писем, но ответа ни на одно не получил. С тех нор даже слышать о ней дети не желают. Я, знаете, больше и не завожу о ней речь. Не хочу бередить детям душу. Несколько раз пыталась узнать у них про отца. Саша в таких случаях нервничал, угрюмо молчал. А один раз язвительно ответил: «Отца нет, он умер. Сам видел». Я хотела от него добиться подробностей, но не удалось. Сейчас я вам их покажу, – сказала Наталья Сергеевна. – Пойдемте в столовую, это рядом.
Мы зашли в просторное, светлое помещение. Столы застланы белоснежными скатертями. На столах столбиками нарезанный хлеб. Дежурные уже разносили кастрюли, расставляли тарелки. Аппетитно пахло супом.
– Через пять минут начнется ужин. Сядем вот здесь, в углу, – предложила Наталья Сергеевна. – Их всех хорошо будет видно.
Ровно через пять минут в столовую начали заходить дети. Впереди всех шел белокурый крепыш в пионерском галстуке с тремя красными нашивками на рукаве рубашки.
– Это Саша, – подмигнула мне Наталья Сергеевна.
– Девочки, не шумите! – услышал я голос Саши.
Из группы девочек к нему подошла щупленькая, с белокурыми косичками девочка, что-то сказала ему потихоньку, и они вместе отошли в противоположный конец зала.
– А то Лена, его сестра, – сообщила воспитательница. – Она сегодня дежурная.
Вскоре столовая наполнилась шумными детскими голосами, бряцанием ложек и вилок. Начался ужин.
– После ужина у нас вечер самодеятельности… Посмотрите? – спросила Наталья Сергеевна.
Я согласился.
Клуб детского дома был набит битком. Мне, как гостю, предоставили место в первом ряду. Рядом со мной сидели Александр Александрович и Наталья Сергеевна. Играл духовой оркестр. Через щель в занавесе было видно, как на сцене хлопотали девочки. А с ними и Саша. Он, что-то горячо объясняя, спорил.
