Текст книги "Конец фирмы Беняева (Записки следователя)"
Автор книги: Иван Василенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
ВЕРИТЬ ЧЕЛОВЕКУ
Как-то в конце рабочего дня ко мне в кабинет вошел без стука мужчина лет двадцати пяти. Был он среднего роста, худощавый, курносый, одет в вылинявшую и аккуратно заштопанную робу. Серые глаза его посмотрели на меня из-под желтых соломенных бровей каким-то просящим о помощи взглядом. Нерешительно подошел к столу, медленно уселся на стул и, неотступно глядя на меня, снял фуражку.
Я понял: передо мной человек, отбывший срок наказания.
– Слушаю вас, – сказал я и в свою очередь посмотрел на него внимательно и доверительно, побуждая его к откровенности.
Мужчина порылся во внутреннем кармане робы, достал вчетверо сложенный листок бумаги, протянул мне.
– Вот, моя биография.
Развернув листок, я прочел:
«Справка. Выдана гр. Матюку Павлу Никифоровичу, 1927 года рождения, осужденному за кражи к 6 годам лишения свободы. Освобожден… и следует к избранному месту жительства в с. Павловку Харьковской области…»
– Зачем в наших краях? – спросил я.
– Вот как, и вы боитесь, что за старое возьмусь? Да, был паразитом, был, но не хочу быть, не хочу, слышите?! Все боятся. Решил кончить, завязал я! Навсегда! Крышка! – горячо говорил он. Потом, как будто спохватившись, тихо добавил: – Извините за резкость.
– Ничего, ничего, я вас понимаю. Но и вам обижаться на людей не стоит. Бороться за себя надо, – медленно и раздельно произнес я, не отводя взгляда от парня. – Может быть, закурите? – протянул ему пачку папирос.
– Охотно, – ответил парень и, затягиваясь папиросой, спокойно встретил мой испытующий взгляд. – Сидел я дважды. За кражи. Форточник я. Отбыл. Решил начать честную жизнь. Пошел в совхоз, а там не принимают. Судим. Пошел в одно управление. Не берут. Во втором отвечают: «Одного взяли на перевоспитание, хватит». Что делать? Думал-думал и решил заглянуть к вам. Вы уж извините за вторжение. Но… зима ведь на носу.
– А почему вы не едете в родные места? – перебил я его.
– Стыдно. Матери в глаза глянуть стыдно… Она меня выучила, а я в благодарность за все заботы такую ей свинью подсунул. Поеду к ней, когда искуплю свою вину трудом. Как по-вашему, правильно я решил?
– По-моему, правильно, – согласился я.
– Не подведу я, – дрогнувшим от волнения голосом произнес Матюк. – Мне бы маленько зацепиться за честную жизнь, а тогда бы я выдюжил, все осилил бы.
– А специальность у вас какая-нибудь есть?
– Трактористом могу, – заблестели глаза у парня. – Грузчиком. На ферму к лошадям. Я бы любую работу делал. Соскучился по свободе. Руки горят. Душой я понял, что не могу больше жить в болоте, хочу иметь чистую судьбу, жизнь у меня ведь, как у всех людей, одна.
– Все это так, – одобрил я его выводы. – Но скажите мне, как вы свалились в болото?
Матюк глубоко вздохнул, провел рукой по стриженой голове.
– Жил я, горя не знал. После семилетки поступил в восьмой. Мать в колхозе работала. Была у нас корова, и куры, и гуси. Кабанчика вскармливали. Полгектара огорода имели. Жили в, достатке, да с жиру беситься я стал. Ум за разум зашел. Дружков себе завел: Володьку Косоглазого, Митьку Плюгавого – шулера и негодяя, Кольку Фигуриста. Все – отпетая сволочь. Не из местных, наезжали ко мне из города, когда мать была на работе. В нашем селе жили их родственники. Сначала играли в домино, затем в карты, под интерес. С того и началось… Выпивки, кражи. Ограбили магазин. И засыпались. Отсидел я свои два годочка, вернулся домой. Мать обрадовалась. Вечером только вышел прогуляться по селу – и братва тут как тут. Тоже вернулись. Отшил их. Не тут-то было. Угрожать стали. Пойдем шарашить, и все тут. Я отказался. Побили. Заставили идти на лафу. Хотел заявить в милицию, да так и не решился. Боялся. Из дому съехать тоже не смог. Мать пожалел. Обобрали мы кассу в сельпо. Поймали нас. Снова суд, снова лагерь. Отбыл, и вот я тут. На этот раз решил твердо, – вздохнул Матюк тяжело, – да вот не получается. Помогите мне, гражданин следователь.
– Куда же вас определить? – спросил я его.
– А хоть бы куда-нибудь. Я вас не подведу.
– В совхоз пойдете?
– С радостью, – не сводил с меня глаз Матюк.
Я снял трубку, набрал номер телефона директора совхоза Боярцева.
– Степан Петрович! Вам рабочие нужны? – и объяснил, кого хочу к нему направить.
– Не нужны нам такие, – пробасил тот в трубку.
– Возьмите. Парень горит желанием трудиться, но подведет, – стал я убеждать Боярцева.
Тот долго отнекивался. Наконец согласился при условии, если я напишу письмо.
– Хорошо, – ответил ему. – Напишу.
Пока я писал письмо, Матюк о затаенным дыханием следил за моей рукой.
– Вот вам письмо, – протянул я ему запечатанный конверт, – идите сейчас же к директору нашего совхоза, он все уладит.
Матюк вскочил на ноги, засунул письмо в боковой карман робы, застегнул его на пуговицу.
– Извините. Я у вас столько отнял времени. Я буду приходить к вам. Не возражаете?
– Пожалуйста, приходите, – разрешил я.
Матюк поблагодарил и ушел, а я задумался.
Да, бывает, что люди не верят судимым за воровство и другие преступления, руководствуясь тем, что, дескать, черного кобеля не отмоешь добела, не считаясь с иной народной мудростью: вера и гору с места сдвинет. Преступниками ведь не рождаются. По-разному у людей жизнь складывается. На все есть свои причины. Часто недоверие к человеку калечит его. Преступников, которых нельзя перевоспитать, не бывает. В каждом из них в большей или меньшей степени живут светлые начала. Надо только суметь подействовать на них. Действовать неустанно и постоянно везде – на работе, на улице, на лестничной площадке. Действовать на них словом, подкрепленным делом, действовать верой, действовать человечностью. Особенно человечностью, ибо человечность всегда мудрая, а мудрость всегда человечная.
Ровно через неделю Матюк появился в моем кабинете в костюме с иголочки, в белоснежной рубашке, при галстуке. Глаза его восторженно светились. Широко улыбнувшись, он поздоровался со мной и сообщил:
– Порядочек! Пришел доложить. Как и обещал.
– Садитесь, Павел Никифорович, рассказывайте, – пригласил его.
– Значит, пришел я к директору, но его не было. Подождал. Когда он приехал, пригласил меня к себе в кабинет. Прочитал ваше письмо, положил его на стол и стал смотреть на меня, – говорил уже Матюк спокойно, с достоинством рабочего человека. – «Не подведешь?» – спросил директор строго. «Не подведу», – ответил я, тоже не сводя с него глаз. Он тут же вызвал к себе заведующего отделом кадров и приказал: «Оформляйте. На работу и в общежитие». Тот, кадровик, начал было что-то возражать, но директор посуровел: «Я кому сказал! Оформляйте! И немедленно!» – Матюк улыбнулся. – Правильный мужик директор. Первые дни работал я на ферме. Вывозил в поле навоз. Дали мне денежный аванс. Питаюсь в столовой, живу в общежитии. С понедельника сяду на трактор, буду корм на ферму подвозить. He волнуйтесь за меня. Будет порядочек.
Слушая его, я тоже радовался за него, за себя и за коллектив, в который он попал. Прошла только неделя, а человека не узнать.
Матюк же делился своими планами:
– Я был в школе, хочу сдать экстерном за десять классов. Получу аттестат зрелости и поступлю в сельскохозяйственный техникум. Агрономом хочу быть. Жаль, столько лет выброшено из жизни, – вздохнул и грустно улыбнулся. Потом начал извиняться: – Засиделся я у вас, извините меня, в библиотеку мне нужно, книги кое-какие взять, а вечером в клуб, я ведь играю на баяне. До свидания!
Я крепко пожал ему руку, пожелал успехов, попросил заходить.
– Обязательно зайду, – пообещал Матюк.
А через несколько месяцев он перебрался из общежития на частную квартиру. Каждую пятницу наведывался ко мне «отмечаться», как он обычно говорил. Я его к этому не обязывал, но, правду сказать, хотел с ним встречаться. Интересно было наблюдать, как человек рождается вторично, входит в настоящую жизнь. Честную, рабочую жизнь.
Прошло два года. Матюк стал передовиком в совхозе, поступил в техникум на заочное отделение.
Когда я уже работал старшим следователем областной прокуратуры, он нашел меня в Днепропетровске. Зашел уже не сам, а с женой и дочкой.
– Специально к вам, Иван Иванович, доложить, – улыбнулся. – Это моя жена Лиза, а это наша дочурка Света. Сегодня получил диплом агронома. Фамилию жены взял. Теперь я Сергиенко. Не знаю, как отблагодарить вас за напутствие и поддержку.
– Все то, чего ты достиг в жизни, – обратился я как-то внезапно к нему на «ты», – и есть для меня наивысшая благодарность.
КОНЕЦ ФИРМЫ БЕНЯЕВА
Не знаю, согласятся ли со мной мои коллеги, но, по моему личному убеждению, больше всего неожиданностей, к тому же самых трудных, случается в нашей следовательской работе. И, как ни парадоксально, мы сами идем им навстречу, как локаторы, внутренне настраиваемся на них, готовы пожертвовать ради них личными планами, выходными, праздниками, покоем и отдыхом своей семьи. Как ни странно, но чем больше мы отдаемся этим неожиданностям, тем больше получаем от них, совершенствуя свое мастерство, обостряя мышление, тренируя характер, обогащая душу.
…Было это в пятидесятых годах. Собрался я провести отпуск в Крыму, побродить в горах: купил билет, уложил рюкзак, выработал маршрут. Мне уже виделись крутые каменистые тропы, палатка где-нибудь на скале. Ноздри мои уже щекотал аромат картофельного супа с тушенкой, перемешанный с запахом дыма от костра.
А в день отъезда меня вызвал к себе прокурор области Иван Ильич Громовой. Я волновался: что случилось? Неужели придется отложить отпуск?
– Садитесь, – Иван Ильич указал жестом руки на стул.
В эту минуту зазвонил телефон у него на столе.
– Да, да, – сняв трубку, ответил он кому-то. – Уже у меня. Нет, только что вошел. Сейчас будем говорить. Понимаю, понимаю. Думаю, и он нас поймет. Хорошо.
Я сразу определил: случилось нечто серьезное, и не видать мне ни моря, ни Крымских гор…
Иван Ильич положил трубку и обратился ко мне:
– Так что, вершины покорять собрались?
– Да, собрался. Люблю ходить туристскими тропами.
– Это очень хорошо, – откинулся на спинку стула прокурор. – Я, видите ли, тоже, да только ноги у меня израненные. Завидую вам… И билет уже взяли?
– И билет взял, и рюкзак подготовил. Кеды купил новые…
– Все это чудесно, – побарабанил пальцами по столу Иван Ильич. – Но отпуск ваш придется отложить на будущее… Есть серьезное дело. Правда, оно уже с бородой, но тем не менее… Принимайте его к производству и начинайте. А в отпуск пойдете зимой. И зимой можно походить в горах. Не правда ли?
– Раз надо, значит, надо, – запинаясь ответил я.
– Вот и хорошо, – обрадовался Иван Ильич. – Я так и знал. Сейчас доложу.
Он быстро набрал номер и, улыбаясь в трубку, доложил:
– Мы договорились. Принимает дело… Отпуск? Отгуляет зимой. Да, мы ему поможем. До свидания.
Положив трубку, Иван Ильич сказал мне:
– Позвоните начальнику ОБХСС города, пусть принесут вам дело.
Дело принесли через полчаса. К его обложке скрепкой был прикреплен чистый лист бумаги, на котором размашистым почерком написано: «Расследовать немедленно. Прокурор области Громовой».
Просмотрев дело, я узнал, что в течение многих лет в Днепропетровске несколько раз задерживали на рынке и в магазинах отдельных граждан, торговавших обувью, изготовленной кустарным способом. Кожа из лучших сортов и выработана на государственных кожевенных заводах.
Дело это велось дважды, и оба следователя приостанавливали его нераскрытым.
«Почему же оно вновь всплыло на поверхность после того, как пролежало в архиве почти три года?» – заинтересовался я.
Позвонил начальнику ОБХСС Тутову – не ответил. Прокурор тоже ушел, и я сам начал искать ответ на свой вопрос. Решил тщательно, страница за страницей, изучить дело. И чем глубже вчитывался, тем больше возникало всевозможных догадок, острых вопросов и проблем. Их необходимо систематизировать и проверить скрупулезно, без поспешности и суеты.
Каждое дело должно иметь свою систему: начало, развитие и конец как творческое завершение мастерства следователя. Но в этом деле системы не было. Расследование велось поверхностно, без интереса и настойчивости.
Изучив дело, я стал мысленно воспроизводить картину событий.
…В самом центре города, почти напротив главного входа в центральный парк, стоит старинный особняк с мезонином. Сложен он из красного кирпича. Имеет деревянную надстройку.
В течение последних семидесяти лет особняк продавался дважды. Сейчас принадлежит Беняеву Василию Андриановичу.
Когда проходишь мимо его больших окон, в глаза бросаются дубовые ставни на окнах, увитый дикой виноградной лозой балкон, островерхая, как башня, крыша и добротные двухметровые железные ворота, выкрашенные в зеленый цвет.
Ставни на окнах днем и ночью закрыты. А когда густые сумерки подкрадываются к ставням, в доме зажигается большая хрустальная люстра. Яркий свет от нее сверкающими искрами переливается на ажурных гардинах и нет-нет да и выплеснется на улицу сквозь щели в ставнях.
По ночам осторожно отпираются тяжелые ворота. Звенит цепь, глухо лает пес. Появляются и исчезают таинственные тени.
Кто они, эти люди? Что прячут за толстыми стенами особняка?
Никто не знает.
А поутру, чуть забрезжит рассвет, со двора выходит длинный и сухой старик. Медленно движется, опираясь на трость из красного дерева. Это хозяин дома Беняев. Он идет не спеша, чтобы отдышаться, оглядеться вокруг из-под нахмуренных бровей острыми, как буравчики, глазками.
Утренняя прохлада бодрит его моложавое тело, ветерок ласкает гладко выбритые щеки и длинную шею.
У перехода всегда пропустит транспорт, пешеходов, а затем идет и сам.
Ежели на улице появляется «поливалка», он подходит к водителю, упрашивает его получше полить «его улицу», обещая поставить магарыч.
Так каждое утро вместе с псом Джигитом Беняев ходит в парк. Там у него есть «собственная» скамейка. Он удобно усаживается, подставляя лицо первым лучам солнца, и погружается в полудрему.
Ровно через час в парк приходит домработница, расстилает на скамейке полотенце и выкладывает из сумки свежие помидоры, сырые яйца, творог, кефир… Беняев аппетитно и сосредоточенно ест, а домработница держит наготове салфетку, чтобы хозяин, окончив трапезу, тут же смог вытереть губы и руки. А Джигит, зачуяв еду, поднимает лохматую морду, двигает ноздрями, встает на задние лапы, ожидая лакомого кусочка. Хозяин, конечно же, не обижает своего телохранителя.
Кто же он, этот почтенный старец? Как жил, как трудился, на какие такие сбережения сейчас живет и содержит жену, дочь, домработницу?..
Чтобы согласовать вопросы оперативной работы, я решил пойти к комиссару – начальнику областного управления милиции Петру Александровичу Олейнику. Я так делал всегда, принимая к производству очередное дело. Петр Александрович всесторонне грамотный, обаятельный человек, все вопросы умел решать разумно, оперативно, любил во всем аккуратность и дисциплинированность. Много раз мне приходилось встречаться с ним по службе, особенно при выездах на ЧП, и я всегда чувствовал себя при нем уверенно, надежно.
– Ну, прочитал дело? Есть какие-нибудь зацепки? – вопросительно взглянул на меня Петр Александрович, как только я перешагнул порог его кабинета.
– Пока многое неясно, – ответил я. – Нужна ваша помощь.
– Поможем, – пообещал Петр Александрович. – Я уже дал указание Тутову. Пять человек тебе хватит? Если мало, проси еще – не откажу. Нам необходимо в самое короткое время вывести на чистую воду расхитителей кожтоваров.
Мы вместе наметили и обсудили ряд оперативно-следственных мероприятий, выяснили все вопросы. Петр Александрович дал мне ряд ценных советов.
Тут же я позвонил начальнику ОБХСС, чтобы узнать, нет ли чего нового о деле Беняева.
Анатолий Васильевич ответил, что днями задержали с кожтоварами и готовой кустарной обувью некоего Заровского, но пока что от него ничего не добились. Твердит одно и то же: купил у неизвестных лиц. Мне в помощь Анатолий Васильевич выделил трех своих лучших оперативников: Чуднова, Коваленко и Сокуренко. Пообещал помогать и своим личным участием.
Когда ко мне пришли Чуднов, Коваленко и Сокуренко, я объяснил, что дело у нас очень сложное. Беняев хитрый и коварный. Его голыми руками не возьмешь. Нужны доказательства, веские и неопровержимые. Сейчас необходимо установить, откуда Беняев получает кожтовары. Он долгое время жил в Одессе, потом переехал в Днепропетровск. Я предложил товарищам начать поиски с Одессы – может, оттуда и тянутся эти ниточки.
– У меня есть данные, – сообщил Чуднов, – что он наведывается в Одессу. Наверное, есть у него там старые дружки.
– Если есть, то найдем, – уверенно произнес Сокуренко.
Договорились так: Чуднов едет в Одессу, Коваленко наблюдает за особняком Беняева, а Сокуренко занимается проверкой сапожников-частников.
Кроме этого, мы решили освободить из КПЗ задержанного Заровского и тоже понаблюдать за ним. Может, он наведет на след.
Расследование дела Беняева началось. Прошло десять дней, как Чуднов уехал в Одессу. За это время я поднял все материалы и дела о спекуляции кожевенными товарами, изготовленными кустарным способом. Таких дел оказалось более десяти. В делах не было установлено, откуда брались дефицитные дорогостоящие мягкие и жесткие кожтовары, кто в Днепропетровске изготовлял обувь кустарным способом.
Все, кого задерживали на рынке с поличным, в один голос твердили: «Купил, мол, у неизвестного мужчины, мне не подошли по размеру, вот и продаю».
Вывод напрашивался один: где-то существуют нелегальные обувные мастерские.
Я вызвал к себе Коваленко.
– Ну, что нового?
– Глухо. Беняев сидит, как наседка в гнезде. Заровский тоже притаился. Никто к нему не ходит.
– И ночью? – спросил я. – И в выходные дни?
– Не знаю. Ночью и в выходные дни глаз нет, – развел руками Коваленко.
Мне это не понравилось. Возможно, у них именно в это время разворачиваются события. Обводят они нас вокруг пальца. Нужно немедленно перестроиться.
– Я доложу руководству, – пообещал Коваленко.
Вечером пришел ко мне Сокуренко. Еще с порога отрицательно покачал головой.
Просидели мы с ним до полуночи. Наметили новые мероприятия, продумали новые версии.
На следующее утро я вызвал к себе специалистов и предъявил обувь, изъятую при задержании Заровского.
– Кустарного изготовления, – в один голос заявили они.
– А штамп артели «Коопобувь» на подошве? – возразил я.
– В артели штамп треугольный, а здесь круглый. Подделка, – категорически заявил эксперт бюро товарной экспертизы Менайло.
«Значит, нужно искать и круглый штамп», – подумал я.
– Это еще не все, – усмехнулся Менайло. – На подошве в торцовой части остались следы от клейма штамповочной машины. – И он показал мне чуть заметные зазубрины на подошве. – Подошва с нашей обувной фабрики номер девять.
– Может, обувь фабричная? – засомневался я.
– Ни в коем случае, – возразил Менайло. – Смотрите, подошва прибита березовыми гвоздиками полуторным витком. На фабрике же деревянные гвозди не применяются. Обувь изготовил один и тот же мастер.
– Значит, кожа похищена? – уточнил я.
– Конечно. У частников штамповочных машин нет. Они бывают только на больших предприятиях.
– Может, эту обувь изготовили в экспериментальной мастерской фабрики?
– Исключено, – твердо заявил Менайло. – Я знаю эту мастерскую. Она оснащена новейшей техникой.
Исходя из этого, я заключил, что в городе орудуют две группы преступников. Одна занимается хищениями кожтоваров из обувной фабрики, а другая из этой кожи изготавливает модельную обувь и реализует ее среди населения.
Преступные группы, представляя собой разветвленную и хорошо организованную сеть, с одной стороны, наносили большой урон государственному производству, с другой стороны, затемняли сознание множеству людей, вовлекая их в свою преступную паутину.
Вопрос серьезный и сложный. Надо предпринимать решительные меры по разоблачению преступников. Одних усилий следователя здесь недостаточно. Требовался комплекс мер, оперативных действий.
Изучив «приключения» Заровского, я задал себе несколько вопросов. Один из них – главный: почему ему в течение пяти лет прощали? Задержат с обувью и отпустят. В его объяснениях, приложенных к делам, было одно и то же: «Я инвалид войны, тяжелой работы выполнять не могу, так и перебиваюсь. Куплю, продам – и есть на хлеб. Много мне не надо…»
Почему в деле нет справки ни о его болезни, ни об инвалидности? Почему ему все слепо верили?
И я решил заняться этими вопросами сам.
Послал запрос о Заровском в военкомат. Оттуда незамедлительно ответили: Заровский в Великой Отечественной войне не участвовал.
– Вот тебе и инвалид! – воскликнул я в негодовании.
По «ВЧ» я навел справки о судимости Заровского. Вскорости получил официальный ответ: Заровский, он же Паршак, он же Иконников, был осужден как бандит в 1920 году, за мошенничество и конокрадство его судили в 1932 году, за кражи и спекуляцию – в 1941 году.
Я немедленно вызвал к себе работника ОБХСС Запару, который задерживал и отпускал Заровского, и спросил, что он может сказать о нем.
– Больной, он, инвалид войны. Рукой почти не владеет.
– Откуда вы взяли, что он инвалид войны? – строго спросил я.
– Так это все знают. Раньше он попрошайничал. Сейчас нет. Торгует помаленьку… Он и документ показывал. Вторая группа у него, – с сочувствием объяснял Запара.
Я показал ему документы, разоблачающие Заровского.
– Не может быть! – не верил своим глазам Запара. – Ведь я лично видел у него пенсионную книжку с круглой печатью.
– Значит, липовая, – твердо сказал я. – Просмотрели вы, Петр Григорьевич.
– Выходит, просмотрел, – огорченно вздохнул Запара. – Виноват.
После долгих раздумий я решил произвести у Заровского обыск. Позвонил Тутову и попросил, помимо Запары, выделить мне еще кого-нибудь в помощь. Анатолий Васильевич пообещал.
На другое утро пришли к Заровскому с обыском.
– Опять терзаете мою душу, опять моя морда кому-то не понравилась! – злобно выкрикнул Заровский.
– Чего окрысился? – оборвал его Запара. – Ну-ка, выкладывай кожтовары, обувь и документы.
Заровский сразу же резко погасил в себе желчную вспышку и квелым голосом произнес:
– Какие товары? У меня их век не было! Обувь – пожалуйста! Вчера купил в универмаге. Смотрите – фабрики «Скороход».
– Дайте ваши документы, – потребовал я.
Заровский долго рылся в шкафу, затем в комоде, наконец снял со стены икону и извлек оттуда пенсионную книжку, паспорт и справку о последней судимости.
– Где вам назначили пенсию? – спросил я.
– Там черным по белому написано, – буркнул в ответ Заровский.
– Это не ваша книжка! – медленно и громко произнес я. – Печать на фотокарточке не совпадает!
– Как это не моя? – вспылил Заровский. – Ну, оторвалась карточка, и я ее приклеил клейстером.
– Это мы проверим, – пообещал я ему.
Обыск мы производили долго, не спеша осматривали каждый уголок, каждую вещицу. Добра в большущем кирпичном доме Заровского – как меда в июльских сотах. И стены, и полы везде: в прихожей, гостиной и трех спальнях – в коврах. Импортные гарнитуры, два холодильника, старинное пианино…
– Удивляетесь? – ходила следом за нами жена Заровского. – Круглые сутки вертимся как белка в колесе. То курочку, то яичко продадим… Кабанчика выкармливаем ежегодно. Мясо и сало нам, печеночникам, не подходит, продаем.
Обыск подходил к концу, но желаемого результата пока не было.
Осмотрев дом, мы перешли в подсобные помещения, а их было немало: чулан, погреб в подвале, сарай для дров, курятник, хлев.
– Кабанчика хлебом кормите? – спросил Запара, увидев куски хлеба в корыте.
– Может, прикажете объедки в магазин сдавать? – огрызнулся Заровский.
Осматривая подвал, я обратил внимание на мешок, видимо фабричный. На нем виднелись полустертые цифры «81836».
– Откуда у вас этот мешок? – спросил хозяина.
– Не помню, – буркнул тот, косясь на жену.
– Мы заберем его. Высыпайте картофель, – распорядился я.
– Пожалуйста. Чего мне бояться. Сам бог видит: я инвалид, какой из меня добытчик и работник…
После обыска мы зашли в прокуратуру.
Запара достал из портфеля мешок, разостлал его на столе.
– Мешок багажный, много раз стираный, но номер сохранился, – обрадованно произнес. – Надо проверить на станции: а вдруг он станет нам ключиком, – вскинул на меня вопросительный взгляд Запара.
– Правильно, – одобрил я его инициативу. – Вот тебе и поручение. Завтра с утра пойдешь в багажное отделение. Надо сверить номер по книгам учета.
К полудню следующего дня Запара справился с поручением и принес мне документы.
– Цифры на мешке не случайные, это регистрационный номер поступившего багажа, – возбужденно стал объяснять.
– Кто получил товар? – поинтересовался я.
– Шофер артели «Коопобувь» Бердиев, согласно доверенности. Надо его срочно допросить.
– Допросить?! – переспросил я. – И что же? Он скажет: «Да, я получил товар и завез его в артель». Что вы будете делать в таком случае?
Запара помолчал, подумал, а потом, слегка покраснев, ответил:
– Без риска в нашем деле нельзя.
– Согласен, – ответил я, – но риск этот должен быть оправданным.
В это время в кабинет вошел Чуднов.
– Приветствую вас! Какие проблемы обсуждаете? – Краснолицый, всегда улыбающийся Чуднов сразу внес оживление в нашу атмосферу. – Я прямо с вокзала, по телефону не мог доложить, – обратился он ко мне. – Вот, полюбуйтесь. – Чуднов развязал мешок и вытащил оттуда фанерный ящик.
– Посылка? – спросил Запара.
– Так точно. И от кого бы, вы думали? – Глаза у Чуднова лукаво блеснули. – От самого Беняева! – выпалил он.
– Неужели? – смотрел я с удивлением на ящик, читая обратный адрес: «г. Днепропетровск, площадь Шевченко…»
В посылке были мягкие и жесткие кожевенные товары.
– Ну молодец! Вот и доказательства! Как тебе это удалось? – с восторгом спросил Запара.
– Удалось, – улыбнулся Чуднов. – Искал задержанных с обувью и напал на след. Установил старых дружков Беняева. Интуиция подсказала.
– И кто они?
– Прокофьев Степан, Вилиус. Беняев поддерживает с ними связь, – стал рассказывать Чуднов. – Я вышел на них и хотел допросить. Направил повестки – не пришли. Тогда я решил сам поехать к Прокофьеву. Он набычился, слова не вытянешь. Как вдруг явилась жена его, Авдотья. Увидала меня с ним за столом и набросилась: «Нового барыгу нашел? На, возьми! Это последняя! Придет еще одна – в милицию отнесу». И поставила передо мной на стол вот эту посылку. Я прочитал обратный адрес, вызвал соседей и вскрыл ящик. Вот и все. Затем Авдотья рассказала мне о связях мужа с Беняевым. Короче, ОБХСС Одессы начало дело.
– Ну, а Прокофьев? – спросил я.
– Признался. Выдал дружков. Сделали у них обыск. Нашли кожтовары и подпольную мастерскую по изготовлению обуви.
– Молодцы, а вот мы топчемся на месте, – вздохнул Запара.
– Ага, чуть было не забыл, – спохватился Чуднов. – Письмо Прокофьеву от Беняева, – протянул мне свернутый вчетверо лист бумаги. – В посылке было.
«Здравствуй, Степан! – писал Беняев разборчивым, похожим на женский, почерком. – Поклон тебе и семье! Получай очередное. Не задерживай деньги. Достану еще – вышлю. Ну, будь здоров! Не кашляй! 2200 рублей шли немедленно».
– Что же будем делать дальше? – спросил Запара.
– Нанесем визит Беняеву, – ответил я.
– А чего тянуть, основания уже есть, – поддержал меня Чуднов.
– С обыском пойдем в воскресенье утром, – уточнил я свое решение.
– В выходной день? – удивились оба.
– Да, – улыбнулся я. – Полагаю, что Беняев принимает «гостей» или ночью, или в воскресенье. Вот мы и проверим.
Два дня мы готовились к обыску. Все было продумано до мелочей, учтены все постройки в усадьбе, где могли быть ценности, возможные тайники.
Когда в воскресенье утром мы подошли к дому Беняева, там уже все бодрствовали. Сам хозяин, опираясь на трость, шел с крыльца нам навстречу.
В несколько минут все выходы из особняка мы перекрыли. Я, Чуднов, Запара, понятые и два эксперта из бюро товарных экспертиз зашли в дом.
– Что за делегация в такую рань? – деланно удивился Беняев.
Я предъявил ему постановление на обыск и арест имущества.
– По какому праву? – возмутился Беняев. – Что вы хотите у меня, инвалида, найти? Я буду жаловаться! Это произвол!
К нему подключились дочь, домработница Суховей.
Я попросил всех Беняевых собраться в одной комнате и сидеть тихонько, не мешать нам.
Беняев не стал больше спорить и велел своим домочадцам собраться в прихожей.
Начали обыск.
Ценные вещи: хрустальные изделия, фарфор, меха, ковры, ювелирные изделия – осматривали с участием экспертов. Эксперты называли артикулы и стоимость. Богатства у Беняева были несметные.
Нас интересовало одно: откуда такое баснословное богатство у этих тунеядцев? Пачки и целые пуки денег мы находили везде: под матрацами, в комоде, в вазах, среди книг в шкафу и даже в холодильнике.
– Денег, как говорят, куры не клюют, – возмущались понятые.
– О! Посмотрите, какой документик Беняев бережет, – протянул мне Запара в золоченой рамочке документ со свастикой.
«…Выдано, – переводил я с немецкого на русский, – господину Беняеву… комендатурой… на частное предприятие…»
– Папеньку силой заставили обшивать офицеров, – подскочила ко мне дочь Беняева Мальвина.
В кладовой мы обнаружили тайник, а в нем разную кожу для обуви, двести пар подошв фабричной рубки.
– Откуда это у меня? – взялся за голову Беняев.
– Не ваши? Кто же вам их подсунул? – спросил, улыбаясь, Чуднов.
– Ей-богу, не мои, сном-духом не знаю, – разводил руками Беняев.
– Странно! Вы что, дом сдавали в аренду? – вмешался в разговор Запара.
– Нет, не сдавал, – ответил Беняев.
– Нехорошо, Василий Андрианович, обманывать. Нас ведь провести трудно, – пристально посмотрел я на Беняева.
– Ну не помню, богом клянусь вам, не помню, откуда они, эти кожи, – немного изменил он свою версию.
– Придется вспомнить. Не забывайте, что чистосердечное признание суд учитывает при вынесении приговора, – подошел к нему Запара.
В это время один из понятых воскликнул:
– Смотрите, собака таскает по двору деньги!
Все бросились к окну. Действительно, Джигит держал в зубах наволочку, рассыпая вокруг пачки денег.
Мы выбежали во двор. Увидев чужих людей, собака оставила свое занятие, бросилась к нам и зарычала.
– Уберите собаку, – обратился к Беняеву Чуднов.
Через несколько минут все выяснилось: во время обыска во двор вышла Мальвина с наволочкой, набитой деньгами. Она спрятала ее в собачью будку, а Джигит, не поняв ее замысла, выволок наволочку во двор и раструсил деньги по всему двору.
В наволочке было спрятано одиннадцать тысяч рублей.
Время шло, а мы все еще не закончили обыск в доме. Большинство ценностей хранилось тут где попало и как попало: под толстым слоем пыли в углу свалены дорогие картины; старинные книги в кожаных переплетах, отделанные серебром, валялись на полу, на подоконниках, на лежанке.
