Текст книги "Генерал мёртвой армии"
Автор книги: Исмаиль Кадарэ
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Глава двенадцатая
На этом записи кончались. В конце стояла еще одна дата – «7 сентября 1943», но затем неизвестно почему он ее зачеркнул. Похоже, он решил бросить дневник, потому что ему не о чем было писать, а может, просто надоело это занятие.
Генерал с презрением кинул дневник на сиденье.
– Есть что-нибудь интересное? – спросил священник.
– Записки сентиментального нытика.
Священник взял тетрадь и раскрыл на первой странице.
– Свое имя он нигде не написал, – сказал генерал. – Только свой рост. Метр восемьдесят два.
– Да у него рост полковника Z., – заметил священник.
Они переглянулись.
– Никаких других данных нет, – проговорил генерал. – Имя собаки он упомянул, а свое собственное – нет.
– Странно!
– Там есть что-то о «Голубом батальоне», но о полковнике Z. он не упоминает.
Священник принялся читать.
Генерал попытался представить, что могло быть написано на последних страницах этого дневника, на основании того, что крестьянин рассказал священнику, как в этих краях прошел «Голубой батальон», они уже порядком озверели и однажды вечером нагрянули на мельницу, поскольку им наверняка донесли, что там работает дезертир. И как потом они нашли прятавшегося среди мешков с мукой солдата, и тот был весь белый, обсыпанный мукой, словно раньше времени завернулся в погребальный саван, как потом его вывели, подталкивая стволами, и как он пятился, отступая все дальше и дальше, пока не дошел до ручья, и наверняка свалился бы в воду, если бы продолжал пятиться, но не успел, потому что его расстреляли в двух шагах от ручья, так что, когда он упал, только его голова оказалась в воде, и как, наконец, вокруг головы покойника образовался небольшой бурун, словно в ручей упал камень, и как неспешное течение расправило мокрые волосы и они шевелились в воде, будто причудливые черные водоросли.
Вот и все, что было, подумал генерал, затягиваясь сигаретой.
– Ну? – спросил генерал через час, когда священник закрыл тетрадку.
Священник пожал плечами.
– Обычный дневник, – сказал он.
Они помолчали, хотя знали, что оба думают о прочитанном.
– Вы прочли, что он там написал о ручье? – спросил генерал. – Ему казалось, что он нашел там спасение, а там его ждала смерть.
Священник промолчал.
Генерал нажал на клаксон. Дорогу переходило большое стадо овец. Два пастуха длинными посохами пытались разделить стадо надвое, чтобы дать машинам проехать.
– Спустились на зимние пастбища, – сказал священник.
Генерал разглядывал высоких пастухов, одетых в длинные черные бурки с капюшонами.
– Помните тех двух лейтенантов, которые докатились до того, что пасли овец в албанском селе? Из какого батальона они были? Мне кажется, из горных стрелков.
– Не припоминаю, – ответил священник.
– Странная метаморфоза произошла с нашей армией в Албании, – продолжал генерал. – Воистину странная. Или, точнее, постыдная.
– Это верно, – согласился священник. – Бывали курьезные случаи.
– Да мы и сами нередко сталкивались с подобными историями. Сколько раз нам приходилось краснеть от стыда, когда мы слышали, что наши вояки опустились до того, что стирали белье или сторожили кур у албанских крестьян. Два часа назад этот пастух или мельник, черт его знает, кто он там, попортил мне крови.
Священник кивнул.
– Вы сказали, что бывали курьезные случаи, но это не столько курьезно, сколько, прежде всего, прискорбно.
– На войне трудно отделить смешное от трагического, а героическое от прискорбного.
– Кое-кто еще пытается их выгораживать, – сказал генерал. – Они хотят оправдать наших солдат, оказавшихся здесь после капитуляции. Судов нет, порты закрыты. Что было делать этим несчастным? В конце концов, нужен хоть кусок хлеба, чтобы не помереть от голода. На кусок хлеба заработай, но честь своей страны не марай, – воскликнул генерал с возмущением. – Офицер великой армии, пусть даже и побежденной, соглашается стеречь кур!
– Многие из них начали с того, что продали свое оружие, – сказал священник. – Они его продавали или обменивали на торбу кукурузы или пару яиц.
– Ведь вас в то время здесь не было, не так ли?
– Нет, – подтвердил священник, – меня здесь не было, но мне рассказывали. Мне рассказывали, как револьвер меняли на кусок хлеба, потому что албанцам револьверы не нравились, они больше ценили винтовки. Винтовки стоили дороже, вплоть до мешка хлеба. А пулеметы, автоматы и гранаты солдаты отдавали почти даром, меняя на драные опинги, пару луковиц или в лучшем случае на полкило творога.
– Это просто ужасно! – воскликнул генерал.
Священник хотел продолжить, но генерал вновь перебил его:
– Поэтому албанцы так и норовят над нами поиздеваться. Помните, как меня оскорбил этот пастух или мельник, кто он там был?
– Они обожают оружие. Для них просто немыслимо продать винтовку и уж тем более обменять ее на кусок хлеба.
– А тяжелое вооружение? – спросил генерал.
– Тяжелое вооружение, хотя оно и не имело никакой практической ценности, можно было подобрать где угодно. Тогда совершенно никого не удивлял вид осла, который тащит за собой зенитный пулемет.
– Это просто ужасно! – повторил генерал.
– В тот год в Албании произошло больше несчастных случаев, чем когда бы то ни было, – продолжал священник. – Дети играли с оружием и, поссорившись между собой, нередко вышибали друг другу мозги гранатой. Бывало и так: повздорят днем соседские бабы из-за какой-нибудь ерунды, как это у женщин случается, а ночью из окна или с чердака уже строчит пулемет.
– Мне кажется, вы преувеличиваете, – сказал генерал.
– Ничуть. Это был тяжелый психоз, – продолжал священник. – Албанцев будто одурманили. Все их древние пороки ожили, и они стали опасны как никогда.
– Возможно, из-за того, что они едва успели выбраться из схватки, в которой были ранены, – предположил генерал. – Так бывает с тиграми, когда в них попадает первая пуля. Кроме того, тогда, как мне кажется, албанцы готовились к новым опасностям. Соседи могли напасть на них в любой момент.
– Албанцы всегда преувеличивают угрожающую им опасность, – заметил священник.
– Одного я никак не могу понять, – сказал генерал, – почему они не расправились с нашими солдатами после капитуляции? Даже наоборот, защищали от наших бывших союзников, которые расстреливали их на месте без разговоров. Вы это помните?
– Конечно, – подтвердил священник.
– Так плачевно закончилась для нашей армии албанская кампания, – сказал генерал. – Все наши военные с оружием, званиями, мундирами, медалями превратились в слуг, батраков, нянек. Мне стыдно становится, когда я подумаю, чем они занимались. Вы помните, нам рассказывали об одном полковнике?
– Да, – сказал священник. – Мне даже пришло в голову, уж не стал ли и полковник Z. пастухом у какого-нибудь крестьянина. Может, он до сих пор еще пасет коз.
Генерал не верил своим ушам. Священник, до настоящего момента поражавший его своим самообладанием, насмехался над покойником?
– Было бы забавно взглянуть на Бети в такой ситуации, – проговорил генерал.
Он ждал, что священник до конца разделается со своим соперником, но тот, похоже, пожалел, что переборщил, и умолк.
Оставшуюся часть пути они проехали молча. Дороги были усыпаны опавшей листвой. Желтые листья ветер сметал в сторону, а гнилые лежали почти неподвижно. Порой они застывали, словно парализованные, отяжелевшие от воды и грязи, побуревшие, и, казалось, терпеливо дожидались смерти.
Автомобиль несся, сминая их своими колесами.
Глава без номера
Машины подъезжали к пригороду столицы. По обеим сторонам дороги кое-где видны были здания ферм, маленький аэропорт, на площадке которого стояли несколько вертолетов, оборудование какой-то радиостанции.
Неожиданно машины съехали с шоссе и одна за другой свернули на проселочную дорогу. Местность внезапно изменилась. Это была низина, заболоченная глинистая целина. Кое-где виднелись редкие кусты. Старый телефонный столб и больше ничего. Посреди пустыря стоял длинный сарай, обитый серыми досками. Машины остановились перед ним. Огромная лохматая собака, сидевшая у входа, принялась лаять.
Дверь сарая медленно открылась, и оттуда появился, кашляя, высокий человек в длинном пальто, сплошь покрытом заплатками. Это был кладовщик.
Рабочие выгружали из грузовика большие ящики. Эксперт вошел в сарай вместе с кладовщиком. Генерал и священник последовали за ними.
В сарае было холодно. Сочившийся в окна слабый свет падал на нейлоновые мешки, рядами лежавшие на длинных деревянных полках.
Рабочие занесли ящики в сарай. Кладовщик принялся доставать из них и считать нейлоновые мешки. Он складывал их на полки, бормоча про себя номера, словно хотел выучить их наизусть.
– Этот не приму, – сказал он, когда рабочие принесли тяжелый гроб, который им передал крестьянин на дороге. Эксперт попытался его переубедить. – Нет, – повторил кладовщик. – Он нестандартный.
Рабочие отнесли ящик обратно в кузов грузовика.
Когда все закончилось, кладовщик взял с полки тетрадь в перепачканной обложке. Он неловко перелистывал страницы, два-три раза подышав на пальцы, чтобы согреть их.
– Тут, – сказал он эксперту.
Эксперт записал что-то, затем расписался. Передача останков завершилась.
Глава тринадцатая
Много дней спустя они снова сидели за столом друг против друга в зале отеля «Дайти». Снизу, из таверны, опять доносилась музыка, а где-то совсем рядом генерал ощущал кипение чужой жизни. Он еще больше осунулся, и в глазах его застыла боль.
– Сегодня ночью я плохо спал, – сказал генерал, – и видел во сне ту проститутку. Вы помните, что о ней рассказал хозяин кофейни?
– Конечно.
– Она мне приснилась мертвой, в гробу. А снаружи, перед воротами публичного дома, выстроилась огромная очередь из солдат, тоже в гробах.
– Скверный сон.
– А во сне мне это показалось совершенно нормальным. Я проходил мимо и спрашиваю: «Эти солдаты, в очереди, они прибыли с фронта или отправляются на фронт?» Одни отвечают, что прибыли, другие – что отправляются, а я тогда говорю: «Те, что на фронт, пусть не ждут, пусть повоюют сначала, тогда и они будут иметь право отдохнуть, а те, что с фронта, пусть ждут в очереди».
– Скверный сон, – повторил священник.
– Потом я увидел полковника Z. Вы думаете, мой рост – метр восемьдесят два? – спросил он с издевательским смехом. Ошибаетесь, господа, вовсе не такой. А какой же? – спросил я. Он снова засмеялся, а потом говорит капризно, не скажу. – Генерал достал сигареты. – Вот так.
– Это от усталости.
– Да. В этот раз мы сильно устали. Хуже, чем на прошлых маршрутах.
– Ничего не поделаешь, – сказал священник. – Будет еще тяжелее.
– Мы как средневековые бродяги. Идешь, идешь, а дороге нет конца. А они там, – генерал махнул рукой в ту сторону, где, по его представлению, находилась их родина, – они думают, что у нас покойники сами из земли выскакивают, как на пружинках, – продолжал он со злостью. – Они ничего не понимают.
– Они не виноваты, – проговорил священник.
Генерал забарабанил пальцами по столу.
– Мне кажется, вы читали старинные хроники, – сказал он. – Не доводилось вам сталкиваться с чем-нибудь подобным?
– Нет, – ответил священник, не уточняя, имел ли он в виду, что не читал старинные хроники, или же ему не доводилось сталкиваться с чем-то подобным.
– Значит, хроники молчат.
– Может, прогуляемся? – предложил священник. – Погода сегодня хорошая.
Они спустились по ступенькам гостиницы и направились в сторону университета. На Большом бульваре было необычно оживленное движение. Огоньки машин разделялись у моста, на пересечении с бульваром Марселя Кашена. Часть машин заворачивала налево, где располагалось большинство иностранных посольств, другие ехали в сторону площади Скандербега.
Они дошли до здания Совета министров и повернули обратно. По обеим сторонам бульвара рабочие выкапывали мимозы и вместо них сажали в большие ямы ели.
– Готовятся к празднику, – заметил священник, – даже по ночам работают.
У ступенек перед отелем они встретили главу муниципалитета. Он был один.
– А где мой коллега? – спросил генерал.
– В Центральной Албании. Мы еще продолжаем там поиски в нескольких местах. А вы?
– Мы пару дней отдохнем.
Беседуя, они поднялись по ступенькам. Мэр распрощался с ними и вошел в лифт, а генерал и священник снова отправились в зал.
Генерал заказал фернет и закурил. Затем налил себе рюмку и выпил. Перед глазами снова заплясали видения отвратительных пустырей и вскрытых могил.
Я не понимаю, почему останки наших друзей нужно отдавать семьям. Никогда не поверю, что такова была бы их последняя воля, как пытаются уверять некоторые. Для нас, ветеранов войны, подобные бабские причитания просто смешны. Солдату, живой он или мертвый, хорошо только среди товарищей. Оставьте наших друзей лежать вместе. Не разлучайте их. Их могилы будут поддерживать в нас старый боевой солдатский дух. Не слушайте трусов с куриными сердцами, готовых поднять крик из-за одной капли крови. Вы уж поверьте нам, старым солдатам.
Генерал захмелел.
У меня теперь целая армия мертвецов, подумал он. Только теперь у них вместо униформы нейлоновые мешки. Голубые мешки с двумя белыми полосками и черной лентой, производства «Олимпии», по специальному заказу. Сначала их набралось на несколько отделений. Затем из них были сформированы роты, потом батальоны, и вот уже завершалось формирование полков и дивизий. Целая армия, одетая в нейлон.
– Что мне с ними делать? – спросил он вполголоса.
– Вы плохо выглядите, – заметил священник. – Может, у вас начинается лихорадка?
– Со мной все в порядке, – сказал генерал, чувствуя, что фернет ударил ему в голову быстрее обычного, возможно от усталости. – Со мной все в порядке, – повторил он. – Просто я хочу выпить, – и он опрокинул еще одну рюмку. – Просто я хочу выпить, а вы, священник или полковник, черт вас разберет, кто вы такой, мне мешаете. Что вам от меня нужно? А?
Генерал вдруг стал грубить.
– Терпеть не могу, когда за мной следят. Что вам от меня нужно, говорите, – он почти кричал.
Худощавый мужчина, который, как всегда, сидел возле радиоприемника и что-то писал, повернулся в их сторону.
– Абсолютно ничего, господин генерал. Я вам нисколько не мешаю и тем более не собираюсь за вами следить, – холодно ответил священник.
– Тогда сидите и смотрите, как я пью.
– Не будем устраивать здесь скандал, – проговорил священник.
Генерал выпил еще. Больше священник не будет ему мешать. В конце концов, главный здесь он.
Генерал вернулся мыслями к своей армии. К своей армии, голубой, с двумя белыми полосками и черной лентой. Что мне с ней делать? – подумал он. У меня очень много солдат, и, конечно, им холодно в их нейлоновых шинелях. Очень много. Бездарные генералы бросили их на полях войны, оставили их всех на меня. Я мог бы выиграть с ними множество сражений.
Он попытался вспомнить битвы, которые изучал в академии, и представить, в каких из них он мог бы победить со своими солдатами. На пачке сигарет он стал рисовать схемы, обозначая позиции, рубежи атак, направления главных ударов. Священник молча смотрел на его каракули и пил какао. Генерал начал с древних времен. Сперва он окружил Цезаря, затем остановил войска Карла Великого, после чего, благодаря ловкому маневру, внезапно появился перед Наполеоном и вынудил его отступить. Но что-то ему в этом не нравилось. Не нравилось потому, что он мог выиграть все сражения минувших веков благодаря превосходству современных вооружений, а не своему таланту полководца. Тогда он стал вспоминать недавние войны. Высадил десант на многих берегах и окружил несколько столиц. Своих одетых в голубой нейлон солдат он перебросил с берегов Нормандии на 38-ю параллель в Корее. Он послал их в гибельные джунгли Вьетнама, но и оттуда они вышли целыми и невредимыми. Он изменил исход нескольких битв, которые история считала проигранными. Он побеждал, потому что не бросал в грязи своих солдат. Он умело руководил ими. Он специально изучал методы ведения боевых действий в горных условиях. Кроме того, его солдаты храбры, невероятно храбры. Они храбры, потому что им больше нечего терять, подумал он и выпил еще. Пачка сигарет была вся покрыта каракулями, и ему снова вспомнилась одна из войн. Как-то раз ему пришлось отступить, но он бросил в бой резервы мертвецов, оставшихся неопознанными (а они в бою были яростнее всех), и победил.
– Вот так, – пробормотал он удовлетворенно. – Кто осмелится бросить вызов Великой Нейлоновой Армии?
Он был совершенно пьян.
Глава четырнадцатая
Генерал чувствовал себя совершенно разбитым. Открыл ставни. Утро было холодным, небо – серым и неподвижным. Он облокотился на подоконник и почувствовал легкое головокружение. Мне нехорошо, подумал он.
Он взглянул в окно. Конец осени. Парк напротив совершенно облетел. На зеленые скамейки наверняка давно уже никто не садился. На них лежали листья. Но и они быстро сгнивали. Генерал был хорошо знаком с униформой всех армий, входящих в НАТО. Однако только сейчас он осознал, что цвета мундиров лишь повторяли меняющиеся цвета осенних листьев.
В центре парка, возле танцплощадки, были свалены в груду мокрые стулья. Опустевшая танцплощадка казалась большой и печальной. На том месте, где располагался оркестр, и везде вокруг лежали листья. Дворник метлой сметал их в кучу.
Мне нехорошо, повторил про себя генерал, спускаясь к завтраку.
– Вы плохо выглядите, – сказал ему священник, когда они сели за стол. – Наверное, вам нужно какое-то время отдохнуть.
– Я и сам не знаю, что со мной, – ответил генерал. – Но мне действительно нехорошо. По-моему, вчера вечером я вас нечаянно обидел. Приношу свои извинения, я был пьян.
– Ничего, – участливо произнес священник.
– Что за чертова погода?
– Может, мне лучше отправиться завтра одному? Думаю, на побережье поиски будут намного легче, чем в горных районах, – предложил священник.
– Я тоже так думаю.
– А вы немного отдохните. Хорошо бы вам вечером сходить в оперу. Иногда здесь бывают симфонические концерты.
– Я плохо сплю, – сказал генерал. – Мне нужно принимать успокоительное.
Они вышли на бульвар и стали прогуливаться по широкому тротуару под высокими елями, стоявшими перед гостиницей. Мимо стайками проносились юноши и девушки, похоже студенты университета.
– Что же это за проклятая работа нам досталась? – произнес генерал, словно продолжая прерванный на полуслове разговор. – Мне легче было бы вскрывать египетские гробницы, чем раскапывать тут землю на два метра в глубину, чтобы извлечь этих солдат.
– Вы об этом слишком много думаете, – сказал священник. – Может, потому и чувствуете себя неважно.
– Война здесь была непохожа на обычные войны, – сказал генерал, – потому что шла здесь не на фронтах. Она, словно червь, проникала повсюду, кроме того, сама суть ее была совершенно иной.
– Это оттого, что албанцы по своей природе словно созданы для войны, – сказал священник. – Они принимают ее всей душой, естественно и с таким энтузиазмом, что в самое короткое время она отравляет им кровь, подобно алкоголю. Их психика…
– Вы мне об этом уже как-то рассказывали, – перебил его генерал.
– Да, я помню. Наверное, я вас утомил.
– Ничуть. Я слушаю вас с большим интересом. Вы говорили о воинственной психике албанцев.
– Да, – сказал священник. – Она сформировалась очень давно. В течение всей своей истории албанцы не выпускали оружия из рук. Патриархальные горцы, буквально до вчерашнего дня жившие в средневековье, всегда располагали самым современным оружием. Представляете, какой контраст? Я уже говорил вам, что без войны и без оружия этот народ выродился бы, у него постепенно отмерли бы его корни.
– А благодаря оружию и войнам он расцветет?
– Они так думают, но на самом деле из-за оружия они вымрут еще быстрее.
– То есть вы полагаете, что война для них – своего рода утренняя гимнастика, позволяющая размять мышцы и прочистить легкие?
– Но только на какое-то время, – сказал священник.
– Это значит, что, с оружием или без оружия, этот народ обречен на исчезновение?
– Похоже на то, – согласился священник. – Исконное стремление албанцев к войне их нынешнее правительство выдвинуло на первый план в своей политике, их соседям повезло, что албанцев всего несколько миллионов.
Генерал закурил.
– Помните песни, которые пели рабочие, когда мы ночевали в палатке в горах? Помните, какую печаль и тоску вызывали они у нас?
– Помню, – ответил генерал. – Есть вещи, которые трудно забыть.
– Они пели в основном о разрушении и смерти, – продолжал священник. – Это типично для всего их искусства. Подобное можно обнаружить и в песнях, и в одежде, и во всем. В той или иной мере это особенность всех балканских народов, но у албанцев она более ярко выражена. Даже их национальный флаг символизирует кровь и траур.
– Вы так увлеченно об этом рассказываете! – воскликнул генерал.
– Я давно интересуюсь этим. Оскар Уайльд писал где-то, что представители низших классов испытывают потребность совершать преступления, поскольку преступления доставляют им сильные ощущения, которые мы, остальные, находим в искусстве. Это высказывание вполне можно отнести к албанцам, только слово «преступление» нужно заменить на слово «война» или «кровная месть». Давайте будем объективны, среди албанцев мало обычных преступников. Убийства они обычно совершают, следуя своим древним обычаям. Кровная месть у них – это как театральная пьеса, написанная по всем канонам трагедии, с прологом, нарастающим драматизмом и эпилогом, который немыслим без смерти. Их кровная месть подобна бешеному быку, который крушит все на своем пути, если сорвется с привязи. Они тем не менее в соответствии со своей этикой вешают этому быку на шею множество украшений и побрякушек, чтобы, когда бык сорвется и начнет сеять повсюду смерть, это несло не только смерть, но еще и эстетическое наслаждение.
Генерал внимательно слушал.
– Жизнь албанца напоминает спектакль, – продолжал священник, – поставленный в соответствии с древними обычаями. Албанец живет и умирает как на сцене, единственное отличие в том, что сценой являются равнины или горы, где у всех на виду проходит его жизнь. Зачастую он умирает только потому, что этого требуют некие правила, а не из-за каких-то объективных причин. Жизнь, поддержание которой среди этих скал требует неимоверных страданий и усилий, жизнь, которую не смогли победить холод, голод или горные лавины, неожиданно обрывается из-за неосторожно сказанного слова, неудачной шутки, пылкого взора, брошенного на женщину. Кровная месть часто свершается бесстрастно, лишь потому, что этого требует обычай. И когда кровник убивает свою жертву, он всего лишь выполняет требование определенного пункта неписаного кодекса. Эти древние правила всю жизнь опутывают им ноги, словно веревки, пока однажды албанцы не запутаются окончательно, упадут и больше не поднимутся. Так что в течение многих столетий албанцы всего лишь играли роли в кровавой театральной пьесе.
Они услышали за спиной чьи-то шаги и оглянулись. Это был эксперт.
– Я искал вас в гостинице, – сказал он.
– Что-нибудь случилось?
– Завтра нужно еще раз сверить некоторые протоколы в министерстве.
Священник внимательно посмотрел на эксперта. Он пытался понять, слышал тот его последние слова или нет.
– Мы разговаривали о ваших старинных обычаях, – спокойно сказал он.
Эксперт улыбнулся.
– Он мне рассказывал о кровной мести, – сказал генерал. – Очень занимательно с точки зрения этнопсихологии.
– Не могу с вами согласиться, – перебил его эксперт. – Некоторые иностранцы думают, что кровная месть может объяснить психологию албанца, но все это, извините меня, полная ерунда.
– Вот как? – удивился священник.
– Кое-кто за рубежом усердно раздувает проблему кровной мести, преследуя определенные цели.
– Эта проблема представляет научный интерес, – возразил священник.
– Я так не считаю. Истинная их цель – обосновать идею о необходимости уничтожения албанского народа.
– О, я в это не верю, не верю, – сказал священник, холодно улыбнувшись.
Эксперт прошел с ними еще несколько шагов, потом распрощался и ушел.
– Что за выражения, – сказал священник.
– Вы пытаетесь трактовать некоторые вопросы, опираясь только на психологию, но, думаю, есть еще исторические и военные предпосылки, – сказал генерал. – Знаете, кого мне напоминает этот народ? Дикого зверя, который, почувствовав опасность, перед тем, как напасть, находится в невероятном возбуждении, мышцы у него напряжены, и все чувства обострены до предела. Мне кажется, этот народ слишком часто сталкивался с опасностью и такое состояние тревоги стало их второй натурой.
– То, о чем вы говорите, они как раз и называют бдительностью, – сказал священник.
Он продолжал рассуждать, но генерал его больше не слушал.
– По-моему, мы слишком много говорим о них, – сказал он наконец. – Какое нам, собственно, дело? Перебьют они друг друга чуть раньше или чуть позже?
Священник развел руками.
– Не лучше ли нам заняться своими проблемами, – продолжал генерал, – собственной чертовой работой, которая высосала у нас всю душу, а конца ей так и не видно? Вы не замечаете, что мы топчемся на месте? Вам не кажется, что есть в ней нечто мрачное, какая-то роковая обреченность?
– Нет, – сказал священник, – не думаю. Это высокая миссия.
– Мы как опухоль, пустившая метастазы, – продолжал генерал, – только мешаем людям, не даем им работать.
– Вы говорите о том случае, когда из-за наших раскопок на несколько дней задержался пуск водопровода?
– Нет, – ответил генерал, – не только. Есть что-то противоестественное, отталкивающее в том, что мы делаем.
– Не могу с вами согласиться, – сказал священник.
– А вы никогда не задумывались, что, возможно, солдаты, которых мы ищем с таким усердием, этого вовсе не хотели бы?
– Это нонсенс, – сказал священник. – Наша миссия настолько гуманна, что любой мог бы гордиться участием в ней.
Генерал подумал, что тот сейчас заведет речь о духовном служении и о потустороннем свете, вспыхивающем там, где начинаются владения смерти. Но лицо священника оставалось суровым.
– И тем не менее есть в ней что-то ненормальное, какая-то насмешка.
– Нет, – возразил священник. – Ничего подобного. Возможно, у вас, как у военного, есть свои причины ощущать душевное беспокойство.
– И что же это за причины? – спросил генерал.
– Стоит ли нам это обсуждать? Возможно, вы и сами не хотите их осознать?
Генерал натянуто улыбнулся.
– Опять психология? Мне кажется, вы одержимы психоанализом. Я знаю, о нем много идет разговоров, но если честно, я так толком и не разобрался, что это такое. Мы, военные, не большие любители подобных тонкостей.
– Ну что ж, – священник сделал жест, словно говоря «кому что нравится».
– И тем не менее, – продолжал генерал, – как же вы объясняете мое тяжелое душевное состояние? Я люблю слушать ваши рассуждения, вы красиво говорите. Даю вам слово, я не обижусь, что бы вы ни сказали.
– Если вы настаиваете, могу поделиться своим мнением по этому поводу, – спокойно проговорил священник. – На вашу психику постоянное давление оказывает один факт: в глубине души вы сожалеете, что это не вы командовали нашими войсками в Албании. Считаете, будь это вы, возможно, все пошло бы по-другому, вы не привели бы солдат к разгрому и гибели, а смогли бы их спасти. Поэтому вы часто разворачиваете карты и часами сидите над ними. Вы страдаете из-за каждой проигранной операции, переживаете заново каждое поражение и подсознательно ставите себя на место злосчастных офицеров, постоянно представляя себе совершенно невозможное: как поражения превращаются в победы.
– Довольно, – прервал его генерал. – Уж не принимаете ли вы меня за психически больного?
Священник улыбнулся.
Генерал помрачнел.
– У меня нет никаких скрытых мотивов, – медленно проговорил он. – Я вовсе не наивная девушка, полагающая, будто собирать останки солдат – это нечто вроде оперетты. Я прекрасно знал, что это грязная и тяжелая работа.
Он говорил правду. С самого начала он понял, что перед ним стоит экстраординарная задача. Как сказал ему министр, в этом деле ему должны помочь любовь и ненависть. Когда он вернулся домой из военного министерства, в тот день, когда на него возложили эту миссию, в душе у него играла музыка. Музыка одновременно печальная и торжественная. Затем он открыл досье и принялся перелистывать бумаги. Он ощутил, как из этих длинных, бесконечных списков на него дохнул ветер ненависти и мести. Он подошел к глобусу и нашел Албанию. Он испытал невольную радость оттого, что она оказалась такой маленькой – всего лишь точкой на глобусе. Затем он содрогнулся от ненависти. Эта маленькая точка погубила столько наших прекрасных и храбрых сыновей. Ему не терпелось как можно скорее отправиться в эту, как рассказывали, дикую и отсталую страну. Он бы явился к этому народу, который представлялся ему в виде толпы первобытных аборигенов, и презрительным взглядом дал бы понять: посмотрите, что вы натворили, дикари. Он рисовал в воображении торжественную отправку останков солдат на родину и мысленно видел удивленные, смущенные глаза албанцев, – так смотрит человек, нечаянно разбивший ценную вазу и теперь с сожалением разглядывающий осколки.
– И все же я испытывал гордость, – проговорил генерал усталым голосом, продолжая нить своих размышлений, – мы пронесли бы сквозь эту толпу гробы наших солдат, доказав им, что даже наша смерть прекраснее их жизни. Да, именно так я тогда думал. Но мы прибыли сюда, и все оказалось по-другому. Вам это известно даже лучше, чем мне. Сначала исчезла гордость, потом величавость, затем рассеялись и остальные иллюзии, и вот теперь мы бредем тут среди всеобщего безразличия, два жалких шута, продолжающих играть в войну, более несчастных, чем все, кто воевал и был побежден в этой стране. Разве не так?
Священник ничего не ответил, и генерал пожалел, что разоткровенничался.
Некоторое время они шли молча, на тротуар падали и падали последние листья. Генералу было плохо и одиноко. Он не хотел больше говорить на эту тему. Он с большей охотой обсудил бы тоскливые дни, проведенные среди ущелий, под проливным дождем и пронизывающим ветром, ледяные взгляды крестьян, одетых в черную домотканую одежду, ту ночь, когда священник испуганно закричал во сне; поле боя, исчезнувшее под водохранилищем новой гидроэлектростанции, так что могилы тоже оказались под водой, и в сумраке вода казалась красной, кроваво-красной, и, наконец, тот череп, у которого все зубы были золотыми, и когда рабочие достали его, зубы засверкали на солнце, и почудилось, что череп цинично насмехается над происходящим.
В канавах по обе стороны дороги было полно желтых листьев, а статуи большого парка, казалось, мерзли среди голых деревьев.
