Текст книги "Генерал мёртвой армии"
Автор книги: Исмаиль Кадарэ
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
– Что, колесо соскочило? – спросил подошедший, высоко поднимая фонарь и с удивлением разглядывая машину и иностранцев.
Он постоял еще немного, потом пожелал им спокойной ночи и ушел. Отсветы его фонаря мелькали еще какое-то время на стогах, стоявших возле дороги. Продолжали лаять собаки.
– Ты постоянно этим занимаешься? – спросил крестьянин эксперта.
– Да, уже какое-то время.
Крестьянин глубоко вздохнул.
– Тяжелое это дело.
Шофер насвистывал недавно ставшую популярной песенку. Колесо наконец встало на место.
– Добрый вечер! – поздоровались с ними крестьяне, возвращавшиеся с поля с мотыгами в руках.
Телега наконец освободила дорогу, и автомобиль рванул с места.
Октябрьская ночь опустилась на долину. Луна, до того безуспешно пытавшаяся пробиться сквозь тучи, пропитала своим светом пористую пелену облаков и тумана, и те, размягченные и насыщенные лунным сиянием, не могли уже больше удерживать его внутри себя, и оно стало просачиваться, спокойно и равномерно освещая всю бескрайнюю равнину. Небо теперь жирно блестело, и от этого уходящая за горизонт долина и шоссе казались залитыми молоком.
Осенью бывали такие ночи, когда на небо невозможно было смотреть из-за странного, печально-равнодушного, сводящего с ума света луны. Мы лежали на земле, и каждый из нас наверняка думал: мамочка моя, что же это за небо здесь такое?
Глава шестая
Машина остановилась перед «Албтуристом». На мокрых улицах в свете витрин можно было заметить редких прохожих. Ночной ветер обжигал, и генерал со священником поспешили войти в гостиничный холл. Туристский сезон уже закончился, и свободных комнат было много, даже с видом на озеро.
Генерал подошел к окну и отдернул занавеску. Озера не было видно. Вдали над равниной разливалась все та же тревожная белизна лунного света. Генерал сел возле кровати и закурил.
Вскоре в дверь постучал священник.
– Внизу, в ресторане, ужинает тот самый генерал-лейтенант, которого мы встретили пару недель назад в горах, – сообщил он.
Эксперт, ожидавший их внизу, поделился той же новостью.
– Они, похоже, проводят раскопки в этом городе.
Две недели назад, когда их машина ехала по шоссе, пересекавшему широкое плоскогорье, генерал, сидевший неподвижно и периодически погружавшийся в полудремоту, заметил вдруг нечто совершенно невообразимое.
На равнине несколько рабочих, таких же, как и у них, раскапывали землю в четырех-пяти местах одновременно. Чуть дальше стоял легковой автомобиль, и за ним – крытый грузовик. Автомобиль и грузовик были точь-в-точь такие же, как и их автомобиль и грузовик. Возле машины стоял военный в плаще, а спиной к шоссе повернулся еще один человек, одетый в черное.
Что это? – подумал генерал, оцепенев. Уж не сон ли? Ему показалось, что он увидел на плоскогорье самого себя, священника и рабочих. На мгновение он зажмурил глаза, затем протер рукой запотевшее стекло. Видение было реальностью.
– Взгляните туда, – тихо сказал он священнику. Тот повернулся и не смог скрыть удивления.
– Остановите, пожалуйста, – попросил генерал шофера.
Водитель остановил машину. Генерал показал рукой направо.
– Посмотрите туда, – сказал он эксперту.
Тот повернулся и слегка прищурился, словно для того, чтобы получше рассмотреть.
– Кто это такие? Что они делают? – спросил генерал.
– Похоже, то же самое, что и мы: проводят раскопки.
– Как же это? Как они могут проводить раскопки без нашего ведома?
– Они ищут своих, – ответил эксперт.
– О боже, я решил, что у меня галлюцинация.
– Наше правительство заключило договор с их страной на год раньше, но они сильно запоздали с подготовкой и приступили только этим летом, – продолжал эксперт.
– Понятно. Он генерал?
– Генерал-лейтенант. И с ним глава муниципалитета.
Генерал улыбнулся.
– Не хватает только генерала с муллой, – сказал он.
– А что тут удивительного? – улыбнулся эксперт. – Однажды и турки могут здесь появиться.
Пока они разговаривали, те двое, что стояли у шоссе, повернулись в их сторону и с любопытством стали их разглядывать.
– Выйдем, – предложил генерал, открывая дверцу машины. – Это ведь наши коллеги. Неплохо бы с ними познакомиться.
– А зачем? – спросил священник.
– Можем обменяться опытом, – ответил со смехом генерал.
Когда они подошли, генерал заметил, что у генерал-лейтенанта нет правой руки. В левой он держал толстую черную трубку. Штатский оказался здоровяком с большой лысиной.
Они познакомились и поговорили немного на плохом английском, пока водители грузовиков что-то оживленно обсуждали и рылись в инструментах.
Через десять минут они распрощались и уехали.
До сегодняшнего дня они с ними больше не сталкивались.
– Вон они где, – сказал генерал, входя в ресторан. Те издали кивнули им в знак приветствия.
Ужинали почти в полном молчании. Эксперт со священником время от времени перебрасывались ничего не значащими фразами, а генерал сидел мрачный, словно его кто-то обидел.
После ужина эксперт пошел наверх в свой номер, а генерал и священник вернулись в холл гостиницы. Там в дальнем углу сидели и курили генерал-лейтенант и мэр.
– Каждый вечер тут сидим, – поделился мэр. – Уже целую неделю торчим в этом городе, и по вечерам делать совершенно нечего. Куда тут пойдешь? Летом, говорят, здесь красиво. Можно прогуляться на озеро, даже танцплощадка есть, а сейчас иностранных туристов нет, а с озера днем и ночью дует ледяной ветер.
– Мы могли бы прибыть в этот город намного раньше, – сказал генерал-лейтенант, – но еще шли футбольные матчи, и нам не разрешали проводить раскопки на стадионе, пока не закончится чемпионат.
– Подумать только, какое странное препятствие! – воскликнул штатский.
– Все правильно, – сказал генерал-лейтенант. – Хотя, конечно, мы могли начать вскрывать могилы по краям стадиона, а не на футбольном поле, но все равно, нам вряд ли было бы приятно слушать вопли болельщиков по поводу забитого гола, когда мы извлекаем останки.
– Им тоже, полагаю, вряд ли было бы приятно глядеть на раскопанные могилы, – заметил генерал.
– Как раз наоборот, – возразил штатский. – Думаю, они получили бы от этого большое удовольствие.
– Может, и получили бы, – сказал генерал-лейтенант. – И все же я не дал бы руку на отсечение, что так оно и есть.
Генерал взглянул на его единственную руку, в которой он держал трубку, и на пустой рукав кителя, заправленный в карман. Наверняка ампутирована выше локтя, подумал он. Мысль об этом почему-то беспокоила его уже некоторое время.
– Я не понимаю, как вообще можно было строить стадион на могилах! – воскликнул священник. – Это запрещено международным правом. Вы должны были выразить протест.
– Мы выразили, – сказал генерал-лейтенант, – но оказалось, что наших солдат хоронили не они, а наши собственные войска, и, что самое скверное, хоронили ночью; никто об этом и не знал.
– Не слишком я в это верю, – заметил штатский.
– Я тоже сначала не верил, но не могу дать руку на отсечение, что это ложь, – сказал генерал-лейтенант.
Взгляд генерала снова упал на его пустой рукав.
– С нами ничего подобного не случалось.
– Где вы сейчас проводите раскопки? – спросил штатский.
Генерал назвал место.
– Похоже, у вас есть точные списки. А мы составляли их на основании устных свидетельств.
– Можно сказать, ищем в тумане, – добавил штатский.
– Трудно вам будет.
– Чрезвычайно, – подтвердил генерал-лейтенант. – Наверняка мы найдем всего несколько сот солдат, причем большинство из них даже опознать не сможем.
– Да, опознание это проблема, если нет точных списков.
– Вам, конечно, известен рост каждого солдата и есть данные о зубах?
– Да, – подтвердил священник.
– Кроме того, все ваши солдаты носили специальный медальон, насколько мне известно.
– Верно.
– А в наших списках не у всех даже рост отмечен, и это сильно затрудняет работу.
– Слава богу, нам часто помогает пряжка от ремня, – заметил штатский.
В холл вошли два молодых человека и опустились в кресла возле больших стеклянных дверей, ведущих в сад, за которым начиналось озеро.
– Каким средством вы обрабатываете останки? – спросил штатский.
– «Универсал-62».
– Хороший дезинфектант. Но самый лучший, как известно, только один: земля.
– Верно. Но бывает, что и земля не справляется с этим.
– Вам доводилось находить неразложившиеся трупы?
– Конечно.
– И нам тоже.
– Они представляют большую опасность.
– Опасность заражения есть всегда. Иногда микробы много лет сохраняют жизнеспособность, а во время эксгумации активизируются.
– У вас не было несчастных случаев?
– Пока нет.
– Хотите кофе? – спросил генерал-лейтенант.
– Я – нет, благодарю вас, – ответил священник. – Я пойду спать.
– Я тоже пойду наверх, – сказал штатский. – Мне еще нужно написать письмо.
Они пожелали генералам спокойной ночи и направились к застеленной красным ковром лестнице. В холле было тихо. Только в другом углу о чем-то беседовали двое молодых людей, оттуда изредка долетали отдельные слова.
Генерал смотрел на стеклянные двери, за которыми теперь простирался мрак.
– Мы устали, – сказал он, – и кто знает, как нам еще предстоит устать.
– Скверная местность.
– Просто ужасная. Раз уж мне довелось руководить такой работой, я решил попутно изучить некоторые вопросы тактики ведения современного боя в горных районах. Однако не очень пока продвигается. Такая местность…
Его собеседник делал вид, что слушает, но мысли его, похоже, были далеко.
– Вот что занятно, – проговорил генерал-лейтенант. – На стадион, где мы сейчас копаем, регулярно приходит красивая девушка и ждет своего жениха, пока тот тренируется. В дождь она надевает голубой плащ и сидит в уголке под опорами трибуны, молча наблюдая за игроками. Пустой стадион кажется угрюмым. Бетонные трибуны блестят под дождем. По краям поля – зияющие ямы. И только она прекрасна – в своем прозрачном голубом плаще. Когда она там, я стою и смотрю на нее, пока рабочие совсем рядом раскапывают могилы, и здесь, в этом городе, для меня это единственное развлечение.
– Она не испугалась, когда увидела, как извлекают кости? – спросил генерал.
– Ничуть, – ответил тот. – Она отвернулась и стала смотреть в другую сторону, где ее жених гонял по полю мяч.
Довольно долго они молчали; курили, развалившись в тяжелых креслах.
– Мы величайшие эксгуматоры в мире, – усмехнулся генерал. – Где бы ни были спрятаны наши мертвые солдаты, мы их найдем. Им от нас не скрыться.
Генерал-лейтенант пристально посмотрел на него.
– Знаете, – сказал он, – вот уже много ночей подряд я вижу один и тот же сон.
– Меня тоже мучают кошмары.
– Мне снится, что я на стадионе, где продолжаются раскопки, – продолжал генерал-лейтенант. – Только стадион будто бы гораздо больше, а на трибунах полно людей. Среди них и девушка в голубом плаще. Как только мы вскрываем очередную могилу, толпа взрывается бурными овациями, весь стадион встает и хором выкрикивает имя убитого. Я пытаюсь разобрать имя, но не могу, потому что гул толпы доносится глухо, как раскаты грома. Представьте себе только – со мной такое почти каждую ночь.
– Такое бывает, когда человек постоянно думает об одном и том же, – сказал генерал.
– Да, да, верно. Идентификация останков остается нашей главной проблемой.
Генералу вспомнился его собственный сон, в чем-то похожий. Ему приснилось, будто он состарился и его назначили сторожем на кладбище, охранять «братские могилы», как раз те, куда перезахоронили солдат, найденных им в Албании. Кладбище было огромным, просто бесконечным, и между могилами бродили тысячи людей с какими-то странными телеграммами в руках и искали своих близких. Но, похоже, им никак не удавалось найти нужные могилы, и тогда они начинали угрожать ему, вся многотысячная толпа, и его охватывал ужас. Но именно в этот момент священник бил в колокол, все они исчезали, и он просыпался.
Генерал хотел было пересказать свой сон, но передумал, побоявшись, что тот сочтет его выдумкой.
– Тяжелая нам предстоит работа, – сказал он.
– Да, – ответил ему генерал-лейтенант. – То, чем мы занимаемся, в каком-то смысле еще одна война.
– Возможно, даже хуже.
Они помолчали.
– Вы сталкивались с провокациями? – спросил генерал.
– Нет, не доводилось, за исключением одного случая, когда мальчишки закидали нас камнями.
– Закидали камнями? – генерал засмеялся и, наклонившись к его уху, с плохо скрытой иронией спросил: – Что же вы такое натворили?
– Ну, дело было довольно запутанное, – ответил тот. – Мы по ошибке вскрыли несколько могил албанцев, которые приняли за свои.
– Неужели?
– Идиотский случай. Даже вспоминать не хочется. Выпьем еще кофе?
– Мы до утра не сможем заснуть.
– Велика беда – не будут сниться кошмары. В конце концов, отвратительно, когда что-то повторяется.
Генерал кивнул.
– Это верно.
Они заказали кофе.
Глава без номера
Ну что еще тебе написать? Все остальное – монотонные будни. Дождь и грязь и списки, протоколы, разные вычисления и догадки, целая мрачная технология. Кроме того, в последнее время со мной происходит что-то странное. Стоит мне увидеть кого-нибудь, как сразу, совершенно непроизвольно, начинаю мысленно убирать сначала волосы, потом щеки, веки, глаза как нечто ненужное, мешающее мне проникнуть в суть человека; и представляю его без всего этого, только с черепом и зубами (из всего, что имеет отношение к лицу, лишь они остаются неизменными). Понимаешь? Мне кажется, будто я оказался в царстве кальция.
Глава седьмая
– Это случилось в начале войны, – начал на ломаном английском кафеджи. Когда-то он работал в баре в Нью-Йорке, и казалось, что гомон и утомление ночного бара навсегда впитались в его речь. Генерал попросил, чтобы историю проститутки ему рассказал кто-нибудь из жителей этого древнего каменного города, затерянного в горах. Все сошлись во мнении, что никто не расскажет об этом лучше кафеджи, хотя тот заикается и по-английски говорит плохо.
Неважно, что он заикается, сказал себе генерал, и неважно, что говорит он на безобразном английском. Разве все, чем мы занимаемся, не столь же безобразно?
На имя проститутки они наткнулись утром на военном кладбище на городской окраине. Она была единственной женщиной среди найденных до сих пор погибших, и генерал захотел услышать ее историю, когда ему сказали, что со смертью этой женщины связана целая история.
Генерал еще издали заметил белую плиту. Она резко выделялась среди сгнивших и почерневших крестов, казавшихся еще более покосившимися на ее фоне, как казались еще более ржавыми каски.
– Мраморная плита, – сказал генерал. – Старший офицер? Может быть, полковник Z.?
Они подошли к могиле и прочли высеченную надпись: «Пала за родину». На плите были написаны имя, фамилия и место рождения какой-то женщины. Генерал никому не сказал, что она родом из его мест.
– Это случилось в самом начале, – заговорил кафеджи таким голосом, словно обращался к большой толпе. Поскольку он уже рассказывал эту историю множество раз, у него выработался определенный стиль изложения, с многочисленными отступлениями, в которых он излагал свое мнение о событиях. Риторика его, однако, не достигала высот настоящего драматического искусства. – Я одним из первых услышал эту новость, – продолжал он, – не то чтобы я уж очень интересовался подобными вещами, просто я работаю в кофейне и всегда раньше всех узнаю о любом событии в городе. Так случилось и в тот день. В кофейне было полно народу, когда разнеслась эта весть; неизвестно даже, кто ее принес. Одни уверяли, что солдат, отправлявшийся на греческий фронт, – ночь он провел в городской гостинице и напился там до бесчувствия. Другие говорили, что Ляме Спири, у этого разгильдяя одно только на уме. Впрочем, неважно. Мы были настолько удивлены и потрясены такой новостью, что даже не задумались о том, пьяный ли солдат ее принес или этот балабол Ляме Спири.
Нас, правда, тогда трудно было чем-то изумить, время было военное, и о каких только безумных вещах нам не доводилось слышать. Мы думали, что нас уже ничем не удивишь с того самого дня, когда на улочках нашего города впервые появились пушки с длинными стволами, проехавшие по мостовой с таким грохотом, что казалось, вот-вот город рухнет. А потом и того хуже: мы видели воздушный бой, происходивший прямо над нашими головами, и много еще чего после этого.
Затем одно время только и было разговоров что о сбитом на окраине города английском летчике. Я собственными глазами видел руку пилота – единственное, что от него осталось. Ее показывали народу на площади перед муниципалитетом вместе с обгоревшим куском рубашки. Рука была похожа на желтую деревяшку, а на среднем пальце было кольцо, которое еще не успели снять.
Так что мы действительно всякого наслышались и привыкли к неожиданностям, и все же слух о том, что у нас откроют публичный дом, потряс всех. Мы ждали чего угодно, но только не подобной новости. Это было настолько неожиданно, что большинство даже и не поверили сначала. Город наш очень старый, видел всякие времена и разные обычаи, но к такому он не был готов. И как мог, достигнув почтенной старости, стерпеть такой позор наш древний город, проживший с честью всю свою жизнь? Как? Все были совершенно растеряны. Что-то неведомое, страшное вырвалось в нашу жизнь, в придачу к оккупации, казармам с чужими солдатами, бомбежкам, голоду. Мы не понимали, что это тоже было частью войны, как были частью войны бомбежки, казармы и голод.
На следующий день после того, как разнесся слух, делегация стариков отправилась в муниципалитет, и той же ночью другая группа собралась в кафе, чтобы составить письмо наместнику короля в Тиране. Они просидели несколько часов вон там, за тем столом, непрерывно писали что-то, зачеркивали, снова писали, а все остальные, столпившись вокруг, заказывали кофе, курили, уходили по своим делам, снова возвращались и спрашивали, как продвигается работа над письмом. Но написать такое письмо не так просто. У многих дома уже забеспокоились и посылали детей посмотреть, не перепились ли мужчины в кафе, ведь мало кто думал, что написать письмо, пусть даже и самому наместнику короля, окажется настолько мучительно трудно.
Никогда я еще не закрывал кофейню так поздно, как той ночью. В конце концов письмо было закончено, и кто-то прочитал его вслух. Я плохо помню, о чем именно там говорилось. Знаю только, что перечислялось по порядку множество причин, по которым самые уважаемые горожане просили наместника отменить решение об открытии публичного дома, дабы спасти честь нашего города, настолько древнего, что история его терялась в глубине веков, и при этом сохранившего незапятнанную репутацию.
На следующий день письмо отправили.
Надо признать, некоторые выступали против этого письма и вообще против любых писем и прошений в адрес оккупантов. Но мы их не послушались, надеялись, что письмо поможет. В самом начале войны мы еще многого не понимали или понимали неправильно, да и все вокруг было неправильно.
Нашу просьбу не приняли во внимание. Через несколько дней пришла телеграмма: «Публичный дом будет открыт поскольку имеет стратегический характер точка». Старик телеграфист, прочитавший телеграмму первым, сначала вообще ничего не понял. Некоторые уверяли, что это секретный военный код из тех, где сам черт не сможет ничего расшифровать. К примеру, читаешь в телеграмме слова «этническая Албания», а за ними скрывается толстая жена мэра, ну и так далее. Следуя этой логике, кто-то сказал, что мы вообще зря беспокоились все это время, потому что якобы на самом деле речь шла об открытии вовсе не публичного дома, а второго фронта!
Однако успокаиваться нам не стоило. Очень быстро выяснилось: будет открыт действительно бордель, а никакой не второй фронт.
Через несколько дней мы узнали и подробности. Публичный дом откроют оккупационные власти, а девушек привезут из-за границы.
В те дни в городе ни о чем другом не говорили. Те немногие из мужчин, кто побывал на заработках в других странах, рассказывали прелюбопытные вещи. Понятно, что это были откровенные небылицы. Они рассуждали о японских гейшах и португальских проститутках так, словно и страны эти знали как свои пять пальцев, и со всеми шлюхами в мире были знакомы лично.
Слушатели осуждающе покачивали головами, они беспокоились о своих сыновьях, ну и, конечно, зятьях. А дома жены наверняка переживали еще сильнее, и трудно сказать, за кого они больше волновались – за сыновей или за мужей. Старики видели в происходящем мрачное предзнаменование и с тяжелым сердцем ждали от Всевышнего еще более суровых испытаний. Впрочем, наверняка кто-то и радовался, люди-то всякие бывают, но никто не осмелился открыто показать свою радость. Некоторые мужчины не ладили со своими женами, но были и откровенные бабники, особенно молодые парни, читавшие целыми днями романы про любовь, а вечерами не знавшие, чем себя занять. Кто-то пытался утешить себя и других тем, что впредь оккупанты не будут приставать к нашим девушкам, потому что у них будут свои собственные. Но это было слабым утешением.
Наконец прибыли они. Их привезли на зеленом военном грузовике. Как сейчас помню. Уже смеркалось, и в кофейне было полно народу. Сначала я не понял, почему вдруг все вскочили и столпились у окон, выходивших на площадь. Потом некоторые выбежали на улицу, а оставшиеся недоумевали, что происходит. Многие столики опустели. И из другой кофейни, напротив, посетители тоже высыпали на тротуар и стояли смотрели. Машина остановилась у единственного в нашем городе памятника, они выбрались из кузова и с удивлением озирались вокруг. Их было шестеро, изможденных долгой дорогой. На них таращились со всех сторон, словно на диковинных зверей, а они смотрели спокойно, более того, кто-то из них даже презрительно улыбался. Может быть, они изумлялись, как это их вдруг занесло в такой странный каменный город, потому что в сумерках наш город действительно кажется сказочным – крепостные башни и молчаливые, вздымающиеся ввысь минареты, крытые металлом шпили которых сверкают в последних лучах заходящего солнца.
Тем временем на площади уже было полно народу. Кто-то обращался к ним с иностранными словами, которым научился у солдат. Остальные молчали. Трудно было понять, что творилось в наших душах в тот момент. Одно только мы отлично поняли в тот вечер. Мы поняли, что все эти россказни о шлюхах из Токио или Гонолулу не имели никакого отношения к тому, что мы видели перед собой, что тут было нечто совершенно другое, гораздо более сложное и печальное.
Их небольшая группа, сопровождаемая несколькими иностранцами и сотрудником мэрии, словно покорное стадо, направилась к городской гостинице. Там и провели первую ночь диковинные гостьи нашего города.
На следующий день их разместили в двухэтажном доме с садом, в самом центре города. У ворот вывесили небольшую табличку с расписанием – для гражданских и для военных. Эту табличку мы все только потом разглядели, потому что в первые дни улица опустела, словно во время эпидемии холеры. Особенно тяжело пришлось жителям переулка. Кто мог, переехал, те, у кого были свои дворы, через задние калитки выходили в соседний переулок. Остальным, хочешь не хочешь, пришлось примириться с неизбежным. Только упрямые старики, а в особенности старухи перестали выходить из домов. Велели передать своим подружкам: и я не выйду, и вы ко мне не приходите, и поклялись, что и носа из дома больше не покажут, разве что их в гробу вынесут на кладбище. Ну, так оно и было бы, поскольку наших старух никто не переупрямит, да, именно так оно и было бы, не переменись все из-за другого гроба. Но потерпите немного.
Так что переулок этот в наших глазах стал словно зачумленным. Все испытывали к нему такое отвращение, что даже потом, когда вся эта история закончилась, если нам доводилось пройти по нему, он всегда казался нам каким-то совершенно чужим, опозоренным, словно изнасилованная женщина, на которой надолго остается отпечаток перенесенного ею позора.
И действительно, для всех нас это были самые мрачные и беспокойные дни. В нашем городе никогда не было женщин легкого поведения, а семейные скандалы на почве ревности или измены случались крайне редко. И вдруг, совершенно неожиданно, такая язва в самом центре города. Беспокойство, охватившее всех, когда пришла эта новость, и сравнить даже нельзя было с тем, что они испытывали сейчас, когда публичный дом и в самом деле открыли. Мужчины теперь расходились по домам рано, и кофейня быстро пустела. Женщины просто с ума сходили от подозрений, стоило мужьям где-то задержаться. Они были словно опухоль в самом центре города. Все нервничали, а взоры многих мужчин и молодых парней, казалось, периодически затуманивались.
Понятное дело, сначала туда никто не ходил, и наверняка они были очень удивлены и обсуждали между собой, что это за странный народ, который совершенно не интересуется женщинами. А может быть, они и сами поняли, что в этой стране они чужие, что они – всего лишь часть оккупационных войск.
Как и следовало ожидать, первым, кто отправился в публичный дом, был этот отъявленный охламон Ляме Карецо Спири. Он зашел туда после обеда, и известие об этом мгновенно облетело весь город, так что, когда он оттуда вышел, из всех окон на него уже таращились, словно на воскресшего Христа. Ляме Карецо Спири гордо шествовал по улице, нимало не смущаясь. Уходя, он даже помахал на прощание рукой одной из них, сидевшей у окна. И тут какая-то старуха из соседнего дома выплеснула на него ведро воды. А проститутки вышли на крыльцо и наблюдали, посмеиваясь, за множеством людей, собравшихся у окон в домах напротив. Старухи аж в лице переменились и принялись осыпать их проклятиями, отчаянно жестикулируя (у нас в городе обычно трясут раскрытой пятерней в сторону того, кого проклинают). Но они, похоже, ничего не понимали и смеялись.
Вот как оно поначалу было. А потом и к этому все привыкли. Были даже такие, что ходили туда тайком, воровским манером, как у нас говорят, чтобы провести с ними ночку. Прошло какое-то время, и они вошли, если можно так выразиться, в нашу жизнь.
По вечерам они часто выходили на крыльцо, курили, потерянно глядя на возвышающиеся со всех сторон горы, и наверняка вспоминали свою далекую родину. Подолгу сидели так в полумраке, пока муэдзин с минарета монотонно тянул призыв к вечерней молитве, а горожане возвращались с базара домой.
Прошло еще какое-то время, и мы уже не испытывали к ним никакой ненависти. Некоторые их даже жалели.
Казалось, в городе начали понемногу привыкать к их присутствию. Теперь уже не закипали страсти, если кто-то встречал их случайно в лавке или по воскресеньям в церкви, лишь старухи молились день и ночь, чтобы на этот проклятый дом упала «бомба инглиза». Думаю, что порой и они сами хотели того же.
Совсем недалеко отсюда проходил итало-греческий фронт, и по ночам до нас доносился грохот пушек. Наш город был перевалочным пунктом, где останавливались и свежие, направлявшиеся на фронт войска, и возвращавшиеся с фронта.
Часто на воротах публичного дома появлялось объявление: «Завтра гражданские не обслуживаются», и все знали, что на следующий день на фронте будет передвижение войск. Объявление, понятное дело, вешали совершенно напрасно, потому что никто туда и не совался, если там были солдаты, один Ляме Карецо Спири, этот бездельник, таскался в любое время, когда ему только на ум взбредет.
В такие дни мы ходили туда, чтобы посмотреть на вернувшихся с передовой солдат, выстроившихся в длинную очередь перед воротами, грязных и небритых, в давно не стиранной одежде. Они терпеливо стояли, даже если шел дождь, и наверняка их легче было выбить из траншей, чем из этой длинной, кривой и тоскливой очереди, казавшейся просто бесконечной. Пока они так мокли под дождем, они отпускали похабные шуточки, вычесывали вшей, грязно ругались и ссорились, спорили, кто сколько времени проведет внутри. Можно представить, насколько тяжело было им, но они должны были подчиняться, ведь, в конце концов, они состояли на службе в армии.
Обычно к вечеру очередь заметно уменьшалась, а когда наконец уходил последний солдат, ворота закрывались и все затихало. Назавтра после таких изматывающих дней они выглядели совершенно изможденными – желто-серые лица, растерянные как никогда глаза. Казалось, что вернувшиеся с фронта солдаты всю свою тоску, и дождь, и окопную грязь, и горечь отступления оставляли у несчастных девушек и шли дальше уже налегке, довольные, скинувшие с плеч тяжесть, а они оставались здесь, в нашем городе, вблизи фронта, и ожидали следующую партию солдат, чтобы до конца испить горький яд поражения.
Может, так оно и продолжалось бы и не случилось бы ничего особенного, потому что жизнь есть жизнь, в конце концов. Может, они прожили бы всю войну в нашем городе, проводя унылые дни, принимая бесконечные очереди солдат, неизвестно откуда заброшенных к ним судьбой. Может, так оно все и было бы, если бы однажды сын Рамиза Курти не отказался от невесты.
Город у нас маленький, и подобные события – нечто из ряда вон выходящее. Особенно если принять во внимание, что вряд ли найдешь город, где разводов меньше, чем у нас. Из-за разрыва сына Рамиза с невестой произошел настоящий скандал. Много ночей подряд в доме Рамиза Курти собиралась вся его родня, старики обсуждали случившееся, угрозами пытаясь заставить парня вернуться к невесте. Но тот уперся и ничего не хотел слышать. Хуже того, он даже не говорил, в чем причина такого резкого охлаждения. Он сидел целыми днями мрачный как ворон, и чем дальше, тем больше худел и бледнел, словно на него напустили порчу.
Между тем семья девушки дважды посылала людей к Рамизу Курти, чтобы добиться объяснений. И поскольку никаких объяснений им так и не дали, уходили они озлобленными, и угрозы их становились все более недвусмысленными. Это означало одно: после слов заговорит оружие, и оружие действительно выстрелило, но не так, как все ожидали.
Именно в те дни, когда обе семьи завершали последние переговоры, осознавая, что их старая дружба, рожденная при помолвке мальчика и девочки, когда те еще были в колыбели, вот-вот перейдет во вражду, во вражду долгую и смертельную, стала известна подлинная причина разрыва. Причина очень простая и столь же постыдная: сын Рамиза Курти ходил в публичный дом. Ходил он всегда к одной и той же.
Позднее мы часто ломали голову и пытались понять, что за отношения у него были с той иностранкой. Может, он ее на самом деле любил? А может, и она его любила? Никому не известно, что между ними было. Правду так никто и не узнал.
В тот день, когда слух об этом разлетелся, сразу после захода солнца Рамиз Курти, желтый как воск, без шапки, с палкой в руках, спустился из верхнего квартала и направился к публичному дому. Глаза у него застыли, словно вмерзли в лед, да и двигался он как замороженный. Вы только представьте, как, должно быть, удивились они, увидев бледного старика, распахнувшего палкой железные ворота. Когда старик поднялся по ступенькам, одна из них захихикала было, но смех отчего-то застыл у всех на губах, и в гостиной воцарилось гробовое молчание. Старик указал палкой на ту, к которой ходил его сын (говорят, он узнал ее по прическе), и девушка покорно направилась в свою комнату, подумав, что он обычный посетитель. Старик пошел за ней. Затем, собираясь уже раздеваться, она подняла голову и увидела его похожее на маску искаженное лицо с застывшим на нем ужасным выражением. Она закричала от ужаса. Может, старик и не стал бы палить из своего револьвера, если бы не этот крик. Крик словно вывел его из оцепенения. Старик трижды выстрелил, бросил оружие и, шатаясь, словно пьяный, ушел под визг женщин.
