Текст книги "Генерал мёртвой армии"
Автор книги: Исмаиль Кадарэ
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Часть вторая
Весну сменило лето. Сквозь чужую землю пробивалась молодая трава. Она покрывала холмы, пышным зеленым ковром устилала долины и склоны гор и, не ведая преград, упорно захватывала каждый клочок земли.
Все начало лета генерал и священник, за которыми следовали албанский эксперт и рабочие, безостановочно колесили по дорогам Албании. Но им так и не удалось эксгумировать всю армию. Разгар лета они провели в пути, и за все лето им довелось отдохнуть не больше двух недель, потому что дела шли не очень хорошо.
На пресс-конференции, которую он провел у себя на родине перед тем, как во второй раз отправиться в Албанию, он даже не пытался скрыть от журналистов свою озабоченность. Да, он действительно запросил у албанского правительства разрешение продлить сроки поисковой экспедиции. Да, действительно, поиски затянулись дольше, чем планировалось. Да, вне всяких сомнений, возникли непредвиденные трудности. Нет, дело вовсе не в проблемах, создаваемых местным правительством. Нет, никаких проволочек со стороны нашего правительства тоже нет, деньги выделяются в достаточном количестве.
Журналисты, задававшие вопросы, как всегда, были бесцеремонны и во всем искали подвох. Отвечая им, он с трудом сдерживался, чтобы не обрушить на них весь свой сарказм: легко тут задавать вопросы, ребята. А вот хоть разок прокатитесь со мной по этим ущельям…
Стараясь быть предельно кратким, он должен был все же упомянуть о некоторых сложностях. Он ничего не говорил о недружелюбии местных жителей, о тоскливых песнях, об отсутствии взаимопонимания, он лишь вновь перечислил все остальное: сильнопересеченная местность, суровая альпийская зима, оросительные каналы, которые, как, вероятно, им всем известно, в коммунистических странах строят гораздо больших размеров, чем это необходимо, прошлогоднее землетрясение, повредившее много могил.
Стоило ему упомянуть о землетрясении, в зале впервые наступила тишина. И по характеру этой тишины на какое-то мгновение ему показалось, что контакт с залом совершенно утрачен: ни он, ни присутствовавшие в зале уже не слышали друг друга.
То же ощущение внезапно наступившей глухоты он испытал, когда впервые наткнулся в албанских архивах на данные о последствиях землетрясения. Неожиданным ударом оно встряхнуло покойников за год до его прилета в Албанию. Невольно поверишь, что это было своего рода предупреждение спящим, чтобы заранее известить их о его прибытии…
Пресс-конференция, как и вся суматоха этих дней: столпотворение у него дома, письма, телеграммы, звонки по телефону – все это осталось позади невнятным гулом, когда он вместе со священником в конце августа вновь сел на самолет, вылетавший в Албанию.
Вид из иллюминатора был прежний, столь же враждебный, как и в прошлый раз, и на пустынной посадочной полосе их ждали все те же люди, и произносили они те же самые слова, с той же холодной улыбкой и с теми же грамматическими ошибками, что и год назад.
Глава семнадцатая
Взгляд генерала на мгновение задержался на фразе: «Обычно мы дни напролет стоим у перил моста и курим». Он хотел было вычеркнуть ее из письма, но рука застыла в воздухе. Он криво усмехнулся, словно признавая свое поражение, и, оставив эту фразу в неприкосновенности, дописал письмо жене до конца.
С тех пор как он обратил внимание, что не только во время беседы с кем-нибудь, но уже практически постоянно у него невольно вырываются переполняющие его сознание обрывки чужих фраз, разговоров посетителей в гостиной у него дома, отрывки из писем или дневников погибших солдат, он пытался бороться с этим наваждением. Но оно, словно поток, прорвавший плотину, было таким сильным, что слова, фразы, а иногда целые рассказы тех, кто давно уже истлел в могиле, чем дальше, тем больше овладевали его сознанием. Они вытесняли все остальное, и он чувствовал, что с каждым днем постепенно уступает.
Порой он успокаивал себя тем, что ничего другого и ожидать не приходилось. Более того, опасение, что, используя слова и фразы покойников, он и сам как бы становится частью потустороннего мира, было уже совершенно бессмысленным. Он и так уже принадлежал им, медленно, день за днем и сезон за сезоном погружаясь в эту вселенную, из которой, что бы он ни делал, выбраться уже не мог.
Теперь он постепенно привыкал к ней, более того, бывали дни, когда вместо прежнего тягостного беспокойства он ощущал своего рода умиротворение. И одновременно с этим холодную радость оттого, что этот мир принял его.
Обычно мы дни напролет стояли, облокотившись на перила моста, и курили или сидели в небольшом деревянном сарае, хозяин которого написал у входа кривыми буквами: «Кофе – Оранжад». Нас, охранявших мост, было шестеро. Это была военная дорога, проложенная австрийцами еще во время Первой мировой войны и с тех пор совершенно заброшенная. Мы прибыли сюда сразу же после завершения восстановительных работ. Солдаты, чинившие мост, построили для нас дот и небольшую казарму. Так что к нашему прибытию все здесь было готово. Тяжелый пулемет мы установили в доте, а легкий на всякий случай держали в казарме.
Местность была пустынная и унылая. Каменистое, усыпанное мелкой галькой плато и только кое-где редкие деревца. Деревня совсем маленькая, едва ли домов десять. Это были каменные дома, у которых вместо окон узкие бойницы, точь-в-точь как у нашего дота.
Сначала мы просто умирали от скуки. Военные машины проезжали редко, а крестьяне относились к нам враждебно. Весь день мы болтались у перил моста и бросали камешки в поток. По ночам несли караул.
Но однажды по горной дороге пришел человек и привел трех ослов, нагруженных досками, ящиками и рубероидом. Это был спекулянт из города. За два дня он воздвиг сарай прямо у моста и у входа написал черной краской: «Кофе – Оранжад».
С того самого дня мы стали его завсегдатаями. Хотя он и написал «кофе» и «оранжад», на самом деле он продавал ракию и красное вино. Проезжавшие мимо солдаты останавливались у сарая и пропускали по стаканчику. Сарай как-то оживил это мрачное место. Случалось, и крестьяне захаживали туда и выпивали. Но им не нравилась тамошняя ракия и тем более вино. У них были другие заботы. Они приходили менять куриные яйца на патроны. Нам это было строго-настрого запрещено, но мы все это делали. Ночью в карауле выпускали почем зря очередь, а на следующий день заявляли, что истратили патронов вдвое больше, чем на самом деле. Сэкономленные патроны мы меняли на яйца.
Но эта ночная пальба до добра не довела. Мы вроде как сами накликали на себя беду. Через некоторое время нас действительно стали обстреливать партизаны. Если бы не дот, они бы с нами сразу разделались.
Первого убили на мосту во время ночного караула. Партизаны, похоже, пытались взорвать мост, но не смогли, потому что часовой поднял тревогу. Утром мы его обнаружили мертвым у перил. Он лежал в странной позе, с открытым ртом. Вы видели фильм «Смерть велосипедиста»? Когда я смотрел этот фильм, я чуть не заорал в кинозале. Он лежал точно так же.
Через две недели погиб второй. Практически при тех же обстоятельствах. Мы подозревали, что стреляли крестьяне, но не были в этом уверены. Патронов мы им больше не давали. Да что толку! Было уже поздно.
Когда убили третьего, часовым приказали не выходить больше на мост. С солдатами, сменившими убитых, прислали прожектор и установили его на доте. Теперь по ночам мост периодически освещался. В луче прожектора он казался просто жутким, сотни черных железяк перекрещивались, напоминая черную гигантскую сороконожку. Бывало, в полночь я как завороженный смотрел на заливающий его холодный ослепительно-белый свет и говорил себе: этот мост сожрет нас всех, одного за другим.
Партизаны никак не хотели оставить мост в покое.
Четвертого солдата убили той же ночью, когда ранили меня. Я совершенно ничего не помню, лишь то, как, придя в себя, увидел, что меня водрузили на осла, а осел медленно идет по мосту. Доски скрипели под его копытами. Было утро. Серое зимнее утро. Словно оцепенев, я смотрел на бесчисленные металлические скобы моста, проплывавшие перед моими глазами, и чувствовал, что мое сердце сжала невидимая рука, ледяная, словно железо.
Когда осел миновал мост, я с усилием повернул голову и в последний раз взглянул на мост, дот, мрачные дома крестьян на плато, могилы товарищей возле опор моста (новую могилу еще не начали копать) и рядом с ними деревянный сарай с издевательской надписью «Кофе – Оранжад».
Генерал курил, сидя на обломке бетонного блока. Рабочие копали на скользком склоне, у опор моста. Повсюду были разбросаны куски бетона с торчащей из них ржавой перекрученной арматурой. Новый мост был выстроен в нескольких десятках метров ниже по течению, там, где проходила новая дорога. Старая горная дорога уже заросла кустарником.
Взрыв наверняка был просто ужасным, подумал он. Мост разорвало посередине, и тяжелые куски бетона долетели до самого дота и даже дальше, усыпав берег ручья. Возле моста стоял старый деревянный сарай, над входом которого еще можно было разобрать полустершуюся надпись «Кофе – Оранжад».
Неделю назад, когда они приехали сюда, сарай, так же как мост, дот и часть автострады, был разрушен. В рубероиде, покрывавшем крышу, в нескольких местах зияли дыры, часть досок оторвана. Но два дня спустя из соседнего городка прибыл продавец автолавки. Он привез с собой сигареты, коньяк и кофеварку. Это с его стороны была выгодная затея, потому что кроме пяти постоянных рабочих они наняли еще семь временных, и всем им, включая водителей, эксперта и священника с генералом, предстояло провести здесь две долгие утомительные недели. Продавец обосновался в старом сарае, прибив предварительно пару-тройку досок и придавив камнями куски рубероида, чтобы они не болтались на ветру.
Сарай внес оживление в их жизнь. По утрам рабочие, прежде чем приступить к делу, пили кофе или пропускали по рюмке фернета. Днем вокруг вертелись крестьяне, часами напролет глазевшие на раскопки.
И сейчас генерал наблюдал за тем, как двое из них что-то объясняли старому рабочему, показывая руками куда-то в сторону опоры моста.
Кто из них стрелял в часовых? – задавал себе вопрос генерал всякий раз, когда кто-то из местных входил в сарай или выходил оттуда. Они провели здесь уже неделю, и генерал узнавал уже большинство в лицо.
Священник с экспертом поднимались по склону. Вершины гор были укутаны туманом.
– Ужасная погода, – сказал генерал.
Священник кивнул, соглашаясь.
– У албанцев есть пословица: «В плохую погоду иди к хорошему другу».
– В таком случае нам надеяться не на что, – заметил генерал, – ибо и мы не стучим, и они не отворят нам.
– Что ж поделаешь.
– Застряли мы у этого чертова моста, и никак нам с места не сдвинуться. Мне осточертел этот пейзаж и эти крестьяне, которые так и вертятся вокруг, наблюдая, как мы эксгумируем покойников.
– Вертятся, – согласился священник. – Похоже, все это доставляет им удовольствие.
– Они были знакомы с солдатами, охранявшими мост, жили с ними бок о бок довольно долго, меняли яйца на патроны, кто-то из них наверняка стрелял в часовых. Теперь, ясное дело, они испытывают удовольствие, глазея на раскопки.
– Они ходят вокруг с таким видом, словно хотят похвастаться перед нами тем, что убили часовых, – сказал священник. – Вы обратили внимание на того старика с торчащими усами, который приходит каждое утро, у него еще такой огромный револьвер на поясе?
Генерал нахмурился.
– Это тот, у которого на груди висит пара медалей, он еще ходит так, высоко задрав голову? Конечно, обратил. Эксперт мне сказал, что он потерял сына на войне.
– Вот как?
– Он очень старый. Говорят, как только он услышал о нашем приезде, он надел медали, прицепил револьвер и вышел из дому. Теперь он это делает каждый день.
– Даже на рабочих-албанцев он смотрит с презрением, – продолжал священник. – Позавчера эксперт спросил его о чем-то, так он даже не ответил.
– Фанатичный старик. Похоже, он даже их считает нашими союзниками. Знаете что, – понизил голос генерал, – нужно быть готовыми ко всему. Я опасаюсь подобных психопатов. Вот взбредет ему что-нибудь в голову, он вытащит свой револьвер и начнет палить среди бела дня!
– Да что угодно может произойти, – согласился священник. – От такого сумасшедшего неизвестно чего ожидать.
Вдали, в горном ущелье, громыхнули раскаты грома.
Генерал закурил.
– Мне, в общем-то, понятен интерес этих крестьян к раскопкам, – сказал он. – Солдат, охранявший в свое время этот мост, кое-что рассказал мне перед отъездом. Сейчас вот я сидел, и мне, наверное, уже в десятый раз вспомнились его слова.
– Мы напомнили им о войне, – проговорил священник.
– Естественно. Судьба этого маленького села во время войны оказалась связана с мостом. Он принес им беду. После того как его взорвали, каратели устроили здесь резню. Если бы не было моста, жизнь в этой оторванной от мира деревушке пошла бы совсем по-другому. Но в начале войны мост починили, и случилось то, что случилось. И вдруг совершенно неожиданно появляемся мы и ищем останки часовых, охранявших мост. Это всколыхнуло их воспоминания, вот они и зашевелились. Крутятся вокруг, покупают сигареты в сарае, да и сам сарай больше, чем что бы то ни было, воссоздает атмосферу тех лет.
Священник внимательно его слушал.
– Время, повернувшее вспять… Хм, это всегда нож с обоюдоострым лезвием, – произнес он наконец.
Генералу показалось, что тот не хочет больше говорить на эту тему.
После обеда генерал снова взялся за списки. Теперь в них было множество самых разных пометок на полях. Неопознанный. Высота 1184. Смотри протокол вскрытия могилы. Неопознанный. Отсутствует голова. Смотри протокол вскрытия могилы. Неопознанный. Правая рука короче. Высота 1099. Номер 19, 301. Дважды отмечен как убитый. Зубы не соответствуют. Неопознанный.
К вечеру заморосил мелкий дождь. Рабочие сидели в холодном прокуренном сарае и смотрели на дождь.
Глава восемнадцатая
Вечером старый рабочий заболел. Он почувствовал недомогание еще днем, но не придал этому значения. Когда стало смеркаться, он, бледный как полотно, сказал, что ему нужно прилечь. Все решили, что он простудился. Его отвели в дом одного из крестьян и уложили возле самого очага, где развели сильный огонь. Но к ночи ему стало хуже.
Еще толком не рассвело, когда эксперт разбудил генерала и попросил машину.
– Бригадиру плохо. Нужно немедленно отвезти его в ближайшую больницу.
Священник тоже проснулся.
– А что с ним? – спросил он. – Похоже, он еще вчера после обеда неважно себя чувствовал.
– Не знаю, – ответил эксперт. – Боюсь, что это инфекция. На левой руке у него небольшая царапина.
– Инфекция? – Генерал поднял голову. Эксперт вышел.
– Что бы это могло быть? – спросил генерал.
– Я опасаюсь, что у него действительно заражение, – сказал священник. – Вчера вечером лицо у него было землистым.
– Этого нам только не хватало!
– Может быть, оцарапался ржавой пуговицей или острым обломком кости.
– Но он очень опытный рабочий. Это он учил других, как следует вести раскопки.
– Он мог и не обратить внимания, – проговорил священник. – Возможно, руки у него были в грязи, вот он и не заметил царапину.
– Нужно было отправить его еще вчера вечером.
– Один участок дороги в ужасном состоянии.
И днем с трудом можно проехать.
– И тем не менее.
– И сегодня еще не поздно. Надеюсь, там нет ничего опасного. Сейчас есть сильные средства против инфекции.
Генерал снова завернулся в одеяло.
– Как там погода? – спросил он.
– Все затянуто тучами, – ответил священник.
Когда они вышли, несколько рабочих уже принялись за работу. Остальные пили кофе, стоя возле сарая.
– Без эксперта все застопорится, – сказал священник. – Рабочие не знают, где копать.
– Думаете, и другие скелеты могут оказаться инфицированными?
– Вполне вероятно.
– Может, засыпать вскрытые могилы известью? – предложил генерал.
– Нужно спросить эксперта. Он в этом разбирается.
Они пошли в сарай и попросили кофе.
– Двадцать лет микроб дремлет в земле и вдруг активизируется. Ужасно, – сказал генерал.
– Именно так, – сказал священник. – Как только он вступает в контакт с воздухом и солнцем, сразу оживает.
– Словно дикий зверь, проснувшийся после зимней спячки.
Священник маленькими глотками пил кофе.
– Похоже, после обеда пойдет дождь.
– Какой унылый день.
День и в самом деле выдался унылым. До обеда они бесцельно болтались, не зная, чем заняться. Днем снова пошел дождь.
– Если что-нибудь случится, мы должны будем платить его семье, – сказал генерал.
– Пожизненную пенсию?
– Да. Так записано в контракте. Кажется, пункт четыре, параграф одиннадцать.
Священник зашел в палатку и вернулся с кипой бумаг в руках.
– Так и есть, вы правы, – подтвердил он, – пункт четыре, параграф одиннадцать. Пожизненная компенсация, если произойдет несчастный случай.
– Может быть, он выкарабкается.
– Дай бог.
Эксперт вернулся утром на следующий день. Водитель грузовика первым заметил машину, с трудом ползущую по горной дороге.
– Едут, – крикнул он, – вернулись.
Генерал, священник и рабочие тут же вышли из сарая, где прятались от дождя.
Объезжая валявшиеся посреди дороги камни, вверх по склону медленно полз защитного цвета автомобиль.
– Должно быть, поправился, – сказал кто-то.
Когда машина подъехала ближе, они увидели, что она вся заляпана грязью.
Эксперт вышел первым. Он был бледен, ни на кого не смотрел. Он высунул из машины одну ногу, затем вторую и обвел всех отсутствующим взглядом, словно мысли его были где-то далеко.
– Ну? Что случилось? – прервал кто-то молчание. – Где Джолека?
Эксперт повернулся в его сторону, словно вопрос удивил его.
– Джолека? Умер, – медленно проговорил он.
– Умер? Что ты такое говоришь?..
Водитель, вышедший из машины вслед за ним, сделал несколько неуверенных шагов, словно пьяный. Глаза у него покраснели, а руки были в грязи.
– Что? Не верите? – хрипло крикнул он. – Сходите в больничный морг, чтобы убедиться…
Потребовалось какое-то время, чтобы все угомонились и перестали перебивать друг друга.
– Когда? – спросил кто-то.
– В полночь.
– У него было ужасное заражение, – сказал эксперт, словно разговаривая сам с собой.
Все молча шли к сараю.
– Свари-ка им кофе, не видишь, что ли, в каком они состоянии? – крикнул кто-то продавцу.
– Может, еще и коньяку? Вам не помешает.
– Давай и коньяк.
– Расскажи нам, братец, как все это случилось?
Шофер выпил рюмку до дна.
– Налей-ка нам еще по одной, – попросил он продавца. – Ужасная ночь. Пока мы туда ехали, он всю дорогу молчал. Его то бросало в жар, то бил озноб. Потом у него стала кружиться голова. Ложись, сказали мы ему, и он лег, но все равно никак не мог найти себе места. Я гнал вовсю. Одному богу известно, как мы не перевернулись где-нибудь. Скажи, Джолека, как ты себя чувствуешь, спрашивали мы его несколько раз, но он даже рта не мог раскрыть, только смотрел на нас, словно говоря: плохо, братцы, плохо. Наконец добрались до города. Немедленно устроили его в больницу. Приходили туда каждые полчаса и спрашивали, как он. Врачи были очень обеспокоены. Раньше нужно было его привезти, сказал один из них. Мы поняли, что дело плохо. Мы хотели навестить его, но нас не пустили. Наступила ночь. Мы бродили из одного кафе в другое. В гостиницу идти не хотелось. Часов около одиннадцати мы снова пошли в больницу узнать, как он там. И очень удивились, когда нам велели зайти. Как он? – спросили мы санитара. Скверно, сказал тот. До утра не доживет. Тогда мы поняли, почему нас пустили. Он умирал. Лицо у него совсем потемнело. Время от времени начинались судороги. Увидев нас, он кивнул. Потом посмотрел на царапину на руке, словно хотел сказать: «Это все из-за тебя, пакость этакая». Около полуночи началась агония. Он очень страдал, бедняга, пока не отдал душу! Вот так вот все и произошло. Налей-ка еще, бога ради! Черт бы побрал эту работу. Эх!
В сарае стало тихо. Было слышно, как стучит по крыше полуоторванный кусок рубероида.
– Просто не верится, – сказал кто-то. – Был человек, и вот нет его.
– Ушел от нас Джолека. И как это могло случиться?
– Хороший был человек, добрый, простой.
– Кто его жене скажет?
– Ох, и не говори.
– Ей, бедняге, не по душе была эта работа. Будто предвидела беду. Когда закончатся все эти могилы? – писала ему все время. А он ей отвечал: еще немного, и закончатся.
– Бедная, – проговорил водитель. – Я как-то привез ей письмо, и она мне поплакалась, очень уж беспокоилась, сердце чуяло беду. Она столько лет ждала его во время войны, и теперь ей казалось, словно он снова ушел в горы воевать.
– Ему нравилось иногда говорить полушутя: я, мол, разобрался с фашистами, когда они были живыми, а теперь вот снова занимаюсь ими.
– Эх, он столько лет воевал с ними, победил, а в конце концов все-таки погиб из-за них. Чертова работа!
– Они ему отомстили, честное слово.
– Отомстили через двадцать лет. Он их убил пулей, а они его пуговицей, подло, из-за спины.
– Враг – он всегда враг, даже мертвый.
– Это точно.
– А эти два черных ворона стоят и молчат, – хрипло сказал водитель, с ненавистью глядя в сторону священника и генерала, стоявших в своих длинных плащах у развалин моста. – Ну что, довольны теперь, а?
– Тихо! – остановил его кто-то. – Не сходи с ума, Лило!
В сарае снова наступила глубокая тишина, слышно было только, как ветер треплет кусок рубероида.
– Убили они его, – проговорил кто-то печально. – Отняли у нас Джолеку.
Ночь выдалась на редкость мрачной. Генералу пришлось дважды принять снотворное, прежде чем ему удалось сомкнуть глаза. Сон у него был беспокойный, прерывистый.
Только что случившаяся смерть вывела его из равновесия. Периодически, между приступами забытья, ему казалось, что он в полной мере осознает все неисчислимые последствия этого несчастья.
Это была свежая смерть, поэтому она представлялась ему совершенно неприемлемой и предвещавшей невообразимые беды. Она была абсолютно чужеродной в этом холодном царстве песка, скрывавшем в себе смерти вот уже более чем двадцатилетней давности.
Генерал ощущал беспричинный страх. Пока он вертелся на своей походной раскладушке, ему два-три раза послышалось, что священник тихо молится.
