Текст книги "Генерал мёртвой армии"

Глава девятнадцатая

Наконец на десятый день они тронулись вниз. Автострада спускалась все ниже и ниже, оставляя позади плоскогорья и облака.

Это был их последний маршрут, самый сложный. Дальние краины из-за зимы казались совсем оторванными от мира. То тут, то там показывались замерзшие деревеньки, и чудилось, что им не терпится как можно скорее вновь спрятаться в тумане.

Горы, с их трагичными расщелинами, которые не скрывались под снегом, а лишь становились еще более угрожающими, вроде бы оставались позади и вдруг внезапно появлялись сбоку, совсем рядом. И все же их мрачная тень понемногу смягчалась. Высившиеся кое-где обрывистые скалы и утесы казались все более одинокими, оторвавшимися от настоящих гор. У их подножий бригады молодых парней и девушек поднимали целину. Снег то переставал, то вновь падал, безразличный ко всему снег, словно излучавший какое-то тусклое сияние.

Когда горные стрелки, которых они искали, нашли свою смерть, шел точно такой же снег. Совсем не такой, каким он казался им сначала: благородным, легким и пушистым; снег стал для них таким же отвратительным, как и грязь. И, сделав непереносимыми последние часы жизни солдат, погибших двадцать лет назад, так же, если не больше, он мешал тем, кто занимался поисками их останков. Он старательно укрыл все вокруг и явно не хотел, чтобы кто-то нашел утаенное им.

Это безмолвное препятствие, к которому генерал уже успел привыкнуть, чем дальше, тем больше казалось ему чем-то естественным. Похоже, что неестественным было как раз его упорное стремление извлечь тела, к которым они, снег и грязь, тоже, возможно, успели уже привыкнуть.

Позволь нам уйти отсюда, о Господи, чтобы не случилось никаких неожиданностей, постоянно молился он про себя. Он прибыл сюда издалека, чтобы нарушить великий сон целой армии. Вооруженный картами, списками, железными инструментами, он ударил по почве над ними, не будучи уверенным в том, хотят ли они, чтобы их тревожили.

Автострада крутилась змеей, обвивала каждую возвышенность, спускаясь все ниже, а ему казалось, что она вертится на месте. Ему постоянно чудилось, что они едут там же, где уже проехали днем раньше, и у него все больше крепла уверенность в том, что эта горная дорога так и будет немилосердно извиваться и никуда в результате не приведет. Он уже перестал верить цифрам на километровых указателях, некоторые из которых были сломаны, а другие после падения были небрежно водружены на место и стояли теперь криво, а порой и вниз головой. Страх, что вот именно сейчас, когда работа подходила к концу, ему так и не удастся выбраться из этих гор, охватывал его все чаще, особенно в сумерки.

Две последние ночи они провели в деревнях, где непрерывно выли собаки. Затем наступил рассвет того дня, когда они должны были извлечь последнего солдата. Генерала не оставляло какое-то мрачное предчувствие. Ему казалось, что хотя бы этого солдата следует оставить земле. Он был почти уверен, что она требует такой жертвы после того, как они тревожили ее, немилосердно ковыряясь в ней два года подряд.

Это настолько глубоко засело ему в голову, что если бы он не опасался священника и албанца-эксперта, то нашел бы какой-нибудь предлог, чтобы уехать часом раньше, так и не вскрыв могилу этого альпийского стрелка.

С потерянным видом он смотрел на рабочих, долбивших промерзшую землю. Они все время дышали на руки, пытаясь их отогреть, и он думал, что вот так, этими самыми руками и при помощи этих самых инструментов, они извлекли из земли всю армию.

Последний удар железа по земле прозвучал в его ушах словно выстрел. Немного погодя эксперт прокричал издали: «Метр шестьдесят три. Точно как в списке!»

Мысль о том, что ему следовало быть с землей более щедрым, смешивалась с сожалением, что земле, очевидно, и не нужна была такая милостыня, потому что никогда и ни при каких обстоятельствах она не может оказаться побежденной. Еще покоились у нее на груди десятки ненайденных солдат, и что бы ни произошло, кто бы еще ни пришел их искать, она оставит себе все, что сочтет своим…

Так он пытался успокоить себя, но стоило показаться у дороги дощечке с надписью «Осторожно! Снежные лавины!», и страх тут же вернулся. Ни музыка, лившаяся из автомобильного приемника, ни тем более новости не могли заставить его мозг отбросить прочь совершенно невероятные фантазии. Среди них самой безумной была мысль о том, что его могут заставить капитулировать и сдать армию, собранную им с таким невероятным трудом. И тогда они вдвоем со священником, мрачные бродяги, вновь отправились бы в путь – с холма на холм, из ущелья в ущелье, чтобы вернуть обратно все до одного скелеты туда, откуда они их извлекли.

Он тряхнул головой, чтобы освободиться от этого полубредового состояния. Теперь все уже позади, пробормотал он практически вслух.

Это и в самом деле был последний день, и они спускались вниз. Сухой, без малейших признаков таяния, горный снег понемногу сменялся мягким снегом предгорий, а чуть ниже, в долинах, словно старый знакомый, их встречал дождь.

Скоро он вернется на родину. Останками до завершения всех процедур займутся другие. Его работа заканчивалась, это был последний маршрут. Потом чиновники и бухгалтеры обеих стран будут заседать целыми днями, составляя бумаги и производя вычисления, пока не подготовят заключительный протокол. Тем временем будет организован официальный банкет для представителей обеих сторон, где произнесут короткие официальные речи, и после банкета состоится большая панихида за упокой душ погибших солдат. Агентства новостей сообщат об окончании их миссии, и он снова будет выступать на пресс-конференции перед сотнями нахальных журналистов.

Тем временем никому не известные столяры изготовят тысячи небольших гробов в соответствии с размерами, оговоренными в соглашении. Пункт 17, приложения В и D. Гробы деревянные, двухслойная фанера, 70 на 40 на 30 сантиметров. Окрашенные белой масляной краской. Цифры наносятся черной краской.

А в сарае, там, на убогом пустыре на окраине Тираны, мрачный Харон в своем длинном заплатанном пальто откроет в последний раз толстую тетрадь, подышав на замерзшие пальцы. Мифологический пес будет угрожающе сидеть у входа, в то время как подчиненные Харона аккуратно положат в каждый гроб по нейлоновому мешку. Перемешаются роты, батальоны, полки в бесконечном нагромождении гробов. Затеряется среди отрядов солдат единственная женщина, лишившаяся уже всех женских признаков, потому что, в конце концов, только специалист по анатомии мог бы определить по черепу, был покойник мужчиной или женщиной.

Вереница грузовиков с гробами, сопровождаемая, скорее всего, парой мотоциклов дорожной полиции, направится в порт Дурреса. Там всё перегрузят на теплоход, и теплоход медленно отчалит, чтобы доставить на родину всю эту огромную армию, превратившуюся в несколько тонн фосфора и кальция.

Затем там, на другом берегу, их вновь выгрузят, чтобы отправить каждый гробик по своему адресу. Вероятно, многие семьи будут ждать прибытия останков прямо в порту, там, откуда армия когда-то отправилась в путь, провожаемая цветами, прощальными взмахами рук и слезами на глазах. В контейнерах, зацепленных крюками подъемных кранов, их будут сгружать большими партиями: по двести, по четыреста, а может быть, и целыми батальонами, прямо на землю. А уже оттуда армия исчезнет без следа. Мешки «Олимпии» будут погружены в почтовые вагоны, в грузовики, автобусы, на велосипеды, мотоциклы, в автомобили, лимузины или просто на спины людей, чтобы разъехаться в разные стороны и никогда уже больше не оказаться вместе.

Те, кого так и не нашли, останутся в Албании. Может быть, позднее прибудет какая-нибудь другая делегация и их снова станут искать. Пропавших бесследно было около сорока, с полковником Z. во главе. Новая экспедиция снова пройдет по бесконечным утомительным маршрутам, пока не соберет их всех по одному. Что, интересно, подумает о нем тот офицер, который возглавит делегацию? Будет сваливать на него все свои проблемы, как часто поступают с предшественниками, или смиренно склонит перед ним голову? Осторожно, мысленно обращался генерал к неизвестному ему полковнику или капитану (в конце концов, не станут же они посылать еще одного генерала из-за сорока человек). Осторожно, парень, сорок пропавших без вести могут доставить больше проблем, чем сорокатысячная армия.

Дорога спускалась все ниже и ниже. Кольца ее постепенно расширялись, и генералу показалось, что наконец-то все узлы начали развязываться. В душе у него воцарилось относительное спокойствие.

Пока они спускались, генерал время от времени оборачивался. Горы все больше удалялись. Очертания их становились все менее угрожающими. Генерал глядел на них, словно хотел им сказать: все, больше вы не будете на меня давить. Я вырвался из вашей власти, вырвался. Но потом, когда он задремал в машине, его вдруг охватил смутный страх. Ему почудилось, что горы протягивают к нему свою ледяную руку, чтобы вернуть его в свои ущелья, где ветер воет, словно в аду.

Но он никогда не вернется туда.

Никогда.

Последний приступ страха он испытал как раз в тот момент, когда осознал, что они наконец-то спустились в долину. Рев мотора пробудил его от дремоты, и он с ужасом увидел, что вместо долгожданной долины перед ними высится узкое горное ущелье. Машина, вместо того чтобы катиться под уклон, с натугой ползла вверх, прямо в ущелье. Он хотел уже крикнуть водителю: стой, куда ты нас везешь, ты повернул обратно в горы? Но, взглянув на спокойное лицо священника, сидевшего рядом, сдержался. Застыв, он не сводил глаз с отвесных склонов, обрамлявших ущелье, в которое они въезжали, словно в ворота.

Успокойся, уговаривал он сам себя. На дорогах Албании неожиданные спуски и подъемы – обычное дело.

Когда въехали в ущелье, он убедился, что был прав. Сверху видны были рассыпанные по предгорью дома большого села, в сторону которого машина спускалась теперь с большой скоростью.

И все же этого мгновения между дремотой и пробуждением оказалось достаточно, чтобы молниеносно, как возникают кошмары, нанести генералу последний в его скитаниях удар: горы, которые, казалось, уже отпустили его, оставили в покое, в последний момент, на самой границе, где заканчивалась их власть, решили вернуть его обратно. Возможно, он совершил какую-то ошибку, когда находился среди них, нарушил, вероятно, какие-то вековые традиции. И теперь, чтобы исправить эту ошибку, ему нужно было что-то сделать. Возможно, вернуть часть армии. Или всю найденную армию. Или… или… остаться самому в заложниках, чтобы армию отпустили…

Нервы у меня явно не в порядке, пробормотал он про себя, не сводя глаз с деревенских дымоходов. Он ощутил, что эти печные трубы лучше, чем любое успокоительное, могут принести мир в его душу.

– Деревня, – сказал он священнику, тоже внимательно смотревшему в окно.

– Да. Большое село, – ответил тот. – Кажется, нам придется здесь заночевать.

Они спустились в село, и наступил вечер. Впервые за последние десять дней генерал улыбнулся. Наконец-то все это закончилось. Эту ночь, как и говорил священник, они проведут здесь, а завтра утром отправятся в Тирану. И через несколько дней на родину. Теплая волна радости, пусть еще пока робкой, подкатила к сердцу.

В деревне еще не зажглись огни. Машина проехала по глинистой дороге, за ней бежала ватага ребятишек.

Генерал смотрел сквозь стекло на мелькавшие впереди маленькие ноги, потом обернулся, поглядел на мальчишек, бежавших сзади, и рассмеялся. Он уже давно заметил, что любопытство у детей всегда вызывает именно он, а не священник. Хотя он прекрасно понимал, что причина повышенного внимания – его военная форма, ему было это приятно. Особенно сегодня.

Ощущение величественности, трепыхавшееся еще где-то, попыталось поднять голову.

Шумный кортеж, проехав через все село, остановился перед зданием конторы кооператива. Водитель и албанец-эксперт взбежали по ступенькам. Позади автомобиля остановился грузовик, и рабочие один за другим спрыгнули на землю. Детвора, однако, и на грузовик не обратила никакого внимания. Они заглядывали в окна автомобиля, пытаясь рассмотреть тех двоих, что остались сидеть внутри, но видели только черные неподвижные фигуры. Один из них курил. Красный огонек сигареты – единственное, что можно было разглядеть снаружи. Он время от времени тускло освещал щеки под черным козырьком военной фуражки. Лица малышей, крайне изумленные, все сильнее прижимались к стеклам автомобиля.

– Есть подозрение, что именно в этом селе пропал без вести полковник Z. – произнес священник, перелистывая свой блокнот.

– Возможно, – ответил генерал.

– Нужно будет расспросить о нем, – сказал священник. – Следует что-то предпринять.

Генерал несколько раз подряд затянулся сигаретой.

– Сказать по правде, сегодня я не хочу об этом думать, – медленно проговорил он. – Сегодня я вообще не хочу заниматься никакими поисками. Я благодарю Бога, что вся эта морока наконец закончилась, а вы опять ко мне пристаете.

– Это наш долг, – возразил священник.

– Конечно, конечно, но сейчас я даже думать об этом не хочу. Сегодня великий вечер. Вы меня просто удивляете. Сегодня у нас праздник. Я хочу расслабиться. Ванная с горячей водой. Вот что является главным предметом моих мечтаний сегодня вечером. Пол-армии… полцарства за ванную, – добавил он со смехом.

Настроение у генерала было просто отличное. Ужасные скитания закончились. Нет, не скитания. Это был марш-бросок сквозь тьму и смерть. Как это говорилось в старинной песне швейцарских солдат? «Вся наша жизнь – лишь путь сквозь мрак и зиму».

Генерал потирал руки.

Ему удалось вырваться. Теперь он может издали равнодушно взирать на безжалостные горы.

«Словно одинокая гордая птица…» Он сейчас не мог припомнить прощальную фразу, сказанную той знатной дамой.

Эксперт вышел из здания правления.

– Вы будете ночевать в том доме, вот там, – и показал рукой на небольшой домик с деревянным крыльцом.

Дом был двухэтажный, с двориком, и из окна видно было село. Генерал слышал звон ведра и разговоры женщин, набиравших неподалеку воду из колодца, мычание коров, где-то включили радио, и снова до него донеслись голоса детей, носившихся по площади.

И эта последняя ночь прошла бы так же, как и все остальные, и не случилось бы ничего особенного, о чем можно было бы впоследствии вспомнить, если бы генерал просто подышал вечером этим особым воздухом албанских сел, наполненным легким, почти неуловимым ароматом, который он теперь легко отличил бы от всех прочих. Священник пошел расспрашивать о полковнике Z., а генерал разглядывал из окна женщин, набиравших воду у колодца. Все шло бы как всегда, если бы вдруг издали, откуда-то из центра села, не послышались звуки барабана и скрипки, наполнившие деревенскую ночь чем-то таинственным и прекрасным.

Генерал узнал свадебный барабан. Если бы не конец осени, он скорее решил бы, что удары барабана возвещают о совершенно противоположном печальном событии. Но был конец осени, а он прочитал в книге об Албании, что албанские крестьяне обычно устраивают свадьбы осенью, сразу после завершения уборочных работ. А они вот уже второй год ездили по селам как раз в разгар свадебного сезона. Сейчас уже на носу была зима, и игрались последние свадьбы, которые по тем или иным причинам задержались.

Генералу часто доводилось слушать по ночам, как вдали рокот барабана пробивается сквозь шум дождя и пиликает скрипка, то радостно, то невыразимо печально, как играют обычно в этих краях. Засунув голову под одеяло и все же продолжая слышать эту музыку, генерал думал о том, насколько чужим может быть человек в другой стране. Более чужим, чем деревья, растущие вдоль дороги, хотя они деревья, а не люди. И уж конечно более чужим, чем овцы, пастушьи собаки или телята с колокольчиками на шее, звеневшими по вечерам.

Итак, и этот вечер, хотя в этот вечер и играли свадьбу, прошел бы как любой другой вечер, если бы генерал, подумав все это, просто выслушал бы рассказ священника о том, как тот пытался искать полковника Z., как пошел в клуб и уселся за стол вместе с крестьянами, что ему говорили местные об исчезновении полковника и сколь сомнительным это все ему представлялось. Но последний вечер был необычным вечером, и генерала не слишком интересовало то, что говорил священник.

– Ну хватит уже, – перебил он священника уже в третий раз. – Хватит уже об этом! Нам нужно немного отдохнуть. И немного развлечься… Разве нет?

Священник не ответил. Он сидел с сердитым видом и, похоже, решил рта больше не раскрывать.

– Сегодня такая чудесная ночь. Немного музыки, немного коньяку…

– А куда тут пойдешь? – заговорил в конце концов священник. – Здесь нет никаких заведений, кроме клуба кооператива. Вы же знаете, что у них за клубы.

Но генерал даже не дослушал его до конца. Он сказал нечто такое, что просто изумило священника. Нечто такое, с чем он ни в коем случае не мог согласиться. Впервые за все это время он возражал столь резко. Но генерал в крайне грубой форме дал ему понять, что главный здесь он и что в случае необходимости он может ему просто приказать, как своему подчиненному.

– Мы гордимся своей миссией, не правда ли? Вы сами это столько раз повторяли. Сегодня мы завершили эту… эту святую… миссию. Два года подряд мы надрывались, бродя по этим горам и ущельям. Мы заслужили немного отдыха. Вы, может быть, и не хотите. А я этого хочу. Хочу расслабиться, послушать музыку, сходить в театр. Вы ведь говорили, что их свадьбы похожи на театральные представления, разве нет? Или вы рассказывали только о похоронах? Неважно. Важно то, что я сегодня хочу развлечься. Если бы сегодня были поминки, мы пошли бы на поминки. Разве нет? Кроме того, по вашим словам, албанцы просто патологически гостеприимны, так что в любом случае мы абсолютно ничем не рискуем.

Пока он говорил, священник не сводил с него ледяного взгляда. Генерал говорил без умолку, словно боялся тишины. Но в конце концов тишина все же наступила. Глубокая, как могила.

– Нет, – медленно произнес священник, показав рукой туда, где, как ему казалось, играли свадьбу. – Нам нельзя туда идти. У нас траур. Нельзя об этом забывать.

Не бросай нас. Это был до боли знакомый призыв. Полтора года подряд, то слабее, то сильнее, генерал постоянно слышал этот призыв скелетов. Они хотели, чтобы он оставался рядом с ними. Ради них он на целых два года забыл о нормальной жизни. Стоило ему только попытаться оставить их, хотя бы на несколько часов, как он тут же ощущал их глухое недовольное бормотание. Он был их генералом, но вот именно сегодня он взбунтовался против них.

Последняя мысль его поразила… Генерал поднимает бунт против собственной армии… Всегда происходило как раз наоборот: войска восставали против генерала… Но в этом всеобщем хаосе все было шиворот-навыворот.

Священник так и стоял с вытянутой рукой.

– Я ни о чем не забываю, – проговорил хриплым голосом генерал. – Я просто хочу, чтобы мы немного развеялись.

Не дожидаясь ответа, он надел длинный плащ и вышел.

Священник последовал за ним.