Текст книги "Генерал мёртвой армии"

Глава двадцатая

Свадьбу играли в доме в самом центре села. Еще издали они увидели яркие огни, в свете которых дождь, казалось, шел еще сильнее. Несмотря на непогоду, ворота дома были распахнуты, и на широком крыльце стояли люди. Весь переулок рядом с домом был оживлен, полон шорохов и разных звуков. Они молча шли вдвоем, в длинных черных плащах, и в переулке слышны были их шаги – тяжелая поступь генерала, широко шагавшего, не разбирая дороги, прямо по лужам, и легкая быстрая походка священника.

На мгновение они остановились у входа, где под навесом курили и тихо переговаривались несколько празднично одетых молодых парней. Затем вошли внутрь, генерал первым, священник за ним. В доме было полно женщин и детей, стоял сильный шум. Барабан смолк, и где-то в глубине дома стали слышны голоса мужчин. В прихожей произошла небольшая заминка: кто-то поспешил в комнату и что-то сказал, к ним навстречу вышел старик, явно удивленный. Он приветствовал их, приложив руку к сердцу, и помог им снять плащи, которые повесил рядом с крестьянскими Гунами. Когда они вошли в большую комнату, сопровождаемые хозяином дома, все оживились, стали перешептываться, вытягивать головы – словно по рощице, поросшей яркими цветами, пронесся резкий порыв ветра.

Генерал не ожидал, что это произведет на него такое сильное впечатление. Он настолько растерялся, что поначалу все видел смутно, какое-то мельтешение цветных пятен, словно искры из глаз посыпались после сильной оплеухи.

Кто-то усадил его за стол, что-то сказал ему, и он приветственно покивал головой, пробормотав сквозь зубы несколько слов на родном языке, адресованных неизвестно кому.

Только когда вновь глухо зарокотал барабан и резко взвизгнула скрипка, а гости снова принялись танцевать, он стал понемногу приходить в себя. Затем он услышал звон бокалов, и кто-то рядом сказал на его языке: «Нужно выпить!» Он послушался совета и выпил. Тот же голос принялся что-то объяснять, но генерал был еще не в состоянии четко воспринимать окружающее, он и сам не мог понять, отчего вдруг так растерялся.

Теперь свадьба показалась ему огромным живым существом, которое дышало, двигалось и одурманивало все вокруг своим горячим опьяняющим дыханием.

Лишь спустя некоторое время генерал окончательно пришел в себя. Тут только он заметил мальчишек, не сводивших с него восторженных глаз. Они наклонялись друг к другу, показывая пальцами в его сторону, и что-то пересчитывали, наверное золотые пуговицы мундира или нашивки, потом переговаривались, покачивая головами и, похоже, не соглашаясь друг с другом.

Затем генерал разглядел и все остальное. Он увидел стариков с огромными усами, сидевших, скрестив ноги, на небольшом возвышении вдоль стены, они степенно беседовали, посасывая длинные трубки; невесту в белом, очаровательно разрумянившуюся от смущения; мечущегося туда-сюда вспотевшего жениха; сбившихся в кучки девушек, хихикающих и шепчущихся по углам, словно ничего другого они и не умели, кроме как хихикать и перешептываться; молодых парней, с деланой серьезностью затягивающихся сигаретным дымом; потных чернявых музыкантов; непрерывно снующих из комнаты в комнату озабоченных женщин и, наконец, одетых в черное молчаливых старух с изможденными иконописными лицами.

Затем генерал стал следить за ловкими движениями ног, бьющих пятками об пол, шуршанием многочисленных складок белоснежных мужских фустанелл[8]8
  Часть национального костюма в Южной Албании, напоминающая юбку.


[Закрыть], абсолютно белых, как снег в Альпах, откуда он только что спустился, за длинными цветистыми тостами, которые, если их перевести, не имели никакого смысла; стал вслушиваться в суровые мужские песни, напоминавшие о внезапно наступающих в горах сумерках, в протяжные и жалобные женские песни, которые, казалось, опирались на могучие плечи мужских песен и шли рядом с ними, скромно потупив глаза.

Генерал разглядывал происходившее вокруг и ни о чем не думал. Только пил ракию и все время улыбался, сам не понимая, кому и чему улыбается.

Я не знаю, из какой ты армии, потому что я никогда не разбиралась в военной одежде, а теперь я уже слишком стара, чтобы научиться этому, но ты иностранец, один из тех, что приходили нас убивать, это видно издалека. По знакам, которые ты носишь, видно, что ты большой специалист в проклятом ремесле завоевателя, и ты один из тех, что превратили меня в получеловека, в больную, выжившую из ума старуху, которая приходит на чужую свадьбу и сидит в углу, беззвучно бормоча что-то про себя, словно тронутая. Никто не слышит, что я тут бормочу, потому что у всех большая радость, и я, убогая, не хочу портить другим веселье. И потому, что я не хочу портить им веселье, я и сижу здесь в углу и шевелю губами, тихо проклиная тебя, совсем тихо, чтобы никто не услышал. Я не могу понять, как посмел ты прийти на эту свадьбу, как тебя только ноги принесли. Сидишь тут за столом и улыбаешься как придурок. Вставай сейчас же, надевай свой плащ и убирайся в дождь, туда, откуда пришел. Неужели ты не понимаешь, что ты здесь совершенно лишний, будь ты проклят?!

Женщины продолжали петь. Генерал почувствовал, как в груди у него разливается тепло. Ему казалось, что он купается в потоке огней и звуков. И эти огни и звуки, словно изливавшиеся на него из горячего источника, смывали с его тела могильный тлен, запах разложения и смерти.

Теперь, когда его смущение прошло, генерал оживился. Ему хотелось общаться, произносить красивые фразы, выслушивать такие же в ответ. Он поискал глазами священника. Тот сидел напротив него за столом, напряженно уставившись в одну точку.

Генерал наклонился к нему, чтобы поговорить.

– Видите, как здесь хорошо?

Священник промолчал.

Генерал напрягся. Он чувствовал, что время от времени в него впиваются, словно бесшумные стрелы, взгляды окружающих. Они вонзались повсюду, чаще всего в знаки различия и редко, очень редко, прямо ему в глаза. Темные и тяжелые стрелы мужчин и легкие, быстрые и неуверенные женские стрелы.

«Словно раненая, но гордая птица, полетишь ты…»

– Ведь хорошо, правда? – вновь заговорил он со священником. Но священник опять ничего ему не ответил. Он быстро взглянул, словно говоря «возможно», и отвел глаза.

– Эти люди нас уважают, – сказал генерал. – Это совершенно очевидно.

– Смерть уважают везде.

– Смерть… Не думаю, что она отпечаталась у нас на лице, – проговорил генерал. Он хотел улыбнуться, но у него не получилось. – Война давно уже закончилась, – продолжал он. – Кто старое помянет… Я уверен, что никто на этой свадьбе не видит в нас врагов. Посмотрите, как все веселятся.

Священник промолчал. Генерал решил больше не заговаривать с ним, но постоянно цеплялся взглядом за какие-то детали его черного одеяния.

Похоже, священник чувствует себя здесь совершенно лишним, подумал он. А он сам, лишний он здесь или нет? Это был очень сложный вопрос. Но теперь что сделано, то сделано. Мы уже тут. Лишние мы тут или нет, уйти будет чрезвычайно трудно. Легче отступать под пулеметным огнем, чем встать сейчас и уйти с этой свадьбы.

Ты и сам понимаешь, что ты здесь лишний. Ты чувствуешь, что кто-то здесь, на свадьбе, проклинает тебя, потому что проклятие матери – самое страшное из всех проклятий. И хотя тебя приняли с почетом, ты понимаешь, что не нужно было приходить сюда. Ты пытаешься это скрыть, но не выходит. У тебя дрожит рука, когда ты поднимаешь рюмку с ракией, и перед твоими глазами проходят жуткие видения.

Снова зарокотал барабан. Зарыдала гэрнета[9]9
  Народный духовой музыкальный инструмент типа кларнета.


[Закрыть]. Ей вторили скрипки. Пришли еще несколько запоздавших гостей в мокрых насквозь гунах. Из-за разлива реки у них весь вечер пошел насмарку. Они обнялись со всеми по очереди и уселись за стол.

Похоже, свадьба для них – нечто святое, подумал генерал, иначе они не стали бы добираться сюда в такое ненастье. Дождь как из ведра. Как раз такие и заливают плохо выкопанные могилы.

Говорят, ты собираешь своих мертвых земляков. Может, ты и многих уже собрал, и соберешь еще больше, может, ты даже всех соберешь, но знай, что одного тебе ни за что не найти, никогда, во веки веков, так же как мне не увидеть во веки веков мою дочку и моего мужа, осталась я одна-одинешенька. Как бы мне хотелось рассказать тебе о том, кого ты никогда не найдешь, но я не стану, потому что я не такая гадюка, чтобы отравить праздник людям. Ведь она была моей доченькой, а я была ее мамой. Как говорили старики, стала матерью, не наплачешься… Обо мне сказано, слышишь, проклятый. Ну и дождь лил той ночью, прямо как сегодня. Все было залито водой. Яму невозможно было вырыть – она сразу наполнялась водой, совершенно черной водой, затхлой, словно вытекавшей из самой ночи. И все же я вырыла яму. Но я тебе об этом не расскажу, нет.

Генерал закурил сигарету, и, на удивление, сигарета показалась ему крохотной и беспомощной по сравнению с огромными вересковыми трубками, длинными и черными, которые держали в своих морщинистых руках старики. Они затягивались после каждой фразы, словно поддерживая с их помощью степенный ритм беседы.

Хозяин дома, тот самый старик, который встретил их в самом начале, подошел и сел рядом с генералом, в руках у него была такая же трубка, как и у всех остальных стариков. На груди у него на черном сукне блестела желтая медаль. Генерал часто видел такие медали у крестьян, и за каждой такой медалью ему чудилось бледное лицо убитого солдата из его армии. Он улыбнулся старику, морщинистое лицо которого напоминало потрескавшийся ствол дерева. Человек, сидевший рядом с ним, тот, который велел ему в самом начале поднять бокал, перевел ему первые слова старика. Хозяин дома просил извинения, что не может уделить ему должного внимания, потому что не все гости еще пришли и ему полагается встретить всех.

Генерал, кивая, проговорил несколько раз: «Конечно, конечно» и «Благодарю вас». Старик помолчал и неторопливо затянулся своей трубкой. Затем спокойно спросил его:

– Из каких мест к нам?

Генерал ответил.

Старик задумчиво кивнул, и генерал понял, что тот никогда не слышал о его родном городе, хотя это был большой и известный город.

– А жена, дети у тебя есть? – снова спросил его старик.

Генерал ответил, и старик сказал:

– Дай бог им здоровья, и жене, и детям.

Он снова затянулся трубкой, и на лбу у него появились глубокие морщины. Казалось, он собирался что-то сказать. Генерал испугался, что старик заговорит как раз о том, о чем он меньше всего хотел здесь услышать.

– Я знаю, зачем ты приехал, – сказал старик совершенно спокойно, и генералу словно нож всадили в сердце. С того самого момента, как он пришел на эту свадьбу, он старался забыть, зачем он здесь, потому что ему казалось, что тогда и другие об этом забудут. Он хотел бы оказаться здесь сегодня в качестве простого туриста, интересующегося обычаями древнего народа, чтобы потом вечерами рассказывать о них друзьям. Но вот, в конце концов, начался этот чертов разговор, и генерал впервые пожалел, что пришел на эту свадьбу. – Да, – продолжал старик. – Это хорошо, что ты собираешь убитых солдат, потому что каждый раб Божий должен покоиться у себя на родине.

Генерал молча кивнул в знак согласия.

Старик выбил трубку и задумался, не сводя глаз с пепельницы.

– С погодой тебе не повезло, – сказал он.

Генерал снова кивнул, соглашаясь.

Старик глубоко вздохнул.

– Как говорится, дождь и смерть найдешь где угодно…

Генералу показалось, что в последней фразе заключен какой-то таинственный смысл, которого он не уловил, но он не осмелился попросить, чтобы ему перевели ее еще раз.

Старик тяжело поднялся и извинился, что ему нужно встречать и провожать к столу других гостей.

Генерал с облегчением выпил. Настроение у него опять поднялось. Опасность провокации миновала, теперь он мог беззаботно сидеть и пить сколько душе угодно.

– Видите? – снова спросил он священника. Язык у генерала начал слегка заплетаться. – Они нас уважают. Я же говорил, кто старое помянет… Что вы сказали?

– Я сказал, что в таких ситуациях нелегко разобрать, где заканчивается обычай, а где начинается уважение, – ответил ему священник.

– Генералов всегда уважают. – Генерал выпил еще рюмку. – Знаете, что я подумал? – он наклонился к священнику, глаза его при этом лукаво блеснули. – Мне хочется встать и потанцевать.

Священник был поражен.

– Вы это серьезно?

– А почему бы и нет?

Священник, помрачнев, покачал головой.

– Я вас сегодня просто не понимаю.

Генерал разозлился.

– Хватит меня опекать, я не ребенок. Оставьте меня в покое, черт вас побери. Я не хочу, чтобы кто-то мною командовал. Хочу развлекаться.

– Потише, – сказал священник. – Нас услышат.

– Почему за генералами все время кто-то следит? Когда наконец прекратится эта отвратительная практика?

Священник взялся рукой за лоб, словно говоря: этого только не хватало.

– Пойду танцевать, и точка.

– Но вы же не умеете, вы будете выглядеть смешным.

– Я не буду выглядеть смешным. Танцы у них простые. И потом, перед кем я могу выглядеть смешным – перед этими крестьянами?

Священник снова схватился рукой за голову.

Мне сказали, что сегодня в клубе ты расспрашивал именно о нем. Похоже, ты давно его ищешь и не можешь найти. Почему же ты так долго ищешь этого проклятого полковника? Может, он был твоим другом? Ну конечно, он был твоим другом, раз ты его так упорно ищешь. Вечером в селе расспросили всех до единого, ведь все знают, что он гниет в земле где-то тут, рядом, но никто и представить не может, где именно. Ты уедешь отсюда без своего друга, твоего проклятого друга, сломавшего мне всю жизнь. И убирайся отсюда как можно скорее, потому что и ты тоже проклят, как и он. Теперь ты сидишь смирный, как ягненок, и улыбаешься, глядя на танцующих, но я-то знаю, что у тебя на уме. Ты думаешь, придет день, и ты ворвешься в наши края со своей армией, и камня на камне не оставишь, и все сожжешь, и всех убьешь, как это делали твои друзья. Не нужно было тебе приходить на эту свадьбу. Почему у тебя не ослабли колени, когда ты отправлялся сюда? Хотя бы из-за меня, из-за выжившей из ума старухи, из-за меня, горемычной. Но что это? Ты собираешься танцевать? Ты осмелился идти танцевать? Ты улыбаешься? Ты встаешь?! И никто тебя не останавливает?! Прогоните его! Что же вы делаете! Это уж слишком! Грех-то какой!

Пушечным громом ударил барабан. Зарыдала гэрнета, ей вторили тонкими женскими голосами скрипки. Посреди комнаты вспыхнул и начал разгораться танец, сначала танцевали двое, потом трое, потом вся свадьба пустилась в пляс.

Генерал взглянул на танцующих. Потом на священника. Потом снова на танцующих. Снова на священника. На танцующих. На священника. На танцующих. Но…

Генерал поднялся. Теперь уж чему быть, того не миновать. Он стоял, словно оцепенев, собираясь войти в круг танцующих. Ему показалось, что этот круг – пламя огромного костра. Два-три раза он протягивал руки и тут же отдергивал их, словно обжегшись. Танец волчком кружился перед ним. Старик хозяин падал на колени, вскакивал, топал ногой, словно говоря «вот так и никак иначе», размахивал белым платком, отрываясь от своего партнера, крутился и приседал, и казалось, что он вот-вот упадет на землю, словно скошенный острым серпом, затем снова поднимался и снова падал, как от удара молнии, и снова мгновенно воскресал среди раскатов грома. Барабан гремел все яростнее, голос гэрнеты накатывался волнами, будто сдавленно рыдал какой-то великан, и струны скрипок ожили и извивались, как змеи. Ритм барабана все убыстрялся, и теперь сквозь плач скрипок казалось, что начался камнепад в гулкой пещере. Генерал продолжал стоять. У него закружилась голова от этого сумасшедшего волчка, опасного и сверкающего. Он не понял, как долго это все продолжалось. Будто в тумане он увидел на одно мгновение мокрые от пота лица музыкантов, горло гэрнеты, поднимавшееся и опускавшееся в дыму подобно стволу зенитки, закрытые в экстазе глаза танцоров. Потом вдруг барабан смолк, струны скрипок замерли, и все было чудесно, и все это продолжалось бы прекрасно до полуночи, а то и до рассвета, но именно в тот момент, когда все возвращались на свои места, раздался стон. Генерала будто кольнуло что-то. На свадьбе было очень шумно, но, как ни странно, все услышали этот стон. Никто и представить себе не мог, что стон старой Ницы может оказаться таким громким.

– Ой-ой-ой, – причитала она тонким голосом. В воцарившейся вдруг глубокой тишине прекрасно слышен был не только ее плач, но даже ее прерывистое дыхание. Но тишина продолжалась всего одно мгновение. Генерал увидел, как в тот же миг к старухе кинулись люди, там началась суматоха; кто-то выкрикнул что-то, а потом, похоже, эта несчастная старуха, заголосившая вдруг непонятно почему, успокоилась.

Если бы старуха и в самом деле успокоилась, как решил генерал и окружавшие ее люди, все было бы в порядке и, возможно, генерал досидел бы там до полуночи, а то и до рассвета, но дряхлая Ница снова зарыдала. Похоже, никто не мог ее успокоить, но мало этого; она вскрикнула, стоявшие вокруг громко заговорили, и вновь ее вопль заглушил все голоса, и веселье разом оборвалось, словно ножом отрезало. К старой Нице бросились еще люди, мужчины и женщины, и генералу показалось, что чем больше людей собиралось вокруг нее, тем громче она рыдала. Музыканты начали было играть, но старуха заголосила еще сильнее, и инструменты смолкли, словно испугавшись. Генерал увидел, что толпа вокруг нее качнулась, словно что-то ее толкнуло изнутри, и в конце концов старуха вырвалась из нее и очутилась прямо перед ним. Только сейчас он увидел ее изможденное желтое лицо, полные слез вытаращенные глаза, высохшее тело. Что с ней, что ей нужно, почему она плачет? – спрашивал внезапно протрезвевший генерал. Но никто ему не ответил. Люди бросились к старухе, две женщины взяли ее под руки и хотели ее по-хорошему увести, но она закричала, вырвалась и подошла прямо к генералу. Он увидел ее искаженное ненавистью лицо, не понимая, что происходит. Она что-то кричала, отчаянно жестикулировала, вопила прямо ему в лицо, а он стоял перед ней, бледный как воск. Это продолжалось всего лишь какое-то мгновение, затем старуху оттащили от него. Она вновь вырвалась, но в этот раз, вместо того чтобы приблизиться к генералу, бросилась к двери и выбежала наружу.

После ее ухода генерал продолжал стоять столбом, и ему так и не перевели слова старой женщины – никто не подозревал, что священник понимает по-албански. Все столпились вокруг плачущей невесты и побледневшей, торопливо крестящейся хозяйки дома.

– Я вам сразу сказал, – проговорил священник, оказавшийся рядом с генералом. – Не нужно нам было приходить сюда.

– Что случилось? – спросил генерал.

– Сейчас не время. Потом.

– Вы были правы, – сказал генерал. – Я переборщил.

Толпа, казавшаяся вначале многоцветной шумной рощей, превратилась вдруг в суровый зимний лес. Качнулись головы, плечи, руки, тонкие пальцы – словно сухие голые ветки под хлынувшим проливным дождем, а затем над всем этим с резким птичьим криком вспорхнула тревога.

– Что им нужно, зачем они приходят на наши свадьбы? – спросил кто-то из молодых парней.

– Тсс, говори тише, неудобно.

– Что неудобно? – вмешался другой. – У них хватает наглости даже танцевать.

– Мы не можем их прогнать. Таков обычай предков.

– Какой обычай? А что по поводу бедолаги Ницы говорит обычай предков?

– Тише, а то услышат.

– Не бойся, – вступил в беседу еще один, – даже если бы они знали албанский, они не поняли бы, о чем она плакала.

Генерал со священником ничего этого не слышали. Они только обводили взглядами лица окружающих. Генерал быстро отвел глаза от мужчин и молодых парней и уставился на лица старух, которые стояли, завернувшись в огромные черные платки, словно хор из древней трагедии.

Генералу стало страшно. Он уже раскаивался, что пришел сюда. Забыть прошлое не так-то просто, а албанцы мстительны. Ради чего он сюда пришел? Что за идиотская прихоть? До сих пор все шло хорошо. Он ездил куда угодно, сопровождаемый местными жителями и под защитой закона. А сегодня вечером он вдруг безумно расхрабрился. Здесь он уже был без охраны, и никакие законы его не защищали. Здесь могло случиться все что угодно, и никто не нес за это никакой ответственности.

– Уходим, – сказал он неожиданно. – Уходим немедленно.

– Да, да, – согласился священник. – Уходим. Они нас жестоко оскорбили. Эта старуха ругала нас последними словами.

– Тогда перед уходом мы должны им ответить. Что сказала эта старуха?

Священник помедлил, подбирая слова, но тут к ним подошел хозяин дома.

– Оставайтесь, – он жестом пригласил их к столу. Затем подал знак женщинам, и те принесли новую порцию ракии и закусок. Генерал со священником переглянулись, затем посмотрели на хозяина дома. – Всякое бывает, – сказал старик, – но вы оставайтесь. Садитесь.

Они сели. Так, им казалось, они привлекали меньше внимания.

В большой комнате более или менее восстановился порядок, и все снова рассаживались за столы. Рядом с генералом сел человек, который пытался переводить ему тосты.

Он объяснил, что старая Ница – выжившая из ума старуха, оставшаяся одна-одинешенька на белом свете, потому что во время войны карательный батальон полковника Z. повесил ее мужа. Потом он рассказал, что полковник забрал ее дочь к себе в палатку и что, выйдя оттуда рано утром, четырнадцатилетняя девочка утопилась в колодце. И как раз на следующую ночь полковник пропал. Говорили, что вечером он снова пошел в дом Ницы, поскольку не знал, что девушка умерла, а охрана дожидалась его снаружи. Он долго не возвращался, слишком долго, но у охраны был приказ ждать до самого рассвета. Утром в доме никого не оказалось, и никто не знал, куда делся полковник Z. Кто-то уверял, что его срочно вызвали в Тирану, разное рассказывали, а вот офицеры его батальона хранили молчание, и на следующий день батальон отправился дальше.

Все это он рассказал сбивчиво, путано, обрывками фраз, которые отзывались в голове у генерала словно удары молота.

Тем временем музыка заиграла вновь, но довольно долго никто не выходил танцевать. Потом вышли женщины, и каждому казалось, что все остальные, кроме него самого, уже позабыли о старой Нице. Генерал сидел за столом, словно окаменев, он был не в состоянии ни о чем думать. Глаза его встретились с глазами священника.

– Что сказала эта старуха? – спросил генерал.

Священник пристально посмотрел на него своими серыми глазами, и генералу стало не по себе.

– Она сказала, помимо прочего, что вы друг полковника Z. и что она вас ненавидит.

– Я друг полковника Z.?

– Да, именно так она и сказала.

– Но почему? Может, из-за того, что мы вечером расспрашивали о полковнике? – проговорил генерал задумчиво, словно разговаривая с самим собой.

– Возможно, – сухо ответил священник.

Генерал еще больше помрачнел. Он больше ничего не видел и не слышал вокруг.

– Я сейчас встану, – проговорил он неожиданно, – встану и скажу им всем, что я не друг полковника Z. и что мне, как военному, неприятно даже упоминание о нем.

– А для чего вам это нужно? Чтобы доставить удовольствие этим крестьянам?

– Нет, – сказал генерал. – Я должен сделать это, чтобы защитить доброе имя и честь нашей армии.

– Неужели доброе имя нашей армии могла запятнать своей руганью какая-то старуха албанка?

– Я хочу объяснить, что не все наши офицеры докатились до того, что их убивали женщины.

Священник нахмурился.

– Мы здесь не для того, чтобы судить, – медленно проговорил он. – Судить может только Он, там, на небе.

– Они думают, что я и в самом деле его друг, – продолжал генерал. – Вы что, не видите, как они на нас смотрят? Оглянитесь вокруг. Посмотрите им в глаза.

– Вы боитесь? – спросил священник.

Генерал сердито взглянул на него. Он хотел ответить что-то резкое, но тут загремел барабан, и слова замерли у него на устах.

Генералу и в самом деле стало страшно. Слишком далеко завело его сегодня сумасбродство. Теперь нужно было осторожно отступать. Нужно чем-нибудь смягчить эту озверевшую толпу. Ему следовало немедленно дистанцироваться от полковника Z. Нужно было стряхнуть полковника Z., как стряхивают с каблука прилипший комок грязи.

Казалось бы, все действительно успокоилось, но это было лишь поверхностное впечатление. Он чувствовал, что внутри свадьбы что-то назревает. Люди искоса переглядывались, перешептывались. Кроме того, у входа, рядом с пальто и Гунами, на вбитых в стену гвоздях висели рядами ружья гостей. Священник рассказывал ему, что на албанских свадьбах часто случались убийства.

Нужно было что-то предпринять, пока не поздно. Если они просто так начнут уходить со свадьбы, того и жди, что какой-нибудь пьяный выстрелит им в спину. От собаки нельзя убегать, это ее только возбуждает, она непременно набросится. Отступать надо осторожно.

Генерал посмотрел вокруг мутными глазами, вновь окинул взглядом толпу, всех этих людей, двигавшихся, танцевавших, смеявшихся; увидел старух, сидевших рядком все так же неподвижно, с отрешенными суровыми лицами, вечный хор в не менявшихся веками декорациях, устало опустил голову и не произнес больше ни слова.

Барабан продолжал глухо рокотать, гэрнета хрипло плакала, тосковала и пронзала свадьбу насквозь. Мужчины за столом затянули песню, и генерал опять ощутил, как мрак накатывается на горы, и вновь услышал грустную, с опущенной головой, песню женщин, которая опиралась на мужскую песню, и у нее время от времени перехватывало дух, как перехватывает дыхание у женщины, когда ее обнимает мужчина.

– По-моему, пора уходить, – сказал генерал.

Священник кивнул.

– Самое время, – сказал он.

– Давайте встанем осторожно.

– Очень осторожно.

– Главное, не привлекать к себе внимания.

– Вы первый вставайте. Я пойду за вами.

– Главное, сделать все незаметно.

Приближалась полночь, свадьба была в разгаре, и все уже, вероятно, успели забыть о старой Нице, когда она вернулась. Она появилась как раз в тот момент, когда генерал со священником решили подняться из-за стола. Наверное, из всех, кто был в этот момент в доме, генерал первым ощутил ее присутствие. Он почуял ее, как старый охотник чует тигра в джунглях. Когда у дверей произошло какое-то движение, люди стали перешептываться и засуетились, все его существо закричало «пришла», и он понял, что побледнел. На этот раз старая Ница не плакала, никто не слышал ее голоса, но все почувствовали, что она там, за дверью. Музыка продолжала играть, но никто ее не слушал. Все столпились у входа. Непонятно, каким образом Нице удалось пройти внутрь. То ли вид у нее был такой, что перед ней все расступались, то ли мольбы ее подействовали, но, как бы то ни было, она вошла в комнату, и тут все невольно вскрикнули. Она была мокрой насквозь, вся в грязи, с совершенно белым, как у покойника, лицом, а в руках держала мешок.

Генерал на ватных ногах встал, потому что почувствовал: женщина ищет именно его. Он сам пошел навстречу ей, словно зверь, который, заслышав издали рев своего врага, загипнотизированный им, не убегает, а идет сам ему навстречу.

Люди столпились вокруг, не зная, что делать. Казалось, все потеряли способность думать. Старая Ница стояла неподвижно, глядя на генерала блуждающим взглядом, будто смотрела не на него, а на его тень. Сквозь приступ кашля она проговорила несколько слов, из которых он понял только слово «смерть».

– Переведите мне! – закричал генерал, словно звал на помощь. Но никто не стал ему переводить. Генерал огляделся вокруг и натолкнулся на взгляд священника. Священник подошел к нему.

– Она говорит, что когда-то убила старшего офицера из наших, и спрашивает, не вы ли тот генерал, который собирает останки военных, – перевел священник.

– Да, госпожа, – еле слышно ответил генерал. Он собрал все свои силы, чтобы не опустить перед ней голову.

Тогда старая Ница сказала еще что-то, но священник не успел перевести, поскольку ее последние слова утонули в поднявшемся шуме, и, прежде чем кто-нибудь успел ее остановить, она под женские вопли бросила на пол, прямо под ноги генералу, мешок, который принесла на спине. Священнику уже и не нужно было ничего объяснять, потому что и так все было ясно. Генерал переводил блуждающий взгляд со старухи на мешок, и не могло быть в мире ничего ужаснее этого мешка, с глухим стуком упавшего на пол, мешка, облепленного крупными комьями черной грязи. Охваченные ужасом женщины отпрянули в стороны, закрывая лица руками, а старухи крестились и потрясенно перешептывались:

– Она похоронила его у собственного порога.

– Эх, Ница, горемыка ты наша! – выкрикнул кто-то.

Старуха повернулась и ушла, как была – мокрая насквозь и перемазанная в грязи, и никто теперь и не подумал ее останавливать, поскольку то, что должно было произойти, уже произошло.

Генерал не мог отвести взгляда от мешка, и у него заложило уши от шума, воплей ужаса и охватившего его страха. Он даже не задумался, почему вдруг стало тихо, а может быть, тихо и не стало, просто ему так показалось. Под ногами у него и у всех гостей зловеще чернел старый мешок, весь в заплатках, на которые он, как это ни странно, почему-то обратил внимание. Кто-то должен его взять, подумал он в оцепенении. И тогда в гнетущей тишине он медленно нагнулся и дрожащими руками поднял перепачканный грязью мешок. Затем неловким движением взвалил мешок на спину и вышел на улицу, под дождь, напряженно согнувшись, словно на плечи ему легла тяжесть стыда и горя всего человечества. Священник последовал за ним.

Позади кто-то зарыдал во весь голос.